Восстание против современного мира

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Восстание против современного мира
Общая информация
Автор:

Юлиус Эвола

Предыдущая:

Личина и лицо современного спиритуализма

Следующая:

Три аспекта еврейского вопроса

Жанр:

эссе

Оригинальная версия
Название:

Rivolta contro il mondo moderno

Язык:

итальянский

Место издания:

Милан

Издательство:

Hoepli

Год издания:

1934

Русская версия
Переводчик:

Виктория Ванюшкина; Александр Дугин

Год издания:

не издано

Восстание против современного мира (итал. Rivolta contro il mondo moderno) — философско-политический трактат и главная[1][2] работа итальянского философа-традиционалиста и идеолога неофашизма Юлиуса Эволы. Впервые была опубликована миланским издательством Hoepli в 1934 году. Позднее работа была переведена на несколько иностранных языков, включая и русский (на данный момент частично). Труд оказал огромное влияние на традиционалисткий дискурс в целом, а также на правое, в частности фашистское, движение, ориентированное на тексты традионалисткого дискурса.





Структура работы

Работа разделена на две части:

  • часть 1 — «Мир Традиции»;
  • часть 2 — «Происхождение и облик современного мира».

Содержание

Первая часть работы посвящена сравнительному изучению доктрин традиционных в понимании Эволы цивилизаций. Здесь автор указывает на основные принципы, по которым можно воссоздать образ того, что по его мнению можно назвать традиционной формой жизни человека. Всё это основано на принципе учения о двух природах, о существовании физического порядка и порядка метафизического. Эвола рассуждает о таких понятиях, как кастовость, инициация, действие, Империя, на которых должна основываться традиционная цивилизация. Свой идеал Эвола видел в жёсткой кастовой системе «индийского» образца: с воинами-жрецами на вершине иерархии.

Вторая часть книги посвящена толкованию истории с точки зрения традиционализма: начиная от истоков человека, заканчивая современной концепции теории эволюции Дарвина, принятие и популяризация которой в контексте традиционализма считается фактом того, что прогресс продвигает преднамеренно антитрадиционные идеи с целью искажения первоначального знания и усиления упадка современного общества и человека.

В книге Эвола описывает метафизическую арио-ведийскую традицию, которая будто бы управляла религиозными и политическими институтами древних индоевропейских обществ[3].

Вслед за Рене Геноном Эвола принимал индуистскую концепцию исторических циклов, как чередование: золотого (Сатья-юга в индуизме), серебряного (Трета-юга), бронзового (Двапара-юга) и железного века (Кали-юга), и считал современные времена «тёмным веком Кали-юги»[3].

Значение

Данная работа является наиболее важным традиционалистским произведением Эволы[3][4], позаимствовавшим основные идеи Рене Генона[4], а частично и название его программного труда — «Кризиса современного мира»[4]. При этом, в отличие от Генона, покинувшего Европу, чтобы издали наблюдать и критиковать её прогрессирующее разложение[5], Эвола намеревался активно противостоять деструктивным процессам Кали-юги, что нашло отражение в названии книги[5].

Как пояснял позднее сам автор в своей автобиографии «Путь киновари»[6], его версия традиционализма сформировалась под влиянием идей Ницше о сверхчеловеке и Бахофена[7], у которого была позаимствована «бинарная типология уранических и теллурических цивилизаций»[8].

На создание книги оказали влияние работы создателя «арктической гипотезы» Б. Г. Тилака и Германа Вирта, будущего директора гиммлеровской Аненербе[6][3].

Теория регрессии каст

В данной работе Эвола выводит важный для понимания его историософских взглядов закон регрессии каст. В основу этой концепции были положены взгляды Ницше[8], оккультные идеи Блаватской об атлантах и лемурах[7], и, в особенности, идеи Бахофена[8], сформулировавшего в своих работах, таких как «Материнское право», теорию эволюционного развития общества от низших ступеней[7], «основанных на чувственности»[8], и названных им «матриархатом»[8][7], к «духовно чистым»[9] мужским цивилизациям современности[9].

Эвола приспособил теорию Бахофена к своим взглядам, развернув её на 180°, заявив, что цивилизация деградирует от мужского уранизма к женскому теллуризму[9]. В отличие о Генона, полагавшего, что в традиционном обществе жреческая каста (брахманы) господствовала над военной (кшатриями)[9], Эвола утверждал, что обе касты изначально составляли единое целое, распавшееся надвое в результате ослабления солнечного мужского начала и нисхождения к лунному женскому[7][9].

Именно эта деградация, по мнению Эволы, приводит к той самой «десакрализации мира»[9], которой так возмущался Генон в своей работе, проходя в качестве этапов рационализм, коллективизм, материализм и механицизм[10], в результате чего человек оказывается под властью сил, низших по отношению к нему[10].

