Вольховский, Владимир Дмитриевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Владимир Дмитриевич Вольховский

Вольховский в 1830-е
Дата рождения

1798(1798)

Место рождения

Полтавская губерния,
Российская империя

Дата смерти

7 марта 1841(1841-03-07)

Место смерти

село Каменка,
Изюмский уезд,
Харьковская губерния,
Российская империя

Принадлежность

Российская империя Российская империя

Годы службы

1817—1839

Звание

генерал-майор

Сражения/войны

Русско-персидская война (1826—1828),
Русско-турецкая война (1828—1829),
Кавказская война,
Подавление Польского восстания (1830—1831)

Награды и премии
отечественные
иностранные

Влади́мир Дми́триевич Вольхо́вский (Вальхо́вский; 1798, Полтавская губерния — 7 марта 1841, село Каменка, Изюмский уезд, Харьковская губерния) — генерал-майор, лицеист первого выпуска, капитан Гвардейского генерального штаба.





Биография

Из малороссийской шляхты. Воспитывался в Московском университетском пансионе, откуда как отличный ученик в 1811 году был переведён в Царскосельский лицей. В Лицее получил прозвище «Sapientia» (мудрость) за то, что, как вспоминал И. В. Малиновский «нередко двумя, тремя словами он останавливал тех из запальчивых своих однокашников, на которых иногда ни страх, ни убеждения не действовали». Второе прозвище — «Суворочка» он получил потому, что при внешней хрупкости и небольшом росте обладал сильным характером и несгибаемой волей, вёл спартанский образ жизни, напоминая этим Суворова. Жил в комнате № 11, окно которой выходило на Большой (Екатерининский) дворец. А. С. Пушкин упомянул его в своём знаменитом послании к лицеистам[1]:

«Спартанскою душой пленяя нас,
Воспитанный суровою Минервой,
Пускай опять Вальховский сядет первый,
Последним я, иль Брогльо, иль Данзас.»

Выпущен прапорщиком в гвардию 10 июня 1817 года с первой золотой медалью. После дополнительного экзамена по военным наукам утверждён офицером Гвардейского генерального штаба и назначен состоять при Гвардейском корпусе — 13 июня 1817, подпоручик — 30 июля 1818, поручик — 30 июля 1819, командирован в Бухару с миссией Негри — 24 июля 1820, находился там с 10 октября 1820 до 12 мая 1821, произвёл съёмку маршрутной карты от Оренбурга до Бухары и обратно до крепости Орской; штабс-капитан — 2 августа 1822, командирован в Отдельный Оренбургский корпус по особым поручениям — 24 января 1824, на военно-топографическом обозрении Киргиз-Кайсацкой степи с 24 февраля по 29 марта 1824, капитан — 29 марта 1825, назначен в экспедицию для обозрения пространств между Каспийским и Аральским морями (27 августа 1825).

Член преддекабристской организации «Священная артель», Союза спасения (с лета 1817) и Союза благоденствия, в 1823 году участвовал в совещаниях у Ивана Пущина и других членов тайного общества. По совету начальника Главного штаба Ивана Дибича, всё это оставлено без дальнейшего действия.

Переведён на Кавказ состоять при Паскевиче — 1 сентября 1826, участник русско-персидской войны 1826—1828, командирован в Тегеран за контрибуцией — 2 декабря 1827 по 3 марта 1828, полковник — 4 марта 1828, обер-квартирмейстер Отдельного кавказского корпуса — 13 марта 1828, участник русско-турецкой войны 1828—1829, по окончании прибыл в Петербург, где 22 ноября 1830 года назначен генеральным консулом в Египет, но в связи с польским восстанием 1830—1831 временно откомандирован к 6 пехотный корпус в действующую армию. Контужен 13.02.1831 на Гроховских полях под Варшавой.

Генерал-майор — 3 июня 1831, вновь назначен обер-квартирмейстером Отдельного Кавказского корпуса — 13.9.1831, исполняющим должность начальника штаба корпуса — 17.11.1832 (с 11.7 по 15.10.1832 был в четырёх экспедициях), во время отсутствия командующего Отдельного Кавказским корпусом Г. В. Розена управлял Закавказским краем — с 21.1 по 4.4.1835, с 4.4 по 11.7.1835 — в экспедиции по занятию мыса Адлер.

