Восстание тайпинов

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
 
Восстание тайпинов

Междоусобная борьба
Инцидент в Небесном городеСаньхэ

Стратегический перелом
Южнобережный лагерьВосточный походШанхай

Восстание тайпинов

Развитие и подавление восстания Тайпинов
Дата

декабрь 1850 года — август 1864 года

Место

Южный Китай

Итог

победа Циньской империи
падение Тайпинского Небесного Царства
Ослабление власти двора над провинциями
Увеличение нерегулярных провинциальных войск

Противники
Империя Цин
Сианская армия
Хуайская Армия

Поздняя фаза:
Великобритания
Франция
Тайпинское Небесное Царство
Командующие
Силы сторон
1,100,000+[1] 500,000[2]
Потери
145,000 убито 243,000 убито

Тайпинское восстание (18501864) — крестьянская война в Китае против маньчжурской империи Цин и иностранных колонизаторов. Лидером восстания был христианин Хун Сюцюань, который создал Тайпинское Небесное Царство (кит. упр. 太平天囯, пиньинь: Tàipíng Tiān Guó, палл.: Тайпин тянь го) — независимое китайское государство, существовавшее на территориях,занятых восставшими. Само название «Тайпин» означает «Великое Спокойствие» и перекликается с раннедаосской школой Тайпиндао (太平道) времён Ханьской империи, а также с целым рядом девизов правлений 3-14 вв., см. zh:太平.

Тайпинское государство занимало значительную часть южного Китая, под его юрисдикцией находилось около 30 миллионов человек. Тайпины пытались проводить радикальные социальные преобразования, замену традиционных китайских религий на специфическое «христианство», при этом Хун Сюцюань считался младшим братом Иисуса Христа. Тайпинов называли «длинноволосыми» (кит. упр. 长毛, пиньинь: cháng máo, палл.: чан мао), так как они отвергали косы, принятые в государстве Цин маньчжурами, их также называли волосатыми бандитами (кит. упр. 发贼, пиньинь: Fà Zéi, палл.: фа цзэй).

Тайпинское восстание вызвало череду местных восстаний в других частях империи Цин, которые боролись против манчжурских властей, нередко провозглашая собственные государства. В войну ввязались также иностранные государства. Положение в стране стало катастрофическим. Тайпины заняли крупные города (Нанкин и Ухань), сочувствующие тайпинам восставшие заняли Шанхай, предпринимались походы на Пекин и в другие части страны.

Тайпины были подавлены цинской армией при поддержке англичан и французов. Война привела к огромному количеству жертв — по оценкам, от 20 до 30 миллионов человек. Мао Цзэдун рассматривал тайпинов как революционеров-героев, поднявшихся против коррумпированной феодальной системы. Материалы и свидетельства тайпинского восстания собраны в Музее истории тайпинов в Нанкине.





Содержание

От Цзиньтяньского восстания до Тайпин Тяньго

Тайпинское восстание вспыхнуло в провинции Гуанси летом 1850 года. Идейным вождём восставших был сельский учитель Хун Сюцюань, организовавший религиозно-политическое «Общество поклонения Небесному Владыке» (Байшандихуэй). В его основе лежала смесь христианства, конфуцианства, даосизма и буддизма. Из всего этого он вывел идею всеобщего братства и равенства людей, выраженную в форме создания «небесного государства великого благоденствия» — Тайпин тяньго (отсюда название восстания).

Цзиньтяньское восстание и создание правительства Тайпин Тяньго

Князья Тайпинского Царства
  Северный князь
Вэй Чанхуэй'
韋昌輝
 
Западный князь
Сяо Чаогуй
萧朝贵
Небесный князь
Хун Сюцюань
洪秀全
Восточный князь
Ян Сюцин
杨秀清
  Южный князь
Фэн Юньшань
冯云山
 
Князь-помощник:Ши Дакай
石达开

Летом 1850 года Хун Сюцюань счёл обстановку в стране благоприятной для восстания, и приказал 10 тысячам своих последователей сконцентрироваться в районе села Цзиньтянь уезда Гуйпин (桂平) на юге провинции Гуанси (в настоящее время подчинён городу Гуйган). Сюда прибыли отряды Ян Сюцина, Сяо Чаогуя и Вэй Чанхуэя. Данное событие известно как Цзиньтяньское восстание. Оно послужило началом Крестьянской войны 1850—1868 годов. В августе в район Цзиньтянь пробился с четырёхтысячным отрядом Ши Дакай.

К ноябрю 1850 Хун Сюцюань и его соратники Ян Сюцин, Ши Дакай, Фэн Юньшань, Сяо Чаогуй, Вэй Чанхуэй и другие собрали 20-тысячное войско и начали военные действия против правительственных войск под лозунгом борьбы за равенство. Последователи Хун Сюцюаня продавали своё имущество, а вырученные деньги сдавали в «священные кладовые» в Цзиньтяне. Отсюда повстанцы и члены их семей получали продовольствие и одежду по общим нормам. Была установлена строгая дисциплина и создана военная организация, тем самым религиозная секта превратилась в повстанческую армию. Мужчины и женщины жили в отдельных лагерях, и общение между ними не допускалось. Повстанцы носили красные повязки на головах и в знак неповиновения маньчжурам отпускали длинные волосы. Силы повстанцев быстро росли, и в конце 1850 года они нанесли несколько поражений цинским войскам. 11 января 1851 года, в день рождения Хун Сюцюаня, в Цзиньтяне было объявлено о вооружённом выступлении против Маньчжурской династии для создания Небесного государства Великого благоденствия. Хун Сюцюаня стали именовать Тянь-ван («Небесный князь»).

В 1851 году тайпины отбили новые атаки правительственных войск и двинулись на север Гуанси. 27 августа 1851 года повстанцы штурмом овладели крупным городом Юнъань (永安), где создали своё правительство. Реальную власть сконцентрировал в своих руках Ян Сюцин, принявший титул Дун-ван («Восточный князь»); он возглавил армию и административное управление. Сяо Чаогуй получил титул Си-ван («Западный князь»), Фэн Юньшань — Нань-ван («Южный князь»), Вэй Чанхуэй — Бэй-ван («Северный князь»), Ши Дакай — И-ван («Князь-помощник»). Высокие военные и чиновничьи ранги получили рудокоп Цинь Жиган, шэньши Ху Ихуан, речной пират Ло Даган и другие лидеры повстанцев.

Принципы организации тайпинской армии

Тайпины создали сильную армию с железной дисциплиной. Её бойцы строго следовали приказам командиров и десяти христианским заповедям. Тайпинскую армию отличали гуманное отношение к местному населению, отсутствие грабежей, жестокости и произвола по отношению к простолюдинам. В «христианской» армии тон задавали религиозные фанатики и аскеты. Они запрещали сношения мужчин с женщинами, азартные игры, вино, курение опиума и проституцию. Тайпинская армия, опираясь на поддержку населения, разбила немало соединений цинских войск и частично вооружилась за счёт военных трофеев; позже тайпины организовали собственное производство оружия и снаряжения.

На всём пути повстанцы громили правительственные учреждения, убивали всех маньчжуров и крупных чиновников-китайцев, а также тех, кто активно выступал против повстанцев. Последователи Хун Сюцюаня конфисковывали их имущество, облагали контрибуцией «богачей», сурово наказывая тех, кто не хотел её платить. Тайпины стремились заручиться поддержкой простого люда и карали за попытки грабить его. Нередко они выделяли крестьянам продовольствие и часть имущества, конфискованные у своих врагов и «богачей», обещали освободить население на три года от налоговых тягот, поэтому крестьянство и городская беднота поначалу поддерживали тайпинов.

Прорыв к Янцзы и создание Тайпинского государства

Сорокатысячная цинская армия блокировала район Юнъаня. В апреле 1852 тайпины вырвались из окружения и двинулись на север. Правительственные войска смогли отстоять лишь Гуйлинь — главный город провинции Гуанси. Развивая наступление, повстанцы вступили в провинцию Хунань, где к ним примкнуло до 50 тысяч новых бойцов. 13 декабря тайпины без боя взяли Юэчжоу, где захватили арсеналы с оружием. Выйдя здесь к Янцзы, они создали свой речной флот. На судах по Янцзы и по её берегу армия Хун Сюцюаня направилась на восток — в провинцию Хубэй, обрастая тысячами новых добровольцев.

В конце 1852 — начале 1853 года тайпины вошли в Ханьян, и после ожесточённых боёв овладели Ханькоу (27 декабря 1852 года) и Учаном (13 января 1853 года), заняв таким образом всё трёхградье Ухань. Эта блестящая победа подняла на борьбу хубэйскую бедноту. Численность тайпинской армии составила полмиллиона человек, а флот насчитывал 10 тысяч джонок. Успехи повстанцев, и особенно занятие ими Уханя, вызвали растерянность цинского правительства. Однако вожди тайпинов не использовали благоприятного момента для организации наступления на север — на Пекин, вместо этого их армия в феврале продолжала наступление на восток. По суше и по Янцзы победители двинулись далее — в провинцию Аньхой. Взяв 24 февраля 1853 года без боя Аньцин — главный город этой провинции — они стали обладателями богатых боевых трофеев. 19-20 марта 1853 года войска Хун Сюцюаня победоносно штурмовали Нанкин, где вырезали около 20 тысяч маньчжуров и членов их семей. К моменту взятия Нанкина силы повстанцев составляли 1 миллион солдат. Вскоре тайпины вступили в Чжэньцзян (30 марта 1853 года) и Янчжоу (1 апреля 1853 года), перерезав тем самым Великий канал. Нанкин был переименован в Тяньцзин («Небесная столица») и превращён в главный город Тайпин Тяньго.

Наивысший подъём восстания

Тайпинское государство

Номинальной главой Небесного государства и абсолютным монархом являлся Хун Сюцюань. По прибытии в Нанкин он удалился от мирских дел, занимался только религиозными вопросами и безвыездно пребывал в своём роскошном дворце. Ещё до обоснования в Нанкине он передал всю военную и административную власть Ян Сюцину. Считалось, что Ян Сюцин обладал даром «воплощать дух божий» и изрекать волю Бога. Ему были подчинены остальные князья, лишённые права непосредственно сноситься с Хун Сюцюанем. Встав у кормила правления, Ян Сюцин показал себя энергичным, умным и волевым правителем, но с замашками заносчивого самодержца.