Эвола считал, что власть в обществе переходит от уранической и дохристианской[10] касты "жрецов-воинов"[10] сначала к касте "торговцев" (в буржуазных демократиях), а затем и к касте "рабов"-пролетариев (как в СССР)[10].

Христианство рассматривалось Эволой как явление теллурическое и упадочное[10], и, следовательно, подлежало преодолению наравне с капитализмом, демократией и коммунизмом.

«Восстание» и фашизм

Подобные взгляды естественным образом привели Эволу к попытке сотрудничества с фашизмом и нацизмом. В 1935 перевод «Восстания» был издан в Германии[11]. Он получил такие же хорошие отзывы в нацистской прессе, как и «Языческий империализм»[11], а наблюдавший из Швейцарии Герман Гессе написал в частном письме, что новая работа Эволы — «действительно опасная книга»[11].

Тем не менее, общение Эволы с различными нацистскими кругами не дало результатов[12], а предложение руководству СС об идеологическом сотрудничестве было отвергнуто после экспертизы идей Эволы, проведенных Карлом Марией Вилигутом по поручению Генриха Гиммлера, и установившей важные, с точки зрения немцев, расхождения эволианской идеологии с нацизмом[13]. Однако после июня 1944 года Эвола работал в Вене, помогая набирать армию добровольцев Ваффен-СС со всей Европы для борьбы с США и СССР[14] (согласно другим источникам — изучая реквизированные архивы масонерии[15]).

Книга «Восстание против современного мира» стала «библией» для неонацистской группы Ландига (бывшего офицера СС), соединившего националистическую идеологию арийско-германского превосходства с метафизикой «примордиальной традиции» Эволы. Эта организация обсуждала возможность существования в Арктике тайного центра, известного как «голубой остров», где сохранилась упомянутая «традиция»[14].

Напишите отзыв о статье "Восстание против современного мира"

Примечания

  1. [www.ras.ru/FStorage/Download.aspx?id=aea635ee-678f-45ea-874b-8967e8dbf846 Рациональный взгляд на успехи мистики]. Лев Клейн.
  2. Matthew Feldman. [books.google.ru/books?id=kne26UnE1wQC&pg=PA221#v=onepage&q&f=false Fascism: Post-war fascisms ]. Taylor & Francis, 2004. P. 221.
  3. 1 2 3 4 Goodrick-Clarke, 2002, p. 57.
  4. 1 2 3 Сэджвик, 2014, с. 164.
  5. 1 2 Сэджвик, 2014, с. 165.
  6. 1 2 Evola, 1983, pp. 85—89.
  7. 1 2 3 4 5 Goodrick-Clarke, 2002, p. 59.
  8. 1 2 3 4 5 Сэджвик, 2014, с. 167.
  9. 1 2 3 4 5 6 Сэджвик, 2014, с. 168.
  10. 1 2 3 4 5 6 Сэджвик, 2014, с. 169.
  11. 1 2 3 Сэджвик, 2014, с. 176.
  12. Сэджвик, 2014, с. 179.
  13. Сэджвик, 2014, с. 180.
  14. 1 2 Goodrick-Clarke, 2002, p. 129.
  15. Быстров В.Ю. Юлиус Эвола — топограф тёмного века // Ю. Эвола. Оседлать тигра. СПб.: Владимир Даль, 2005. С. 472.

Литература

  • Goodrick-Clarke N. Black Sun. Aryan Cults, Esoteric Nazism and the Politics of of Identity. — New York — London: New York University Press, 2002. — ISBN 978-0814731550.
  • Сэджвик М. Наперекор современному миру. Традиционализм и тайная интеллектуальная история XX века. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — ISBN 978-5-4448-0145-1.
  • Evola J. Le chemin du cinabre. — Milan: Archè and Arktos, 1983.

Ссылки

  • Эвола Ю. [www.fatuma.net/text/ev11r-vosst.htm Восстание против современного мира] / пер. с ит. В. Ванюшкиной, А. Дугина и А. Шмакова. — Roma: Edizioni Mediterranee, 1969.