На Кавказе Вольховский «сильно пошёл в гору», но с приездом туда в 1837 году императора Николай I «счастье его оставило». Император нашел много злоупотреблений при управлении бароном Розеном, с зятя его князя А. Л. Дадианова публично были сорваны флигель-адъютантские аксельбанты. Вольховский лишился места начальника штаба и назначен командиром 1-й бригады 3-й пехотной дивизии (в Динабурге) — 9.11.1837.

По словам Сафоновича, «это был жестокий для него удар и совершенно царская немилость. Он приехал в Петербург, чтобы похлопотать и оправдаться, но генерал А. И. Чернышёв объявил ему, что государь и имени его слышать не хочет. В бытность его в Петербурге он иногда заходил ко мне, всегда также скромный, застенчивый и скучный»[2]. В советское время немилость блистательно начавшего карьеру Вольховского было принято объяснять его декабристским прошлым и происками неприязненно относившегося к нему князя Паскевича[3].

Вольховский вышел в отставку 16 февраля 1839 года и удалился в Каменку, чтобы наладить усадебное хозяйство. Умер от тифа через два года; похоронен там же в ограде церкви.

Семья

Женился 23 февраля 1834 года в Ревели на Марии Васильевне Малиновской (1809—09.09.1899), дочери директора лицея; за невестой было дано в приданое село Каменка (Стратилатовка) Изюмского уезда. Сообщая о свадьбе, О. С. Павлищева писала матери: «Малиновская делает прекрасную партию, она вполне её заслуживает; это новость меня обрадовала, родители в восторге, какое счастье видеть её так хорошо устроенной»[4]. Е. А. Энгельгардт 5 ноября 1834 года писал Вольховскому по поводу его предстоящей женитьбы[5]:
Доброе дело, брат Суворчик. Выбор твой хорош во всяком отношении, она роду-племени доброго, взросла в тишине, привыкла отказывать себе во всем, что может называться прихотью; она одарена талантами необыкновенными, и — лицейского поля ягодка! Что же тут еще прибавить?

В 1836 году у Вольховских родилась дочь Анна (в замужестве Носова), в 1840 году — сын Владимир. До 1838 года чета Вольховских воспитывала также первенца А. Е. Розена, племянника Евгения, которого его матери запрещено было взять с собой в Сибирь. Выйдя замуж по любви, Мария Васильевна только семь лет прожила в счастливом браке. Оставшись вдовой, она «обрезала свои великолепные косы и положила в гроб мужа. Надела старческий чепчик и 58 лет прожила безупречную вдовой». Её племянники так её характеризовали: «Это была чудная личность, всеми глубоко уважаемая, кто её знал. Великолепно образованная, умная, сердечная. Как свет ни зол, но об этой святой женщине никогда никто не мог ничего сказать...»[6].

Награды

Отечественные
Иностранные

Напишите отзыв о статье "Вольховский, Владимир Дмитриевич"

Примечания

  1. Сергеев С. В., Долгов Е. И. «Военные топографы Русской армии». — М.: СиДиПресс, 2001 г., С. 476. — ISBN 5-8443-0006-8
  2. Воспоминания Валериана Ивановича Сафоновича// Русский Архив. — 1901.— Выпуски 1-4. — С. 179.
  3. В. В. Вересаев. Спутники Пушкина. Т. 2. М., 1993. С. 491-494.
  4. Письма О. С. Павлищевой к мужу и отцу. 1831—1837. Т.2. — СПб.: Изд-во «Пушкинский фонд», 1994. - С.198.
  5. Н. Гастфрейнд. Товарище Пушкина по имп. Царскосельскому лицею. Материалы для словаря лицеистов 1-го курса 1811 – 1817 гг. — СПб., 1912—1913. — Т. 103. — С.1.
  6. Н. Гастфрейнд. Товарище Пушкина по имп. Царскосельскому лицею. Материалы для словаря лицеистов 1-го курса 1811 – 1817 гг. — СПб., 1912—1913. — Т. 1. — С. 179.