Обосновавшись в Нанкине и объявив его своей столицей, тайпинское руководство обнародовало свою программу, названную «Земельной системой небесной династии», которая должна была стать своеобразной конституцией тайпинского государства. В соответствии с принципами утопического «крестьянского коммунизма» в ней провозглашалось полное уравнение всех членов китайского общества в сфере производства и потребления. Тайпины хотели отменить товарно-денежные отношения, но понимая, что без торговли, хотя бы с иностранными державами, пока не обойтись, они учредили специальную должность уполномоченного по торговым делам — «Небесного компрадора». Трудовая повинность объявлялась обязательной для всех жителей. Тайпины нетерпимо относились к традиционным китайским религиям, уничтожали даосские и буддистские книги. Физически истреблялись представители прежних господствующих слоёв, была распущена старая армия, отменена система сословий и рабский уклад. Основной административной и военной единицей являлась община-взвод, состоявшая из 25 семей. Высшей организацией являлась армия, в которую входило более 13000 семей, каждая из которых должна была выделить одного человека в армию. Но несмотря на ярко выраженные военизированный характер этой системы, в ней имелись и демократические начала. Все командиры взводов избирались народом, женщины были уравнены в правах с мужчинами, запрещался древний обычай бинтования ног у девочек. Тайпины запретили на контролируемых территориях курение опиума, табака, употребление спиртных напитков и азартные игры. В городах тайпины разрушали казённые предприятия как символ власти ненавистных захватчиков-маньчжуров: например, взяв Нанкин, они уничтожили крупнейшие в Китае императорские шёлковые мануфактуры, в Цзиндэчжэне разрушили императорские печи для обжига «дворцового» фарфора.

Влияние тайпинских успехов на внутреннее положение Китая

Военные успехи тайпинов и создание ими своего государства в долине Янцзы нанесли тяжёлый удар маньчжурскому режиму. При приближении тайпинов местные чиновники, забирая казну, бежали из городов, бросая город на произвол судьбы. Маньчжурская династия утратила власть на большой территории — в долине Янцзы, а позже и в других регионах. Цинское правительство испытывало большие финансовые трудности, вызванные отпадением богатейших районов в Центральном Китае, резким сокращением налоговых поступлений и огромными военными расходами на подавление Крестьянской войны тайпинов и других народных движений. Всё это существенно осложнялось выкачкой из страны серебра, шедшего за границу на оплату опиума.

Бюджетный дефицит правительство старалось восполнить за счёт усиленного выпуска денежных знаков, предназначенных к хождению наравне с серебром и медной монетой. Казна с 1853 года начала печатать бумажные ассигнации гуаньпяо и баочао, не обеспеченные запасами металлов (гуаньпяо имели серебряный, а баочао — медный номинал). Для внедрения в сферу обращения не обеспеченных серебром и медью ассигнаций правительство создало сеть особых казённых «денежных лавок». Однако недоверие деловых кругов и населения к обесцененным ассигнациям и конкуренция частных меняльных лавок и ломбардов привели к закрытию «денежных лавок». Уже в 1861 году правительство было вынуждено прекратить бумажно-денежную эмиссию, так как к этому времени казённые платежные обязательства потеряли всякую покупательную способность.

Оказавшись перед лицом военного краха и финансового банкротства, цинское правительство пошло на дополнительное налогообложение. В 1853 году был введён чрезвычайный военный налог на перевозку товаров внутри страны (лицзинь), вместе с тем не был отменён старый налог на перевозку товаров внутри страны (чангуаньшуй). Боясь обострения крестьянской войны, династия Цин пошла на отмену ряда запретов и снижение фискальных требований к провинциям.

Создание частных китайских войск

Когда вскрылась полная неспособность маньчжурских «восьмизнамённых» и набираемых из китайцев «зеленознамённых» войск сражаться с повстанцами, на помощь гибнущей маньчжурской династии пришли китайские шэньши и крупные землевладельцы Центрального Китая, взявшие борьбу с «длинноволосыми разбойниками» в свои руки. Поскольку официальное сельское ополчение (сянъюн) оказалось беспомощным перед крестьянской армией, противники тайпинов сделали ставку на частные дружины (туаньлянь). На их основе цинский сановник Цзэн Гофань у себя на родине в провинции Хунань в 1852 году создал «Сянскую армию» (названа по наименованию реки Сянцзян). «Хунаньские молодцы» — хорошо вооружённые, специально подобранные и профессионально обученные — стали опасными противниками тайпинов. Сянская армия обрела свой речной флот, а её численность доходила до 50 тысяч бойцов. Вслед за этим в 1853 году возникла «Хубэйская армия» под командованием Ху Линьи.

В 1854 году цинское правительство приказало войскам Цзэн Гофаня и Ху Линьи направиться на восток — против Тайпинского государства. Ожесточённые бои между Сянской армией и тайпинами в 1854—1856 годах шли с переменным успехом. Цзэн Гофань в 1856 году со своей армией был окружён и блокирован тайпинами в Цзянси, и только начавшаяся резня в лагере повстанцев спасла его от разгрома. Зона господства — провинции Хунань и Хубэй — представляла собой идеальный плацдарм для борьбы с Тайпин Тяньго. Кроме того, провинции Хунань и Хубэй являлись житницей Китая, поставщиком риса и пшеницы, ставших в условиях гражданской войны своего рода «стратегическим сырьём». Сянская армия быстро набирала силу. Вокруг Цзэн Гофаня группировались чиновные, шэньшиские и помещичьи силы Центрального Китая. К концу 1850-х годов император, опасавшийся чрезмерного усиления этого опытного полководца и политика с его «хунаньскими молодцами», стал делать ставку на армии Северобережного и Южнобережного лагерей под Нанкином.

До 1853 года тайпины не закреплялись на территории, по которой они продвигались к Нанкину. В результате правительственные силы восстанавливали свою власть, расправляясь с жителями, подозреваемыми в сочувствии повстанцам. Несмотря на переполох в Пекине, вызванный падением Нанкина, правительство сумело ответить на успех тайпинов. В марте 1853 года 30-тысячная цинская армия во главе с Сян Жуном подошла с юго-запада к Нанкину и создала вблизи него сильно укреплённый т. н. «Южнобережный лагерь». В апреле другая «знамённая» армия под командованием Цишаня создала в окрестностях Янчжоу т. н. «Северобережный лагерь». Сковав тайпинские войска в районе Нанкина, цинским стратегам удалось ослабить их удар по Пекину.

Северный поход тайпинов

В мае 1853 года две тайпинские армии двинулись на захват Пекина. Одна из них не смогла пробиться на север и вернулась назад, в итоге наступление через провинцию Аньхой повели лишь корпуса Линь Фэнсяна, Ли Кайфана и Цзи Вэньюаня — всего около 30 тысяч бойцов. В июне тайпины разгромили цинские войска у Гуйдэ, но, не имея возможности переправиться через Хуанхэ, уклонились далеко на запад по её южному берегу. Осуществить переправу им удалось лишь в провинции Хэнань, западнее Кайфэна, причём часть войск не успела форсировать реку и отступила на юг. Продолжавшие Северный поход части после неудачной осады Хуайцина двинулись в сентябре 1853 года в провинцию Шаньси, а оттуда — в провинцию Чжили. Стремительным маршем они вышли в район Тяньцзиня, вызвав панику в Пекине. Началось бегство богатых и знатных маньчжуров из столицы, а император ещё раньше вывез свои сокровища в Маньчжурию. Однако крестьяне Северного Китая не были готовы примкнуть к тайпинам, к тому же они плохо понимали их южный диалект. Не присоединились к войскам Северного похода и няньцзюни.

Маньчжуры стянули к Тяньцзиню «восьмизнамённые» войска, монгольскую конницу и частные дружины. Цинские силы под командованием «знамённого» монгола князя Сэнгэринчи в несколько раз превысили численность повстанцев. Чтобы не подпустить их к Тяньцзиню, маньчжуры разрушили дамбы реки, затопив равнину. Наступившая суровая зима заставила тайпинов укрепиться в своих лагерях. Здесь южане-тайпины страдали от холода, нехватки провианта и постоянных атак превосходящих сил противника, особенно маньчжурской и монгольской конницы. В феврале 1854 года они оставили свои позиции южнее Тяньцзиня и с боями отступили на юг, теряя множество бойцов, в том числе замерзшими и обмороженными. При отступлении погиб Цзи Вэньюань.

После очередного прорыва из окружения тайпинам в мае удалось укрепиться в Ляньчжэне на Великом канале. К ним на помощь из Нанкина устремилась вторая армия численностью в 30 тысяч бойцов под командованием Цзэн Личана и Чэнь Шибао, посланная в январе Ян Сюцином. Ей навстречу из Ляньчжэня выступила кавалерия Ли Кайфана, тогда как пехота во главе с Линь Фэнсяном осталась в окружённом врагом городе. Шедшая им на выручку вторая армия тайпинов форсировала Хуанхэ, вошла в Шаньдун и после ожесточённых боёв овладела Линьцином. Однако, очутившись во вражеском кольце без провианта, войска Цзэн Личана и Чэнь Шибао оставили город и двинулись обратно на юг. Их корпуса действовали несогласованно, и вскоре были почти полностью истреблены Шаньдунской армией Бао Чао. После десятимесячной осады изнурённые голодом войска Линь Фэнсяна в марте 1855 года почти все погибли во время штурма Ляньчжэня, а их командующий был взят в плен. Прорвавшийся из окружения в Гаотане отряд Ли Кайфана снова попал в кольцо, и в мае капитулировал. Оба выдающихся тайпинских полководца в разное время были казнены в Пекине. Так закончился Северный поход.