Отрывок, характеризующий Восстание против современного мира

– Je comprends tout, [Я всё понимаю,] – отвечала княжна Марья, грустно улыбаясь. – Успокойтесь, мой друг. Я пойду к отцу, – сказала она и вышла.
Князь Василий, загнув высоко ногу, с табакеркой в руках и как бы расчувствованный донельзя, как бы сам сожалея и смеясь над своей чувствительностью, сидел с улыбкой умиления на лице, когда вошла княжна Марья. Он поспешно поднес щепоть табаку к носу.
– Ah, ma bonne, ma bonne, [Ах, милая, милая.] – сказал он, вставая и взяв ее за обе руки. Он вздохнул и прибавил: – Le sort de mon fils est en vos mains. Decidez, ma bonne, ma chere, ma douee Marieie qui j'ai toujours aimee, comme ma fille. [Судьба моего сына в ваших руках. Решите, моя милая, моя дорогая, моя кроткая Мари, которую я всегда любил, как дочь.]
Он отошел. Действительная слеза показалась на его глазах.
– Фр… фр… – фыркал князь Николай Андреич.
– Князь от имени своего воспитанника… сына, тебе делает пропозицию. Хочешь ли ты или нет быть женою князя Анатоля Курагина? Ты говори: да или нет! – закричал он, – а потом я удерживаю за собой право сказать и свое мнение. Да, мое мнение и только свое мнение, – прибавил князь Николай Андреич, обращаясь к князю Василью и отвечая на его умоляющее выражение. – Да или нет?
– Мое желание, mon pere, никогда не покидать вас, никогда не разделять своей жизни с вашей. Я не хочу выходить замуж, – сказала она решительно, взглянув своими прекрасными глазами на князя Василья и на отца.
– Вздор, глупости! Вздор, вздор, вздор! – нахмурившись, закричал князь Николай Андреич, взял дочь за руку, пригнул к себе и не поцеловал, но только пригнув свой лоб к ее лбу, дотронулся до нее и так сжал руку, которую он держал, что она поморщилась и вскрикнула.
Князь Василий встал.
– Ma chere, je vous dirai, que c'est un moment que je n'oublrai jamais, jamais; mais, ma bonne, est ce que vous ne nous donnerez pas un peu d'esperance de toucher ce coeur si bon, si genereux. Dites, que peut etre… L'avenir est si grand. Dites: peut etre. [Моя милая, я вам скажу, что эту минуту я никогда не забуду, но, моя добрейшая, дайте нам хоть малую надежду возможности тронуть это сердце, столь доброе и великодушное. Скажите: может быть… Будущность так велика. Скажите: может быть.]
– Князь, то, что я сказала, есть всё, что есть в моем сердце. Я благодарю за честь, но никогда не буду женой вашего сына.
– Ну, и кончено, мой милый. Очень рад тебя видеть, очень рад тебя видеть. Поди к себе, княжна, поди, – говорил старый князь. – Очень, очень рад тебя видеть, – повторял он, обнимая князя Василья.
«Мое призвание другое, – думала про себя княжна Марья, мое призвание – быть счастливой другим счастием, счастием любви и самопожертвования. И что бы мне это ни стоило, я сделаю счастие бедной Ame. Она так страстно его любит. Она так страстно раскаивается. Я все сделаю, чтобы устроить ее брак с ним. Ежели он не богат, я дам ей средства, я попрошу отца, я попрошу Андрея. Я так буду счастлива, когда она будет его женою. Она так несчастлива, чужая, одинокая, без помощи! И Боже мой, как страстно она любит, ежели она так могла забыть себя. Может быть, и я сделала бы то же!…» думала княжна Марья.