Источники

  • ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 240.
  • Малиновский И. В. О жизни генерал-майора Вольховского. — Х.: ХГВ, 1844.
  • Мясоедова Н. Е. [feb-web.ru/feb/pushkin/serial/v96/v96-172-.htm Друг Пушкина — В. Дм. Вольховский]. — 1996.
  • Торнау Ф. Ф. [elcocheingles.com/Memories/Texts/Tornow/Kavkaz-3.htm Записки русского офицера]. — М.: АИРО-ХХ, 2002.
  • Фомичёв С. [lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=6244 Вольховский Владимир Дмитриевич] // Грибоедов. Энциклопедия. — СПб.: Нестор-История, 2007. — С. 89—90. — ISBN 978-5-981872-36-5.

Ссылки

  • [decemb.hobby.ru/index.shtml?alphavit/alf_v Вольховский (Вальховский) Владимир Дмитриевич]. На сайте Аллы Самаль «Виртуальная энциклопедия декабристов».
  • [www.hrono.ru/biograf/bio_we/volhovsky.php Вольховский Владимир Дмитриевич]. На сайте «Хронос».



Отрывок, характеризующий Вольховский, Владимир Дмитриевич

– Нут ка, куда донесет, капитан, хватите ка! – сказал генерал, обращаясь к артиллеристу. – Позабавьтесь от скуки.
– Прислуга к орудиям! – скомандовал офицер.
И через минуту весело выбежали от костров артиллеристы и зарядили.
– Первое! – послышалась команда.
Бойко отскочил 1 й номер. Металлически, оглушая, зазвенело орудие, и через головы всех наших под горой, свистя, пролетела граната и, далеко не долетев до неприятеля, дымком показала место своего падения и лопнула.
Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди – движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в одно бодрое и веселое впечатление.