Его неудача окрылила цинский лагерь и резко ухудшила положение Тайпин Тяньго. Самая опасная для маньчжурского господства угроза отодвинулась, и цинский режим выстоял. После поражения армий Северного похода и перехода Тайпин Тяньго к тактике активной обороны у тайпинов не было реальной возможности организовать ещё одно наступление на Пекин, наступил стратегический перелом в Крестьянской войне. Отныне тайпины фактически боролись не за ликвидацию династии Цин, а за сохранение и расширение Тайпинского государства.

Западный поход тайпинов

В мае 1853 года тайпины двинулись на многочисленных судах вверх по Янцзы. В июне они вернули себе утерянный ранее Аньцин, а к концу года — многие города и уезды провинции Аньхой. В феврале 1854 года 40-тысячная тайпинская группировка разгромила крупные цинские силы на подступах к Ханькоу и Ханьяну, овладела этими ранее оставленными городами, а также южной частью провинции Хубэй и северными районами провинции Хунань. Благодаря тому, что тайпинам постоянно приходилось перебрасывать свои войска на борьбу с Южнобережным и Северобережным лагерями в районе Нанкина, Сянской армии Цзэн Гофаня удалось в апреле 1854 года одержать победу над войсками и речной флотилией тайпинов у Сянтаня, а в июле выбить повстанцев из Юэчжоу. В октябре 1854 года тайпины были вынуждены без боя оставить Ухань, а в декабре в речном сражении с хунаньской флотилией у Тяньцззячжэня они потеряли 3 тысячи боевых судов.

Ситуация резко изменилась, когда сюда прибыли войска Ши Дакая. Зимой 1855 года они вновь отвоевали восточную часть провинции Хубэй, а весной — Ханьян и Учан. Ши Дакай двинул свои силы в Цзянси и к весне 1856 года занял более 55 её уездов. Таким образом, Западный поход оказался весьма успешным, и тайпинские армии повсеместно перешли в наступление. В апреле они наголову разгромили Северобережный лагерь, а в июне 1856 года войска Цинь Жигана и Ши Дакая одержали полную победу над армией Южнобережного лагеря, после чего её командующий Сян Жун покончил с собой. Блокада Нанкина была ликвидирована. Территория Тайпин Тяньго существенно расширилась и на время стабилизировалась.

Цепная реакция восстаний вокруг Государства тайпинов

Победоносный поход тайпинов в долину Янцзы вызвал целую цепную реакцию восстаний, в том числе довольно крупных. В результате империя Цин была вынуждена вести гражданскую войну на многих фронтах сразу, распыляя силы.

В конце 1852 года началось Восстание няньцзюней, охватившее ряд северных провинций Китая и оттянувшее на себя значительные цинские силы.

В приморских провинциях широкомасштабную вооружённую борьбу против маньчжурского режима начали тайные общества. В мае 1853 года на юге провинции Фуцзянь подняло восстание общество «Сяодаохуэй» («Общество малых мечей») во главе с богатым купцом Хуан Дамэем и Хуан Вэем. Повстанцы захватили ряд городов, в том числе Сямэнь, и провозгласили восстановление династии Мин. Одновременно выступили члены общества «Хунцяньхуэй» («Общество красной монеты») под руководством Линь Цзюня. После двухмесячных ожесточённых боёв цинские войска в октябре ворвались в Сямэнь; Хуан Дамэй был схвачен и убит, а Хуан Вэй с повстанческой эскадрой ушёл на архипелаг Пэнху в Тайваньском проливе, где продолжал борьбу в течение пяти лет. Отряды Линь Цзюня, перешедшие к партизанской борьбе в горах южной Фуцзяни, были разгромлены в 1858 году.

В сентябре 1853 года члены «Сяодаохуэй» под предводительством Лю Личуаня подняли восстание в ряде уездов Цзянсу. При поддержке местного населения они без боя заняли Шанхай (за исключением иностранного сеттльмента) и создали 20-тысячное повстанческое войско. Лю Личуань объявил себя сторонником тайпинов. Повстанцы основали здесь Да Мин Тайпин Тяньго («Великое Минское Небесное государство Великого благоденствия»). Почти полтора года бойцы Лю Личуаня обороняли Шанхай от цинских войск, получавших поддержку из иностранного сеттльмента. В январе 1855 года отряд французских войск при поддержке артиллерии безуспешно пытался захватить Шанхай. К февралю положение в осаждённом городе резко ухудшилось, не хватало боеприпасов и продовольствия. Прорвав блокаду, одна часть восставших присоединилась к тайпинам, другая отступила в Цзянси. В боях под Шанхаем погиб Лю Личуань. Цинские войска учинили в городе кровавую расправу над мирным населением.

С лета 1854 года в провинции Гуандун началось Восстание красноголовых. В руках повстанцев оказались многие окружные и уездные города, а общая численность восставших достигла нескольких сотен тысяч. На сторону восставших перешла цинская речная флотилия. Борьба перекинулась в провинцию Гуанси. Осенью 1855 года «красноголовые» создали в Гуанси повстанческое «Государство Великих Свершений» («Да Чэн го») со столицей в Сюньчжоу. Если провинция Гуандун была в целом очищена правительственными силами от повстанцев к концу 1855 года, то в Гуанси до осени 1861 года существовала стабильная база антицинской борьбы.

Несмотря на подавление цинскими войсками трёх крупных восстаний — на юге Фуцзяни, в Шанхае и в Гуандуне — борьба тайных обществ против «северных варваров» продолжалась, создавая новые очаги восстаний. К крестьянским войнам и повстанцам тайных обществ присоединилось национально-освободительное движение неханьских народов и религиозных меньшинств против маньчжурского ига. В 1855 году взялись за оружие мяо в Гуйчжоу, а с 1858 года там восстали хуэйцзу. В 1856 году поднялись на борьбу мусульмане в Юньнани, создавшие в западной части провинции своё государство. Все эти периферийные восстания отвлекали значительные цинские силы от фронтов тайпинской войны, помогая им выстоять и одерживать победы на поле боя.

В начале 1860-х годов ареной массовой вооружённой борьбы стала провинция Сычуань. Осенью 1859 года в её южные районы вторгся отряд повстанцев из соседней провинции Юньнань, к ним присоединились члены местных тайных обществ. Число повстанцев стремительно росло за счёт крестьян, ремесленников, рабочих соляных промыслов и бедноты, и вскоре достигло 300 тысяч человек. Заняв ряд уездов на юге Сычуани, восставшие двинулись в центральные районы провинции, овладели многими мелкими и средними городами. Однако в Сычуани повторился вариант начального этапа гуандунского «восстания красноголовых»: отсутствовала прочная территориальная база, не было стабильной повстанческой власти, не сложилось единого руководства. Среди сычуаньцев не оказалось талантливых организаторов и полководцев, они не сумели использовать своё численное превосходство. Всё это предопределило разгром повстанцев по частям. К концу 1862 года последние отряды повстанцев либо были разгромлены, либо ушли в провинцию Шэньси.

Международная ситуация

Международная ситуация в 1856—1860 годах оставалась крайне выгодной для Тайпин Тяньго. В своей внешней политике тайпины выступали за равноправие и взаимовыгодную торговлю с западными державами; на территории Тайпин Тяньго была запрещена лишь торговля опиумом. Западные державы поначалу стремились использовать борьбу между тайпинами и цинским правительством в своих интересах. Англия, Франция и США заняли выжидательную позицию, и через своих представителей, посетивших Нанкин в 1853—1854 годах, заявили о нейтралитете. В тот период они не сомневались в конечной победе над маньчжурами, и буржуазия Запада связывала с этим надежду на окончательный слом политики изоляции Китая и полное открытие его рынка.

Ставка на победу тайпинов при явном ослаблении маньчжурского режима, в свою очередь, побудила державы поторопиться с нанесением очередного удара по династии Цин. Воспользовавшись инцидентом с лодкой «Arrow», Великобритания, а затем и Франция объявили войну Китаю. В 1856—1860 годах силы маньчжурского правительства были отвлечены ещё и на участие во Второй Опиумной войне.

Раскол в среде тайпинов

Междоусобная борьба в тайпинском руководстве

К середине 1850-х годов лагерь тайпинов оказался ослаблен изнутри противоречиями между «старыми братьями», или «старой армией» (то есть выходцами из провинций Гуанси и Гуандун), и «новыми братьями» — уроженцами центральных провинций. «Старые братья», в свою очередь, раздирались враждой между гуансийцами и гуандунцами. До 1856 года первые во главе с Ян Сюцином притесняли вторых, а главой гуандунцев фактически был Хун Сюцюань. Внутри самих гуансийцев враждовали между собой две группировки — Ян Сюцина («Восточного князя») и Вэй Чанхуэя («Северного князя»). Определяющей здесь была межземляческая рознь, но большое значение имели и личные качества вождей. Самовластие, деспотизм и высокомерие Ян Сюцина восстановили против него остальных князей и их родню. «Восточный князь» задумал сосредоточить в своих руках помимо реальной ещё и номинальную власть. В июле 1856 года он пошёл на публичное унижение «Небесного князя», заставив его, как и всех остальных, воздавать себе здравицу как государю. Боясь потерять власть, Хун Сюцюань вызвал в Нанкин Вэй Чанхуэя («Северного князя») с его войском.

В ночь на 2 сентября 1856 года солдаты «Северного князя» осуществили военный переворот. В ходе этой кровавой резни были убиты Ян Сюцин, весь его двор и родня. Вэй Чанхуэй и Цин Жиган за недолгое пребывание у власти убили до 30 тысяч человек — сторонников «Восточного князя», а также всю семью Ши Дакая, восстановив против себя большинство тайпинов. Видя новую угрозу своему трону, Хун Сюцюань велел казнить Вэй Чанхуэя и Цин Жигана, что и было осуществлено после двухдневных стычек в Нанкине. В конце ноября в столицу прибыл Ши Дакай («Князь-помощник»). Поставленный Хун Сюцюанем во главе государства и армии, Ши Дакай на время стабилизировал положение в столице и на фронтах, остановив наступление армии Цзэн Гофаня в долине Янцзы. Однако боявшийся потерять власть Хун Сюцюань вскоре фактически отстранил Ши Дакая от руководства. Власть перешла к гуандунской группировке во главе с семейством Хун (братьям Хун Сюцюаня и его фаворитам). Это привело к расколу с группировкой Ши Дакая и его армией. В июне 1857 года, опасаясь за свою жизнь, Ши Дакай бежал из Нанкина. Со своим более чем стотысячным войском он ушёл сначала в провинцию Аньхой, а затем в Цзянси. С этого времени войско Ши Дакая действовало самостоятельно и навсегда порвало связи с государством Хун Сюцюаня.