Долго Ростовы не имели известий о Николушке; только в середине зимы графу было передано письмо, на адресе которого он узнал руку сына. Получив письмо, граф испуганно и поспешно, стараясь не быть замеченным, на цыпочках пробежал в свой кабинет, заперся и стал читать. Анна Михайловна, узнав (как она и всё знала, что делалось в доме) о получении письма, тихим шагом вошла к графу и застала его с письмом в руках рыдающим и вместе смеющимся. Анна Михайловна, несмотря на поправившиеся дела, продолжала жить у Ростовых.
– Mon bon ami? – вопросительно грустно и с готовностью всякого участия произнесла Анна Михайловна.
Граф зарыдал еще больше. «Николушка… письмо… ранен… бы… был… ma сhere… ранен… голубчик мой… графинюшка… в офицеры произведен… слава Богу… Графинюшке как сказать?…»
Анна Михайловна подсела к нему, отерла своим платком слезы с его глаз, с письма, закапанного ими, и свои слезы, прочла письмо, успокоила графа и решила, что до обеда и до чаю она приготовит графиню, а после чаю объявит всё, коли Бог ей поможет.
Всё время обеда Анна Михайловна говорила о слухах войны, о Николушке; спросила два раза, когда получено было последнее письмо от него, хотя знала это и прежде, и заметила, что очень легко, может быть, и нынче получится письмо. Всякий раз как при этих намеках графиня начинала беспокоиться и тревожно взглядывать то на графа, то на Анну Михайловну, Анна Михайловна самым незаметным образом сводила разговор на незначительные предметы. Наташа, из всего семейства более всех одаренная способностью чувствовать оттенки интонаций, взглядов и выражений лиц, с начала обеда насторожила уши и знала, что что нибудь есть между ее отцом и Анной Михайловной и что нибудь касающееся брата, и что Анна Михайловна приготавливает. Несмотря на всю свою смелость (Наташа знала, как чувствительна была ее мать ко всему, что касалось известий о Николушке), она не решилась за обедом сделать вопроса и от беспокойства за обедом ничего не ела и вертелась на стуле, не слушая замечаний своей гувернантки. После обеда она стремглав бросилась догонять Анну Михайловну и в диванной с разбега бросилась ей на шею.
– Тетенька, голубушка, скажите, что такое?
– Ничего, мой друг.
– Нет, душенька, голубчик, милая, персик, я не отстaнy, я знаю, что вы знаете.
Анна Михайловна покачала головой.
– Voua etes une fine mouche, mon enfant, [Ты вострушка, дитя мое.] – сказала она.
– От Николеньки письмо? Наверно! – вскрикнула Наташа, прочтя утвердительный ответ в лице Анны Михайловны.
– Но ради Бога, будь осторожнее: ты знаешь, как это может поразить твою maman.
– Буду, буду, но расскажите. Не расскажете? Ну, так я сейчас пойду скажу.
Анна Михайловна в коротких словах рассказала Наташе содержание письма с условием не говорить никому.
Честное, благородное слово, – крестясь, говорила Наташа, – никому не скажу, – и тотчас же побежала к Соне.
– Николенька…ранен…письмо… – проговорила она торжественно и радостно.
– Nicolas! – только выговорила Соня, мгновенно бледнея.
Наташа, увидав впечатление, произведенное на Соню известием о ране брата, в первый раз почувствовала всю горестную сторону этого известия.
Она бросилась к Соне, обняла ее и заплакала. – Немножко ранен, но произведен в офицеры; он теперь здоров, он сам пишет, – говорила она сквозь слезы.
– Вот видно, что все вы, женщины, – плаксы, – сказал Петя, решительными большими шагами прохаживаясь по комнате. – Я так очень рад и, право, очень рад, что брат так отличился. Все вы нюни! ничего не понимаете. – Наташа улыбнулась сквозь слезы.
– Ты не читала письма? – спрашивала Соня.
– Не читала, но она сказала, что всё прошло, и что он уже офицер…
– Слава Богу, – сказала Соня, крестясь. – Но, может быть, она обманула тебя. Пойдем к maman.
Петя молча ходил по комнате.
– Кабы я был на месте Николушки, я бы еще больше этих французов убил, – сказал он, – такие они мерзкие! Я бы их побил столько, что кучу из них сделали бы, – продолжал Петя.
– Молчи, Петя, какой ты дурак!…
– Не я дурак, а дуры те, кто от пустяков плачут, – сказал Петя.
– Ты его помнишь? – после минутного молчания вдруг спросила Наташа. Соня улыбнулась: «Помню ли Nicolas?»
– Нет, Соня, ты помнишь ли его так, чтоб хорошо помнить, чтобы всё помнить, – с старательным жестом сказала Наташа, видимо, желая придать своим словам самое серьезное значение. – И я помню Николеньку, я помню, – сказала она. – А Бориса не помню. Совсем не помню…
– Как? Не помнишь Бориса? – спросила Соня с удивлением.
– Не то, что не помню, – я знаю, какой он, но не так помню, как Николеньку. Его, я закрою глаза и помню, а Бориса нет (она закрыла глаза), так, нет – ничего!
– Ах, Наташа, – сказала Соня, восторженно и серьезно глядя на свою подругу, как будто она считала ее недостойной слышать то, что она намерена была сказать, и как будто она говорила это кому то другому, с кем нельзя шутить. – Я полюбила раз твоего брата, и, что бы ни случилось с ним, со мной, я никогда не перестану любить его во всю жизнь.
Наташа удивленно, любопытными глазами смотрела на Соню и молчала. Она чувствовала, что то, что говорила Соня, была правда, что была такая любовь, про которую говорила Соня; но Наташа ничего подобного еще не испытывала. Она верила, что это могло быть, но не понимала.
– Ты напишешь ему? – спросила она.
Соня задумалась. Вопрос о том, как писать к Nicolas и нужно ли писать и как писать, был вопрос, мучивший ее. Теперь, когда он был уже офицер и раненый герой, хорошо ли было с ее стороны напомнить ему о себе и как будто о том обязательстве, которое он взял на себя в отношении ее.
– Не знаю; я думаю, коли он пишет, – и я напишу, – краснея, сказала она.
– И тебе не стыдно будет писать ему?
Соня улыбнулась.
– Нет.
– А мне стыдно будет писать Борису, я не буду писать.