Над мостом уже пролетели два неприятельские ядра, и на мосту была давка. В средине моста, слезши с лошади, прижатый своим толстым телом к перилам, стоял князь Несвицкий.
Он, смеючись, оглядывался назад на своего казака, который с двумя лошадьми в поводу стоял несколько шагов позади его.
Только что князь Несвицкий хотел двинуться вперед, как опять солдаты и повозки напирали на него и опять прижимали его к перилам, и ему ничего не оставалось, как улыбаться.
– Экой ты, братец, мой! – говорил казак фурштатскому солдату с повозкой, напиравшему на толпившуюся v самых колес и лошадей пехоту, – экой ты! Нет, чтобы подождать: видишь, генералу проехать.
Но фурштат, не обращая внимания на наименование генерала, кричал на солдат, запружавших ему дорогу: – Эй! землячки! держись влево, постой! – Но землячки, теснясь плечо с плечом, цепляясь штыками и не прерываясь, двигались по мосту одною сплошною массой. Поглядев за перила вниз, князь Несвицкий видел быстрые, шумные, невысокие волны Энса, которые, сливаясь, рябея и загибаясь около свай моста, перегоняли одна другую. Поглядев на мост, он видел столь же однообразные живые волны солдат, кутасы, кивера с чехлами, ранцы, штыки, длинные ружья и из под киверов лица с широкими скулами, ввалившимися щеками и беззаботно усталыми выражениями и движущиеся ноги по натасканной на доски моста липкой грязи. Иногда между однообразными волнами солдат, как взбрызг белой пены в волнах Энса, протискивался между солдатами офицер в плаще, с своею отличною от солдат физиономией; иногда, как щепка, вьющаяся по реке, уносился по мосту волнами пехоты пеший гусар, денщик или житель; иногда, как бревно, плывущее по реке, окруженная со всех сторон, проплывала по мосту ротная или офицерская, наложенная доверху и прикрытая кожами, повозка.
– Вишь, их, как плотину, прорвало, – безнадежно останавливаясь, говорил казак. – Много ль вас еще там?
– Мелион без одного! – подмигивая говорил близко проходивший в прорванной шинели веселый солдат и скрывался; за ним проходил другой, старый солдат.
– Как он (он – неприятель) таперича по мосту примется зажаривать, – говорил мрачно старый солдат, обращаясь к товарищу, – забудешь чесаться.
И солдат проходил. За ним другой солдат ехал на повозке.
– Куда, чорт, подвертки запихал? – говорил денщик, бегом следуя за повозкой и шаря в задке.
И этот проходил с повозкой. За этим шли веселые и, видимо, выпившие солдаты.
– Как он его, милый человек, полыхнет прикладом то в самые зубы… – радостно говорил один солдат в высоко подоткнутой шинели, широко размахивая рукой.
– То то оно, сладкая ветчина то. – отвечал другой с хохотом.
И они прошли, так что Несвицкий не узнал, кого ударили в зубы и к чему относилась ветчина.
– Эк торопятся, что он холодную пустил, так и думаешь, всех перебьют. – говорил унтер офицер сердито и укоризненно.
– Как оно пролетит мимо меня, дяденька, ядро то, – говорил, едва удерживаясь от смеха, с огромным ртом молодой солдат, – я так и обмер. Право, ей Богу, так испужался, беда! – говорил этот солдат, как будто хвастаясь тем, что он испугался. И этот проходил. За ним следовала повозка, непохожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженный, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным вымем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багроворумяная, здоровая девушка немка. Видно, по особому разрешению были пропущены эти выселявшиеся жители. Глаза всех солдат обратились на женщин, и, пока проезжала повозка, двигаясь шаг за шагом, и, все замечания солдат относились только к двум женщинам. На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине.
– Ишь, колбаса то, тоже убирается!
– Продай матушку, – ударяя на последнем слоге, говорил другой солдат, обращаясь к немцу, который, опустив глаза, сердито и испуганно шел широким шагом.
– Эк убралась как! То то черти!
– Вот бы тебе к ним стоять, Федотов.
– Видали, брат!
– Куда вы? – спрашивал пехотный офицер, евший яблоко, тоже полуулыбаясь и глядя на красивую девушку.
Немец, закрыв глаза, показывал, что не понимает.
– Хочешь, возьми себе, – говорил офицер, подавая девушке яблоко. Девушка улыбнулась и взяла. Несвицкий, как и все, бывшие на мосту, не спускал глаз с женщин, пока они не проехали. Когда они проехали, опять шли такие же солдаты, с такими же разговорами, и, наконец, все остановились. Как это часто бывает, на выезде моста замялись лошади в ротной повозке, и вся толпа должна была ждать.
– И что становятся? Порядку то нет! – говорили солдаты. – Куда прешь? Чорт! Нет того, чтобы подождать. Хуже того будет, как он мост подожжет. Вишь, и офицера то приперли, – говорили с разных сторон остановившиеся толпы, оглядывая друг друга, и всё жались вперед к выходу.
Оглянувшись под мост на воды Энса, Несвицкий вдруг услышал еще новый для него звук, быстро приближающегося… чего то большого и чего то шлепнувшегося в воду.