Новые тайпинские полководцы

Гибель Ян Сюцина и его сторонников — закалённых бойцов, составлявших костяк администрации и военного командования, а также уход армии Ши Дакая заметно ослабили Тайпин Тяньго, чем не замедлили воспользоваться его противники. Уже в конце 1856 года цинские войска почти повсеместно перешли в наступление. 19 декабря они окончательно захватили трёхградье Ухань, а также ряд других городов и районов. Войска Тайпин Тяньго были вынуждены перейти к обороне. С этого времени главными силами Тайпин Тяньго руководили замечательные военачальники — Ли Сючэн и Чэнь Юйчэн.

Ли Сючэн прошёл в повстанческой армии путь от простого солдата до полководца, получившего титул «Верного князя» (Чжун-ван). После убийства Ян Сюцина и ухода из Нанкина Ши Дакая Ли Сючэн стал наиболее выдающимся военным руководителем Тайпин Тяньго. Чэнь Юйчэну был пожалован титул «Героического князя» (Ин-ван). Сражаясь к югу и северу от Янцзы, войска Лю Сючэна и Чэнь Юйчэна наносили удары по вражеским армиям, стремившимся сжать кольцо окружения вокруг тайпинской столицы. Однако разобщение боевых сил тайпинов резко ослабило оборонные возможности Тайпин Тяньго. Цинские войска, перейдя в наступление, осенью и зимой 1857 года захватили крепости Хукоу, Чжэньцзян (27 декабря 1857 года) и Гуачжоу. В январе 1858 года они подошли к Нанкину и восстановили Южнобережный укреплённый лагерь. Одновременно был создан новый Северобережный лагерь — на этот раз в районе Пукоу, в результате чего Небесная столица попала в клещи. В мае Сянская армия штурмом взяла Цзюцзян; армия Цзэн Гофаня успешно наступала в Цзянси, а её флот господствовал на Янцзы. Территория Тайпин Тяньго резко сократилась.

В этой критической ситуации в полной мере проявился выдающийся организаторский и полководческий талант Ли Сючэна. наладив координацию между тайпинскими армиями, он двинул их в контрнаступление. 25-26 сентября 1858 года войска Ли Сючэна и Чэнь Юйчэна наголову разгромили цинские войска в районе Пукоу и ликвидировали Северобережный лагерь, прорвав блокаду Нанкина. Чтобы спасти положение, Сянская армия устремилась в центральные районы провинции Аньхой. Здесь 15 ноября объединённые силы Ли Сючэна, Чэнь Юйчэна и няньцзюней в районе Саньхэ окружили и уничтожили ударные части Цзэн Гофаня. Тем не менее в 1858 году правительственные силы окончательно подавили очаги сопротивления повстанцев в Фузцяни — отряды Линь Цзюня в горах и эскадра Хуан Вэя в Тайваньском проливе были уничтожены. На фронте до начала 1860 года установилось неустойчивое равновесие сил — войска династии Цин были заняты во Второй Опиумной войне.

Судьба армии Ши Дакая

До конца февраля 1858 года армия Ши Дакая сражалась в Цзянси, а затем двинулась в Чжэцзян и овладела там рядом городов. В июля после трёхмесячной неудачной осады Цюйчжоу Ши Дакай повёл свои войска в Фуцзянь. Он решил пробиться в богатую, тогда ещё не разорённую Сычуань, и создать там своё государство. Ши Дакай разделил свою огромную, уже 200-тысячную армию на две колонны. Первую он возглавил сам, а вторую повёл его родственник Ши Чжэньцзи. С октября 1858 года обе колонны двинулись с боями через юг Цзянси и северные районы провинции Гуандун на запад, оттягивая на себя крупные силы правительственных войск. В южной части провинции Хунань колонны соединились, но в мае 1859 года в районе Баоцина начались упорные бои. Не имея возможности пробиться в Сычуань, обе колонны отступили на юг — в Гуанси. Здесь тайпинская армия вновь разделилась: колонна Ши Чжэньцзи ушла на юг провинции, а колонна Ши Дакая — в её западные области, где в городе Цинъюань она создала базу, просуществовавшую до июня 1860 года.

Две колонны армии Ши Дакая не смогли наладить взаимодействия между собой. Колонна Ши Чжэньцзи в апреле 1860 года потерпела поражение в районе Байсе на западе Гуанси и была разгромлена в горах при попытке пробиться на соединение с силами Ши Дакая. Недостаток продовольствия и натиск цинских сил вынудил Ши Дакая двинуться на юг, но тут произошёл новый раскол. Летом 1860 года около 50 тысяч бойцов откололись от его армии и несколькими колоннами стали пробиваться в Аньхой — на территорию Тайпин Тяньго. Некоторым из них удалось в 1861 году объединиться с главными силами тайпинов, отдельные отряды переметнулись на сторону врага, но большинство колонн было истреблено по пути на север. Всё это облегчило правительственным силам разгром государства «красноголовых» в юго-восточной части Гуанси; остатки войск «красноголовых» присоединились к Ши Дакаю.

Ши Дакай двинулся через Гуанси на север. Обрастая всё новыми отрядами местных повстанцев, его армия через западную Хунань в феврале 1862 года вышла к Янцзы, имея в своих рядах уже 200 тысяч бойцов. Однако цинское командование в Сычуани лишило тайпинов всякой возможности форсировать реку. Почти год Ши Дакай маневрировал к югу от неё, тем не менее в мае 1863 года главные силы тайпинов переправились через Янцзы на сычуань-юньнаньской границе. Они двинулись через территорию народа и. Цинским властях удалось подкупить иских вождей и направить сюда большую армию. В начале июня 1863 года, измученные трудностями похода и недостатком продовольствия, войска Ши Дахая вышли к реке Даду. Здесь на переправе они попали в окружение цинских сил и отрядов народности и. Голод и безвыходность положения заставили тайпинов сложить оружие, после чего все они были перебиты, а Ши Дакай казнён.

Стратегический перелом

Экономические трудности тайпинов

Территория Тайпин Тяньго превратилась в гигантский театр военных действий, что принесло этой части империи Цин все беды войны. Разорялись города, гибли торговые заведения, мастерские и мануфактуры, пустели деревни, поля забрасывались и зарастали кустарником. Оросительные системы приходили в негодность, разрушались дамбы и плотины. В зоне тайпинского движения нарастали спад производства и торговли, а местами и голод. Всё это сводило на нет те послабления, которые тайпины дали крестьянству. Кроме того, политика тайпинов в деревне всё более становилась противоречивой и непоследовательной.

Огромные военные расходы заставили повстанцев принимать крайне непопулярные меры. Тайпинская налоговая система всё более теряла свои привлекательные для крестьян отличия от цинской и стала всё более походить на неё. Уставшее от бедствий войны, крестьянство всё больше искало мира и порядка, и всё более отходило от поддержки повстанцев всех мастей. Поскольку многие области по нескольку раз переходили из рук в руки, и бедствия войны разоряли деревню, крестьянство бежало из зоны наиболее упорных боёв. Все это в нараставшей степени сказывалось на ходе военных действий повстанцев, ухудшая их положение.

Отрицательная роль религиозного фактора

«Тайпинизированное протестантство» Хун Сюцюаня целиком восприняло европейский монотеизм и довело его до религиозного фанатизма и средневековой нетерпимости к последователям конфуцианства, буддизма и даосизма. В городах и даже деревнях тайпины разрушали буддийские, даосские и конфуцианские, а также общие для этих религий храмы, пагоды и монастыри. Тем самым повстанцы жестоко оскорбляли религиозные чувства традиционалистской массы населения, оттолкнув от себя практически всех шэньши. Поскольку шэньши имели большое влияние на крестьянство, их враждебность по отношению к тайпинам сыграла роковую для движения роль. Не столько маньчжуры, сколько сами тайпины, насаждая христианство, осуществляли посягательство на верования и обычаи китайцев. «Варварское учение» и религиозная нетерпимость тайпинов оттолкнули от них инаковерующих, то есть их потенциальных союзников, в первую очередь членов тайных обществ, религиозных сект и повстанцев — сторонников реставрации династии Мин. Эти же причины резко увеличили массу их активных врагов, укрепив тем самым лагерь реакции, что и спасло династию Цин от падения. Тайпины дали в руки своим врагам мощное идеологическое оружие, позволив силам реакции возглавить традиционалистское движение под лозунгом спасения китайских духовных ценностей и защиты истинно китайских религий от поругания со стороны вероотступников. Масла в огонь подлило активное насаждение католицизма и протестантства европейскими миссионерами после окончания Второй Опиумной войны. Китайское население повело борьбу как против «тайпинизированного», так и против миссионерского христианства.

Ликвидация блокады Нанкина

С ухудшением общего положения Тайпин Тяньго остро встал вопрос о ликвидации блокады Нанкина со стороны Южнобережного лагеря и его 100-тысячной армии. Для отвлечения её части на восток и разъединения цинских сил Ли Сючэн весной 1860 года совершил стремительный бросок в Чжэцзян и 19 марта овладел Ханчжоу. Когда противник двинул часть своих войск в Чжэцзян, Ли Сючэн скоординировал действия других полководцев — Чэнь Юйчэна и Ян Фуцина (брата Ян Сюцина). Тайпины перешли в наступление против Южнобережного лагеря и окружили его силы. В начале мая в ожесточённом пятидневном сражении Ли Сючэн разгромил цинскую армию, отбросив её остатки под Даньян. Там они были наголову разбиты войсками Ли Сючэна, его двоюродного брата Ли Шисяня и Ян Фуцина; одними убитыми противник потерял здесь свыше 10 тысяч человек. Затем тайпины разгромили цинские силы, вернувшиеся из-под Ханчжоу. Завершение этой блестящей операции не только сняло блокаду с Нанкина, но и открыло дорогу в Цзянсу и Чжэцзян.

Восточный поход тайпинов

В конце мая 1860 года тайпины во главе с Ли Сючэном начали Восточный поход. Они захватили Чанчжоу, Уси и в 2 июня без боя вступили в Сучжоу. Население приветствовало их как освободителей от грабежей и насилий правительственных войск. На сторону победителей перешли от 50 до 60 тысяч цинских солдат. Города сдавались без сопротивления, и к июлю тайпины заняли всю южную Цзянсу. В августе тайпины во главе с Ли Сючэном подошли к Шанхаю. Считая европейцев «братьями во Христе», тайпины искренне надеялись, что «западные братья по истинной вере» помогут им в борьбе с «маньчжурскими нехристями».

В борьбу с тайпинами вступают западные державы

К началу 1860-х годов западные державы убедились в неспособности тайпинов свергнуть династию Цин и, следовательно, в способности последней в союзе с китайской реакцией рано или поздно покончить с повстанцами. К тому же тайпины, запретившие сбыт опиума, стали помехой «открытию» внутренних провинций бассейна Янцзы для европейской торговли. Поэтому европейские державы решили сделать ставку на династию Цин и помочь последней как можно скорее уничтожить повстанческое «христианское» государство. Войска Ли Сючэна были встречены в Шанхае артиллерийским огнём.

Американский авантюрист Фредерик Уорд в июне 1860 года организовал в Шанхае на средства китайских компрадоров при покровительстве американского консула вооружённый отряд для борьбы с тайпинами под названием «Всегда побеждающая армия». По её образцу были созданы «Франко-китайский корпус» и «Англо-китайский контингент». Против тайпинов также действовали английские, французские и американские военные корабли, которые, прикрываясь «нейтралитетом», перевозили по Янцзы цинские войска, вооружение и боеприпасы для них. В январе 1862 года войско Уорда насчитывало уже 8 тысяч солдат, а также располагало пароходами и джонками с пушками на борту.

Усиление китайских армий

Будучи не в состоянии организовать борьбу с Тайпинским государством, руководство империи Цин постепенно передавала эту функцию в руки сильной личности — Цзэн Гофаню и его окружению. Победы Сянской армии над тайпинами значительно укрепили его положение. В 1860 году, после того как Цзэн Гофань занял пост наместника Лянцзяна (в это наместничество входили провинции Цзянсу, Цзянси и Аньхой) и распространил свою власть также на провинцию Чжэцзян, он получил чрезвычайные полномочия для борьбы с «длинноволосыми варварами» в этих провинциях. Набирали силу верные ему помощники — Ли Хунчжан, Цзо Цзунтан и другие организаторы провинциальных антиповстанческих армий. В начале 1860-х против тайпинов и нянцзюней сражались в общей сложности восемь провинциальных армий (в том числе Сянская армия Цзэн Гофаня и Хуайская армия Ли Хунчжана), правительственные китайские «войска зелёного знамени», маньчжурская «восьмизнамённая армия» и монгольская конница. Цинские армии были вооружены современными винтовками, гаубицами и мортирами, а их офицеры отчасти переняли боевой опыт европейцев.

Крушение Тайпинского государства

Несмотря на то, что Хун Сюцюань назначил новым главой правительства способного Хун Жэньганя, начавшего ряд реформ в западном духе, последнему не удалось объединить тайпинов. В то же время катастрофическое поражение, понесённое Китаем во Второй Опиумной войне, вынудило традиционные силы Китая склониться к частичной модернизации военной сферы цинского господства. В новых условиях маньчжурская династия и лидеры военно-шэньшэских группировок выступали уже не против машин вообще, а лишь против машин в руках чужеземцев. Началось строительство казённых военных заводов, арсеналов и мастерских, удовлетворявших потребность в современном вооружении и боеприпасах цинских войск и провинциальных армий, занятых подавлением крестьянских и национальных восстаний. Военная обстановка обусловила ведущую роль в этом плане командующих Сянской и Хуайской армиями.

Второй Западный поход тайпинов

Осенью 1860 года тайпины направили свои ударные армии во второй Западный поход, но он закончился неудачно. Армии Чэнь Юйчэна, Ли Сючэна, Ли Шисяня, Ян Фуцина и других полководцев действовали несогласованно. Встретив сильный отпор со стороны Сянской армии Цзэн Гофаня и Хубэйской армии Ху Линьи, тайпинские полководцы отказались от общего плана наступления и стали действовать каждый самостоятельно. Во второй половине 1861 года армия Ли Сючэна прошла через Цзянси в Хубэй и оттуда вернулась в Чжэцзян. Армия Чэнь Юйчэна не смогла снять осаду Аньцина, и эта главная крепость, прикрывавшая Нанкин с запада, 5 сентября 1861 года была взята войсками Цзэн Гофаня. Это был крупнейший успех цинских войск: начав наступление на Нанкин, они захватывали один город за другим, в то время как армия Чэнь Юйчэна, отступая, теряла территории севернее Янцзы. В мае 1862 года Чэнь Юйчэн был выдан предателем врагу и казнён. Одновременно Сянская армия подошла к Нанкину с юга и блокировала его.

Продолжение Восточного похода тайпинов

Ещё в мае-сентябре 1861 года армия Ли Шисяня овладела западной и центральной частями провинции Чжэцзян. Осенью сюда подошли корпуса Ли Сючэна, а в декабре тайпины захватили Нинбо и Ханчжоу; вся территория провинции оказалась во власти тайпинов. В начале 1862 года войска Ли Сючэна вновь подошли к Шанхаю, но опять подверглись ударам со стороны «отрядов иностранного оружия». Однако вожди тайпинов всё ещё считали это недоразумением, и пытались усовестить «западных братьев по вере Христовой». Подвергаясь атакам «братьев-варваров», тайпины мужественно боролись. Многие города в провинциях Чжэцзян и Цзянсу по несколько раз переходили из рук в руки. Командующие интервентами — Ф.Уорд, французский адмирал О.-Л.Проте, полковник Ле Бретон — были убиты в боях с тайпинами.

Кольцо вокруг Нанкина сжимается

В 1863 году «Всегда побеждающую армию» возглавил британский офицер Ч.Гордон. Росла численность «отрядов иностранного оружия», имевших артиллерию и действовавших совместно с войсками Цзэн Гофаня, Ли Хунчжана и Цзо Цзунтана. В итоге к середине 1862 года в ходе Крестьянской войны тайпинов наступил коренной перелом. «Отряды иностранного оружия» и цинские войска взяли Нинбо и перешли в наступление в провинции Чжэцзян. К апрелю 1863 года основная часть этой провинции была потеряна тайпинами. Всё теснее сжималось кольцо вокруг Нанкина. Сюда из Цзянсу был срочно отозван Ли Сючэн, предпринявший две широкомасштабные операции по деблокированию повстанческой столицы, которые, однако, окончились безрезультатно.

В марте 1863 года в провинции Аньхой была разгромлена самая крупная армия няньцзюней. К середине 1863 года цинские войска истребили почти все вооружённые отряды тайных обществ в провинциях Гуандун, Гуанси и Сычуань.

Деградация тайпинского государства

В тайпинском государстве набирали силу дезорганизация войск, падение дисциплины, деморализация военачальников и чиновников, бездумная раздача титулов и рангов, участились заговоры и измены. В июле 1862 года на сторону врага на юге провинции Аньхой перешёл Тун Жунхай вместе со своей 60-тысячной армией. Начиная с 1863 года в цинский лагерь стали перебегать многие тайпинские князья и военачальники. Тайпины утратили способность к наступлению и повсеместно перешли к обороне.

Цинские силы под руководством Ли Хунчжана и «Всегда побеждающая армия» Ч. Гордона в июле 1863 года осадили Сучжоу. После четырёхмесячной осады город пал в результате измены группы тайпинских военачальников. После падения Сучжоу тайпинские командиры стали сдавать город за городом. В апреле 1864 года цинские войска взяли Ханчжоу, в мае 1864 года — Чанчжоу. Сорокатысячная тайпинская армия во главе с Хун Жэньганем отступала под натиском врага. Считая, что полная победа близка, цинское правительство распустило «армию» Гордона и сосредоточило все усилия на столице Тайпин Тяньго.

Падение Нанкина

Нанкин был блокирован со всех сторон. Ещё с лета 1863 года в нём начался голод, и руководивший его обороной Ли Сючэн, спасая мирных жителей, разрешил им покинуть город. Его обороняли всего до 4 тысяч боеспособных воинов. Обложившие Нанкин Сянская армия и войска Цзэн Гоцюаня во много раз превосходили силы Тайпинов. Ли Сючэн предлагал Хун Сюцюаню прорваться в Хубэй или Цзянси, чтобы там продолжать борьбу, но этот план был отвергнут. 1 июня 1864 года «Небесный князь» покончил с собой, приняв яд. Ли Сючэн продолжал руководить обороной Нанкина ещё полтора месяца. 19 июля 1864 года войска Цзэн Гоцюаня взорвали крепостную стену и через пролом ворвались в Небесную столицу. За этим последовали дикая резня, погром и гигантский пожар. Ли Сючэн с небольшим отрядом вырвался из горящего города, но вскоре был схвачен и четвертован. На плахе закончили жизнь Хун Жэньгань и юный наследник престола — сын Хун Сюцюаня. Тайпинское государство рухнуло.

Добивание остатков тайпинов

После падения Нанкина к северу и к югу от Янцзы сражались две крупные группировки тайпинских войск. Стотысячная южная группировка, не имевшая единого руководства, в августе-октябре 1864 года была разбита. Две её колонны всё же вышли из-под удара и отступили далее на юг. Одна из них — 50-тысячное войско Ли Шисяня — пробилась в Фуцзянь. Захватив Чжанчжоу и ряд других городов на юге провинции, она создала здесь свою базу, просуществовавшую полгода. В мае 1865 года превосходящим цинским силам удалось разгромить войско Ли Шисяня. Другая часть южной группировки — 30-тысячное войско Ван Хайяна — отступила на юг и несколько месяцев действовала на границе провинций Фуцзянь и Гуандун, пока не была уничтожена в феврале 1866 года.