– Ишь ты, куда фатает! – строго сказал близко стоявший солдат, оглядываясь на звук.
– Подбадривает, чтобы скорей проходили, – сказал другой неспокойно.
Толпа опять тронулась. Несвицкий понял, что это было ядро.
– Эй, казак, подавай лошадь! – сказал он. – Ну, вы! сторонись! посторонись! дорогу!
Он с большим усилием добрался до лошади. Не переставая кричать, он тронулся вперед. Солдаты пожались, чтобы дать ему дорогу, но снова опять нажали на него так, что отдавили ему ногу, и ближайшие не были виноваты, потому что их давили еще сильнее.
– Несвицкий! Несвицкий! Ты, г'ожа! – послышался в это время сзади хриплый голос.
Несвицкий оглянулся и увидал в пятнадцати шагах отделенного от него живою массой двигающейся пехоты красного, черного, лохматого, в фуражке на затылке и в молодецки накинутом на плече ментике Ваську Денисова.
– Вели ты им, чег'тям, дьяволам, дать дог'огу, – кричал. Денисов, видимо находясь в припадке горячности, блестя и поводя своими черными, как уголь, глазами в воспаленных белках и махая невынутою из ножен саблей, которую он держал такою же красною, как и лицо, голою маленькою рукой.
– Э! Вася! – отвечал радостно Несвицкий. – Да ты что?
– Эскадг'ону пг'ойти нельзя, – кричал Васька Денисов, злобно открывая белые зубы, шпоря своего красивого вороного, кровного Бедуина, который, мигая ушами от штыков, на которые он натыкался, фыркая, брызгая вокруг себя пеной с мундштука, звеня, бил копытами по доскам моста и, казалось, готов был перепрыгнуть через перила моста, ежели бы ему позволил седок. – Что это? как баг'аны! точь в точь баг'аны! Пг'очь… дай дог'огу!… Стой там! ты повозка, чог'т! Саблей изг'ублю! – кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею.
Солдаты с испуганными лицами нажались друг на друга, и Денисов присоединился к Несвицкому.
– Что же ты не пьян нынче? – сказал Несвицкий Денисову, когда он подъехал к нему.
– И напиться то вг'емени не дадут! – отвечал Васька Денисов. – Целый день то туда, то сюда таскают полк. Дг'аться – так дг'аться. А то чог'т знает что такое!
– Каким ты щеголем нынче! – оглядывая его новый ментик и вальтрап, сказал Несвицкий.
Денисов улыбнулся, достал из ташки платок, распространявший запах духов, и сунул в нос Несвицкому.
– Нельзя, в дело иду! выбг'ился, зубы вычистил и надушился.
Осанистая фигура Несвицкого, сопровождаемая казаком, и решительность Денисова, махавшего саблей и отчаянно кричавшего, подействовали так, что они протискались на ту сторону моста и остановили пехоту. Несвицкий нашел у выезда полковника, которому ему надо было передать приказание, и, исполнив свое поручение, поехал назад.
Расчистив дорогу, Денисов остановился у входа на мост. Небрежно сдерживая рвавшегося к своим и бившего ногой жеребца, он смотрел на двигавшийся ему навстречу эскадрон.
По доскам моста раздались прозрачные звуки копыт, как будто скакало несколько лошадей, и эскадрон, с офицерами впереди по четыре человека в ряд, растянулся по мосту и стал выходить на ту сторону.
Остановленные пехотные солдаты, толпясь в растоптанной у моста грязи, с тем особенным недоброжелательным чувством отчужденности и насмешки, с каким встречаются обыкновенно различные роды войск, смотрели на чистых, щеголеватых гусар, стройно проходивших мимо их.
– Нарядные ребята! Только бы на Подновинское!
– Что от них проку! Только напоказ и водят! – говорил другой.
– Пехота, не пыли! – шутил гусар, под которым лошадь, заиграв, брызнула грязью в пехотинца.
– Прогонял бы тебя с ранцем перехода два, шнурки то бы повытерлись, – обтирая рукавом грязь с лица, говорил пехотинец; – а то не человек, а птица сидит!
– То то бы тебя, Зикин, на коня посадить, ловок бы ты был, – шутил ефрейтор над худым, скрюченным от тяжести ранца солдатиком.
– Дубинку промеж ног возьми, вот тебе и конь буде, – отозвался гусар.


Остальная пехота поспешно проходила по мосту, спираясь воронкой у входа. Наконец повозки все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Одни гусары эскадрона Денисова оставались по ту сторону моста против неприятеля. Неприятель, вдалеке видный с противоположной горы, снизу, от моста, не был еще виден, так как из лощины, по которой текла река, горизонт оканчивался противоположным возвышением не дальше полуверсты. Впереди была пустыня, по которой кое где шевелились кучки наших разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия. Это были французы. Разъезд казаков рысью отошел под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, что было там, на горе, и беспрестанно всё вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска. Погода после полудня опять прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и неприятелями уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, саженей в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.