С падением Тайпин Тяньго произошло окончательное слияние Крестьянской войны тайпинов с восстанием няньцзюней. Северная группировка тайпинов под командованием Чэнь Дацая и Лай Вэньгуана ещё в апреле 1864 года объединилась в Хэнани с войском няньцзюней, которым командовали Чжан Цзунъюй (племянник Чжан Лосина — погибшего вождя няньцзюней) и Чэнь Даси. Эта объединённая армия весной 1864 года не смогла пробиться в осаждённый Нанкин. В ноябре 1864 года цинские войска во главе с монголом Сэнгэринчи нанесли ей крупное поражение под Хошанем. После самоубийства Чэнь Дэцая оставшиеся силы были возглавлены Лай Вэньгуаном и Чжан Цзунъюем. В течение полугода они вели успешную манёвренную войну в пяти провинциях к северу от Янцзы, внезапными ударами изматывая врага. В мае 1865 года повстанцы наголову разгромили цинские войска под Цзяочжоу в провинции Шаньдун; в этом бою был убит Сэнгэринчи. На борьбу с тайпинско-няньцзюньской армией был послан Цзэн Гофань, но в связи с явными неудачами он вскоре был заменён Ли Хунчжаном.

В 1866 году повстанческие отряды разделились. Их Восточная колонна под командованием Лай Вэньгуана успешно сражалась в провинциях Хэнань, Хубэй, Шаньдун и Цзянсу, но в итоге в январе 1868 года была разгромлена около Янчжоу, сам Лай Вэньгуан попал в плен и был казнён.

Западная колонна численностью около 60 тысяч бойцов во главе с Чжан Цзунъюем в 1866—1867 годах успешно действовала в Хэнани, Шэньси и Шаньси. Чтобы спасти попавшую в критическое положение армию Лай Вэньгуана, Западная колонна в январе 1868 года начала стремительное наступление в Чжили, пробиваясь к Пекину. Столица была переведена на осадное положение. В марте повстанцев удалось остановить у Баодина, но в апреле они устремились к Тяньцзиню и вышли на его ближайшие подступы. Отброшенные превосходящими силами противника на юг, они оказались в западне между Великим каналом, Хуанхэ, линиями вражеских укреплений и скоплениями цинских войск. 16 августа 1868 года последние отряды Чжан Цзунъюя, измотанные непрерывными боями, погибли в районе Чипина (северо-запад провинции Шаньдун), а их командующий покончил с собой.

Напишите отзыв о статье "Восстание тайпинов"

Литература

  • Илюшечкин В. П. Крестьянская война тайпинов. М., 1967.
  • История Востока в 6 томах. Том IV книга 1 «Восток в новое время (конец XVIII — начало XX в.)». М., «Восточная литература» РАН, 2004. ISBN 5-02-018387-3
  • История Китая / под ред. А. В. Меликсетова. М., издательство МГУ, издательство «Высшая школа», 2002. ISBN 5-211-04413-4
  • Кара-Мурза Г. С. Тайпины. М., 1950.
  • Непомнин О. Е. История Китая: Эпоха Цин. XVII — начало XX века. М., «Восточная литература» РАН, 2005. ISBN 5-02-018400-4
  • Новая история Китая. М., 1972.
  • Тайпинское восстание 1850—1864. Сборник документов. М., 1960.

Примечания

  1. Heath, pp. 11–16
  2. Heath, p. 4

Ссылки

  • [www.hrono.ru/sobyt/1800sob/1850taypin.html По материалам Советской военной энциклопедии в 8-и томах, т. 7.]
  • [www.svobodanews.ru/content/article/263752.html Величайшая катастрофа в истории: Тайпинское восстание в Китае]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/5752-vosstanie-taypinov-mladshiy-brat-hrista-protiv-konfutsiya «Часть 1. Восстание тайпинов: младший брат Христа против Конфуция»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/5809-vosstanie-taypinov-sekta-prevraschaetsya-v-armiyu «Часть 2. Восстание тайпинов: секта превращается в армию»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/5885-armiya-taypinov-tri-zheny-dlya-generala «Часть 3. Армия тайпинов: три жены для генерала»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/5943-vosstanie-taypinov-brosok-na-pekin «Часть 4. Восстание тайпинов: бросок на Пекин»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/6014-vosstanie-taypinov-poet-na-zaschite-imperii «Часть 5. Восстание тайпинов: поэт на защите империи»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/6338-vosstanie-taypinov-triady-zahvatyvayut-shanhay «Часть 6. Восстание тайпинов: триады захватывают Шанхай»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/6439-vosstanie-taypinov-triady-oboronyayut-shanhay «Часть 7. Восстание тайпинов: триады обороняют Шанхай»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/6550-vosstanie-taypinov-frantsuzy-shturmuyut-shanhay «Часть 8. Восстание тайпинов: французы штурмуют Шанхай»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/6676-vosstanie-taypinov-reznya-sredi-mladshih-bratiev-hrista «Часть 9. Восстание тайпинов: резня среди младших братьев Христа»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/7287-padenie-taypinov-amerikanets-protiv-vernogo-tsarya «Часть 10. Падение тайпинов: американец против "Верного царя"»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/7311-padenie-taypinov-perelom-v-voyne «Часть 11. Падение тайпинов: Перелом в войне»]
  • Волынец Алексей [warspot.ru/7318-padenie-taypinov-uyti-na-nebo-za-podkrepleniyami «Часть 12. Падение тайпинов: уйти на небо «за подкреплениями»]


Отрывок, характеризующий Восстание тайпинов

– Штраф! Штраф! Штраф!
– Но как же это по русски сказать?..


Когда Пьер вернулся домой, ему подали две принесенные в этот день афиши Растопчина.
В первой говорилось о том, что слух, будто графом Растопчиным запрещен выезд из Москвы, – несправедлив и что, напротив, граф Растопчин рад, что из Москвы уезжают барыни и купеческие жены. «Меньше страху, меньше новостей, – говорилось в афише, – но я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет». Эти слова в первый раз ясно ыоказали Пьеру, что французы будут в Москве. Во второй афише говорилось, что главная квартира наша в Вязьме, что граф Витгснштейн победил французов, но что так как многие жители желают вооружиться, то для них есть приготовленное в арсенале оружие: сабли, пистолеты, ружья, которые жители могут получать по дешевой цене. Тон афиш был уже не такой шутливый, как в прежних чигиринских разговорах. Пьер задумался над этими афишами. Очевидно, та страшная грозовая туча, которую он призывал всеми силами своей души и которая вместе с тем возбуждала в нем невольный ужас, – очевидно, туча эта приближалась.
«Поступить в военную службу и ехать в армию или дожидаться? – в сотый раз задавал себе Пьер этот вопрос. Он взял колоду карт, лежавших у него на столе, и стал делать пасьянс.
– Ежели выйдет этот пасьянс, – говорил он сам себе, смешав колоду, держа ее в руке и глядя вверх, – ежели выйдет, то значит… что значит?.. – Он не успел решить, что значит, как за дверью кабинета послышался голос старшей княжны, спрашивающей, можно ли войти.
– Тогда будет значить, что я должен ехать в армию, – договорил себе Пьер. – Войдите, войдите, – прибавил он, обращаясь к княжие.
(Одна старшая княжна, с длинной талией и окаменелым лидом, продолжала жить в доме Пьера; две меньшие вышли замуж.)
– Простите, mon cousin, что я пришла к вам, – сказала она укоризненно взволнованным голосом. – Ведь надо наконец на что нибудь решиться! Что ж это будет такое? Все выехали из Москвы, и народ бунтует. Что ж мы остаемся?
– Напротив, все, кажется, благополучно, ma cousine, – сказал Пьер с тою привычкой шутливости, которую Пьер, всегда конфузно переносивший свою роль благодетеля перед княжною, усвоил себе в отношении к ней.
– Да, это благополучно… хорошо благополучие! Мне нынче Варвара Ивановна порассказала, как войска наши отличаются. Уж точно можно чести приписать. Да и народ совсем взбунтовался, слушать перестают; девка моя и та грубить стала. Этак скоро и нас бить станут. По улицам ходить нельзя. А главное, нынче завтра французы будут, что ж нам ждать! Я об одном прошу, mon cousin, – сказала княжна, – прикажите свезти меня в Петербург: какая я ни есть, а я под бонапартовской властью жить не могу.
– Да полноте, ma cousine, откуда вы почерпаете ваши сведения? Напротив…
– Я вашему Наполеону не покорюсь. Другие как хотят… Ежели вы не хотите этого сделать…
– Да я сделаю, я сейчас прикажу.
Княжне, видимо, досадно было, что не на кого было сердиться. Она, что то шепча, присела на стул.
– Но вам это неправильно доносят, – сказал Пьер. – В городе все тихо, и опасности никакой нет. Вот я сейчас читал… – Пьер показал княжне афишки. – Граф пишет, что он жизнью отвечает, что неприятель не будет в Москве.
– Ах, этот ваш граф, – с злобой заговорила княжна, – это лицемер, злодей, который сам настроил народ бунтовать. Разве не он писал в этих дурацких афишах, что какой бы там ни был, тащи его за хохол на съезжую (и как глупо)! Кто возьмет, говорит, тому и честь и слава. Вот и долюбезничался. Варвара Ивановна говорила, что чуть не убил народ ее за то, что она по французски заговорила…
– Да ведь это так… Вы всё к сердцу очень принимаете, – сказал Пьер и стал раскладывать пасьянс.
Несмотря на то, что пасьянс сошелся, Пьер не поехал в армию, а остался в опустевшей Москве, все в той же тревоге, нерешимости, в страхе и вместе в радости ожидая чего то ужасного.
На другой день княжна к вечеру уехала, и к Пьеру приехал его главноуправляющий с известием, что требуемых им денег для обмундирования полка нельзя достать, ежели не продать одно имение. Главноуправляющий вообще представлял Пьеру, что все эти затеи полка должны были разорить его. Пьер с трудом скрывал улыбку, слушая слова управляющего.
– Ну, продайте, – говорил он. – Что ж делать, я не могу отказаться теперь!
Чем хуже было положение всяких дел, и в особенности его дел, тем Пьеру было приятнее, тем очевиднее было, что катастрофа, которой он ждал, приближается. Уже никого почти из знакомых Пьера не было в городе. Жюли уехала, княжна Марья уехала. Из близких знакомых одни Ростовы оставались; но к ним Пьер не ездил.
В этот день Пьер, для того чтобы развлечься, поехал в село Воронцово смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага, и пробный шар, который должен был быть пущен завтра. Шар этот был еще не готов; но, как узнал Пьер, он строился по желанию государя. Государь писал графу Растопчину об этом шаре следующее:
«Aussitot que Leppich sera pret, composez lui un equipage pour sa nacelle d'hommes surs et intelligents et depechez un courrier au general Koutousoff pour l'en prevenir. Je l'ai instruit de la chose.
Recommandez, je vous prie, a Leppich d'etre bien attentif sur l'endroit ou il descendra la premiere fois, pour ne pas se tromper et ne pas tomber dans les mains de l'ennemi. Il est indispensable qu'il combine ses mouvements avec le general en chef».
[Только что Леппих будет готов, составьте экипаж для его лодки из верных и умных людей и пошлите курьера к генералу Кутузову, чтобы предупредить его.
Я сообщил ему об этом. Внушите, пожалуйста, Леппиху, чтобы он обратил хорошенько внимание на то место, где он спустится в первый раз, чтобы не ошибиться и не попасть в руки врага. Необходимо, чтоб он соображал свои движения с движениями главнокомандующего.]
Возвращаясь домой из Воронцова и проезжая по Болотной площади, Пьер увидал толпу у Лобного места, остановился и слез с дрожек. Это была экзекуция французского повара, обвиненного в шпионстве. Экзекуция только что кончилась, и палач отвязывал от кобылы жалостно стонавшего толстого человека с рыжими бакенбардами, в синих чулках и зеленом камзоле. Другой преступник, худенький и бледный, стоял тут же. Оба, судя по лицам, были французы. С испуганно болезненным видом, подобным тому, который имел худой француз, Пьер протолкался сквозь толпу.
– Что это? Кто? За что? – спрашивал он. Но вниманье толпы – чиновников, мещан, купцов, мужиков, женщин в салопах и шубках – так было жадно сосредоточено на то, что происходило на Лобном месте, что никто не отвечал ему. Толстый человек поднялся, нахмурившись, пожал плечами и, очевидно, желая выразить твердость, стал, не глядя вокруг себя, надевать камзол; но вдруг губы его задрожали, и он заплакал, сам сердясь на себя, как плачут взрослые сангвинические люди. Толпа громко заговорила, как показалось Пьеру, – для того, чтобы заглушить в самой себе чувство жалости.
– Повар чей то княжеский…
– Что, мусью, видно, русский соус кисел французу пришелся… оскомину набил, – сказал сморщенный приказный, стоявший подле Пьера, в то время как француз заплакал. Приказный оглянулся вокруг себя, видимо, ожидая оценки своей шутки. Некоторые засмеялись, некоторые испуганно продолжали смотреть на палача, который раздевал другого.
Пьер засопел носом, сморщился и, быстро повернувшись, пошел назад к дрожкам, не переставая что то бормотать про себя в то время, как он шел и садился. В продолжение дороги он несколько раз вздрагивал и вскрикивал так громко, что кучер спрашивал его:
– Что прикажете?
– Куда ж ты едешь? – крикнул Пьер на кучера, выезжавшего на Лубянку.
– К главнокомандующему приказали, – отвечал кучер.
– Дурак! скотина! – закричал Пьер, что редко с ним случалось, ругая своего кучера. – Домой я велел; и скорее ступай, болван. Еще нынче надо выехать, – про себя проговорил Пьер.
Пьер при виде наказанного француза и толпы, окружавшей Лобное место, так окончательно решил, что не может долее оставаться в Москве и едет нынче же в армию, что ему казалось, что он или сказал об этом кучеру, или что кучер сам должен был знать это.
Приехав домой, Пьер отдал приказание своему все знающему, все умеющему, известному всей Москве кучеру Евстафьевичу о том, что он в ночь едет в Можайск к войску и чтобы туда были высланы его верховые лошади. Все это не могло быть сделано в тот же день, и потому, по представлению Евстафьевича, Пьер должен был отложить свой отъезд до другого дня, с тем чтобы дать время подставам выехать на дорогу.
24 го числа прояснело после дурной погоды, и в этот день после обеда Пьер выехал из Москвы. Ночью, переменя лошадей в Перхушкове, Пьер узнал, что в этот вечер было большое сражение. Рассказывали, что здесь, в Перхушкове, земля дрожала от выстрелов. На вопросы Пьера о том, кто победил, никто не мог дать ему ответа. (Это было сражение 24 го числа при Шевардине.) На рассвете Пьер подъезжал к Можайску.
Все дома Можайска были заняты постоем войск, и на постоялом дворе, на котором Пьера встретили его берейтор и кучер, в горницах не было места: все было полно офицерами.
В Можайске и за Можайском везде стояли и шли войска. Казаки, пешие, конные солдаты, фуры, ящики, пушки виднелись со всех сторон. Пьер торопился скорее ехать вперед, и чем дальше он отъезжал от Москвы и чем глубже погружался в это море войск, тем больше им овладевала тревога беспокойства и не испытанное еще им новое радостное чувство. Это было чувство, подобное тому, которое он испытывал и в Слободском дворце во время приезда государя, – чувство необходимости предпринять что то и пожертвовать чем то. Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что все то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем то… С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и ее старался уяснить себе, для кого и для чего он находит особенную прелесть пожертвовать всем. Его не занимало то, для чего он хочет жертвовать, но самое жертвование составляло для него новое радостное чувство.


24 го было сражение при Шевардинском редуте, 25 го не было пущено ни одного выстрела ни с той, ни с другой стороны, 26 го произошло Бородинское сражение.
Для чего и как были даны и приняты сражения при Шевардине и при Бородине? Для чего было дано Бородинское сражение? Ни для французов, ни для русских оно не имело ни малейшего смысла. Результатом ближайшим было и должно было быть – для русских то, что мы приблизились к погибели Москвы (чего мы боялись больше всего в мире), а для французов то, что они приблизились к погибели всей армии (чего они тоже боялись больше всего в мире). Результат этот был тогда же совершении очевиден, а между тем Наполеон дал, а Кутузов принял это сражение.
Ежели бы полководцы руководились разумными причинами, казалось, как ясно должно было быть для Наполеона, что, зайдя за две тысячи верст и принимая сражение с вероятной случайностью потери четверти армии, он шел на верную погибель; и столь же ясно бы должно было казаться Кутузову, что, принимая сражение и тоже рискуя потерять четверть армии, он наверное теряет Москву. Для Кутузова это было математически ясно, как ясно то, что ежели в шашках у меня меньше одной шашкой и я буду меняться, я наверное проиграю и потому не должен меняться.
Когда у противника шестнадцать шашек, а у меня четырнадцать, то я только на одну восьмую слабее его; а когда я поменяюсь тринадцатью шашками, то он будет втрое сильнее меня.
До Бородинского сражения наши силы приблизительно относились к французским как пять к шести, а после сражения как один к двум, то есть до сражения сто тысяч; ста двадцати, а после сражения пятьдесят к ста. А вместе с тем умный и опытный Кутузов принял сражение. Наполеон же, гениальный полководец, как его называют, дал сражение, теряя четверть армии и еще более растягивая свою линию. Ежели скажут, что, заняв Москву, он думал, как занятием Вены, кончить кампанию, то против этого есть много доказательств. Сами историки Наполеона рассказывают, что еще от Смоленска он хотел остановиться, знал опасность своего растянутого положения знал, что занятие Москвы не будет концом кампании, потому что от Смоленска он видел, в каком положении оставлялись ему русские города, и не получал ни одного ответа на свои неоднократные заявления о желании вести переговоры.
Давая и принимая Бородинское сражение, Кутузов и Наполеон поступили непроизвольно и бессмысленно. А историки под совершившиеся факты уже потом подвели хитросплетенные доказательства предвидения и гениальности полководцев, которые из всех непроизвольных орудий мировых событий были самыми рабскими и непроизвольными деятелями.
Древние оставили нам образцы героических поэм, в которых герои составляют весь интерес истории, и мы все еще не можем привыкнуть к тому, что для нашего человеческого времени история такого рода не имеет смысла.
На другой вопрос: как даны были Бородинское и предшествующее ему Шевардинское сражения – существует точно так же весьма определенное и всем известное, совершенно ложное представление. Все историки описывают дело следующим образом:
Русская армия будто бы в отступлении своем от Смоленска отыскивала себе наилучшую позицию для генерального сражения, и таковая позиция была найдена будто бы у Бородина.
Русские будто бы укрепили вперед эту позицию, влево от дороги (из Москвы в Смоленск), под прямым почти углом к ней, от Бородина к Утице, на том самом месте, где произошло сражение.
Впереди этой позиции будто бы был выставлен для наблюдения за неприятелем укрепленный передовой пост на Шевардинском кургане. 24 го будто бы Наполеон атаковал передовой пост и взял его; 26 го же атаковал всю русскую армию, стоявшую на позиции на Бородинском поле.
Так говорится в историях, и все это совершенно несправедливо, в чем легко убедится всякий, кто захочет вникнуть в сущность дела.
Русские не отыскивали лучшей позиции; а, напротив, в отступлении своем прошли много позиций, которые были лучше Бородинской. Они не остановились ни на одной из этих позиций: и потому, что Кутузов не хотел принять позицию, избранную не им, и потому, что требованье народного сражения еще недостаточно сильно высказалось, и потому, что не подошел еще Милорадович с ополчением, и еще по другим причинам, которые неисчислимы. Факт тот – что прежние позиции были сильнее и что Бородинская позиция (та, на которой дано сражение) не только не сильна, но вовсе не есть почему нибудь позиция более, чем всякое другое место в Российской империи, на которое, гадая, указать бы булавкой на карте.
Русские не только не укрепляли позицию Бородинского поля влево под прямым углом от дороги (то есть места, на котором произошло сражение), но и никогда до 25 го августа 1812 года не думали о том, чтобы сражение могло произойти на этом месте. Этому служит доказательством, во первых, то, что не только 25 го не было на этом месте укреплений, но что, начатые 25 го числа, они не были кончены и 26 го; во вторых, доказательством служит положение Шевардинского редута: Шевардинский редут, впереди той позиции, на которой принято сражение, не имеет никакого смысла. Для чего был сильнее всех других пунктов укреплен этот редут? И для чего, защищая его 24 го числа до поздней ночи, были истощены все усилия и потеряно шесть тысяч человек? Для наблюдения за неприятелем достаточно было казачьего разъезда. В третьих, доказательством того, что позиция, на которой произошло сражение, не была предвидена и что Шевардинский редут не был передовым пунктом этой позиции, служит то, что Барклай де Толли и Багратион до 25 го числа находились в убеждении, что Шевардинский редут есть левый фланг позиции и что сам Кутузов в донесении своем, писанном сгоряча после сражения, называет Шевардинский редут левым флангом позиции. Уже гораздо после, когда писались на просторе донесения о Бородинском сражении, было (вероятно, для оправдания ошибок главнокомандующего, имеющего быть непогрешимым) выдумано то несправедливое и странное показание, будто Шевардинский редут служил передовым постом (тогда как это был только укрепленный пункт левого фланга) и будто Бородинское сражение было принято нами на укрепленной и наперед избранной позиции, тогда как оно произошло на совершенно неожиданном и почти не укрепленном месте.
Дело же, очевидно, было так: позиция была избрана по реке Колоче, пересекающей большую дорогу не под прямым, а под острым углом, так что левый фланг был в Шевардине, правый около селения Нового и центр в Бородине, при слиянии рек Колочи и Во йны. Позиция эта, под прикрытием реки Колочи, для армии, имеющей целью остановить неприятеля, движущегося по Смоленской дороге к Москве, очевидна для всякого, кто посмотрит на Бородинское поле, забыв о том, как произошло сражение.
Наполеон, выехав 24 го к Валуеву, не увидал (как говорится в историях) позицию русских от Утицы к Бородину (он не мог увидать эту позицию, потому что ее не было) и не увидал передового поста русской армии, а наткнулся в преследовании русского арьергарда на левый фланг позиции русских, на Шевардинский редут, и неожиданно для русских перевел войска через Колочу. И русские, не успев вступить в генеральное сражение, отступили своим левым крылом из позиции, которую они намеревались занять, и заняли новую позицию, которая была не предвидена и не укреплена. Перейдя на левую сторону Колочи, влево от дороги, Наполеон передвинул все будущее сражение справа налево (со стороны русских) и перенес его в поле между Утицей, Семеновским и Бородиным (в это поле, не имеющее в себе ничего более выгодного для позиции, чем всякое другое поле в России), и на этом поле произошло все сражение 26 го числа. В грубой форме план предполагаемого сражения и происшедшего сражения будет следующий:

Ежели бы Наполеон не выехал вечером 24 го числа на Колочу и не велел бы тотчас же вечером атаковать редут, а начал бы атаку на другой день утром, то никто бы не усомнился в том, что Шевардинский редут был левый фланг нашей позиции; и сражение произошло бы так, как мы его ожидали. В таком случае мы, вероятно, еще упорнее бы защищали Шевардинский редут, наш левый фланг; атаковали бы Наполеона в центре или справа, и 24 го произошло бы генеральное сражение на той позиции, которая была укреплена и предвидена. Но так как атака на наш левый фланг произошла вечером, вслед за отступлением нашего арьергарда, то есть непосредственно после сражения при Гридневой, и так как русские военачальники не хотели или не успели начать тогда же 24 го вечером генерального сражения, то первое и главное действие Бородинского сражения было проиграно еще 24 го числа и, очевидно, вело к проигрышу и того, которое было дано 26 го числа.
После потери Шевардинского редута к утру 25 го числа мы оказались без позиции на левом фланге и были поставлены в необходимость отогнуть наше левое крыло и поспешно укреплять его где ни попало.
Но мало того, что 26 го августа русские войска стояли только под защитой слабых, неконченных укреплений, – невыгода этого положения увеличилась еще тем, что русские военачальники, не признав вполне совершившегося факта (потери позиции на левом фланге и перенесения всего будущего поля сражения справа налево), оставались в своей растянутой позиции от села Нового до Утицы и вследствие того должны были передвигать свои войска во время сражения справа налево. Таким образом, во все время сражения русские имели против всей французской армии, направленной на наше левое крыло, вдвое слабейшие силы. (Действия Понятовского против Утицы и Уварова на правом фланге французов составляли отдельные от хода сражения действия.)
Итак, Бородинское сражение произошло совсем не так, как (стараясь скрыть ошибки наших военачальников и вследствие того умаляя славу русского войска и народа) описывают его. Бородинское сражение не произошло на избранной и укрепленной позиции с несколько только слабейшими со стороны русских силами, а Бородинское сражение, вследствие потери Шевардинского редута, принято было русскими на открытой, почти не укрепленной местности с вдвое слабейшими силами против французов, то есть в таких условиях, в которых не только немыслимо было драться десять часов и сделать сражение нерешительным, но немыслимо было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного разгрома и бегства.


25 го утром Пьер выезжал из Можайска. На спуске с огромной крутой и кривой горы, ведущей из города, мимо стоящего на горе направо собора, в котором шла служба и благовестили, Пьер вылез из экипажа и пошел пешком. За ним спускался на горе какой то конный полк с песельниками впереди. Навстречу ему поднимался поезд телег с раненными во вчерашнем деле. Возчики мужики, крича на лошадей и хлеща их кнутами, перебегали с одной стороны на другую. Телеги, на которых лежали и сидели по три и по четыре солдата раненых, прыгали по набросанным в виде мостовой камням на крутом подъеме. Раненые, обвязанные тряпками, бледные, с поджатыми губами и нахмуренными бровями, держась за грядки, прыгали и толкались в телегах. Все почти с наивным детским любопытством смотрели на белую шляпу и зеленый фрак Пьера.
Кучер Пьера сердито кричал на обоз раненых, чтобы они держали к одной. Кавалерийский полк с песнями, спускаясь с горы, надвинулся на дрожки Пьера и стеснил дорогу. Пьер остановился, прижавшись к краю скопанной в горе дороги. Из за откоса горы солнце не доставало в углубление дороги, тут было холодно, сыро; над головой Пьера было яркое августовское утро, и весело разносился трезвон. Одна подвода с ранеными остановилась у края дороги подле самого Пьера. Возчик в лаптях, запыхавшись, подбежал к своей телеге, подсунул камень под задние нешиненые колеса и стал оправлять шлею на своей ставшей лошаденке.
Один раненый старый солдат с подвязанной рукой, шедший за телегой, взялся за нее здоровой рукой и оглянулся на Пьера.
– Что ж, землячок, тут положат нас, что ль? Али до Москвы? – сказал он.
Пьер так задумался, что не расслышал вопроса. Он смотрел то на кавалерийский, повстречавшийся теперь с поездом раненых полк, то на ту телегу, у которой он стоял и на которой сидели двое раненых и лежал один, и ему казалось, что тут, в них, заключается разрешение занимавшего его вопроса. Один из сидевших на телеге солдат был, вероятно, ранен в щеку. Вся голова его была обвязана тряпками, и одна щека раздулась с детскую голову. Рот и нос у него были на сторону. Этот солдат глядел на собор и крестился. Другой, молодой мальчик, рекрут, белокурый и белый, как бы совершенно без крови в тонком лице, с остановившейся доброй улыбкой смотрел на Пьера; третий лежал ничком, и лица его не было видно. Кавалеристы песельники проходили над самой телегой.
– Ах запропала… да ежова голова…
– Да на чужой стороне живучи… – выделывали они плясовую солдатскую песню. Как бы вторя им, но в другом роде веселья, перебивались в вышине металлические звуки трезвона. И, еще в другом роде веселья, обливали вершину противоположного откоса жаркие лучи солнца. Но под откосом, у телеги с ранеными, подле запыхавшейся лошаденки, у которой стоял Пьер, было сыро, пасмурно и грустно.
Солдат с распухшей щекой сердито глядел на песельников кавалеристов.
– Ох, щегольки! – проговорил он укоризненно.
– Нынче не то что солдат, а и мужичков видал! Мужичков и тех гонят, – сказал с грустной улыбкой солдат, стоявший за телегой и обращаясь к Пьеру. – Нынче не разбирают… Всем народом навалиться хотят, одью слово – Москва. Один конец сделать хотят. – Несмотря на неясность слов солдата, Пьер понял все то, что он хотел сказать, и одобрительно кивнул головой.
Дорога расчистилась, и Пьер сошел под гору и поехал дальше.
Пьер ехал, оглядываясь по обе стороны дороги, отыскивая знакомые лица и везде встречая только незнакомые военные лица разных родов войск, одинаково с удивлением смотревшие на его белую шляпу и зеленый фрак.
Проехав версты четыре, он встретил первого знакомого и радостно обратился к нему. Знакомый этот был один из начальствующих докторов в армии. Он в бричке ехал навстречу Пьеру, сидя рядом с молодым доктором, и, узнав Пьера, остановил своего казака, сидевшего на козлах вместо кучера.
– Граф! Ваше сиятельство, вы как тут? – спросил доктор.
– Да вот хотелось посмотреть…
– Да, да, будет что посмотреть…
Пьер слез и, остановившись, разговорился с доктором, объясняя ему свое намерение участвовать в сражении.
Доктор посоветовал Безухову прямо обратиться к светлейшему.
– Что же вам бог знает где находиться во время сражения, в безызвестности, – сказал он, переглянувшись с своим молодым товарищем, – а светлейший все таки знает вас и примет милостиво. Так, батюшка, и сделайте, – сказал доктор.
Доктор казался усталым и спешащим.
– Так вы думаете… А я еще хотел спросить вас, где же самая позиция? – сказал Пьер.
– Позиция? – сказал доктор. – Уж это не по моей части. Проедете Татаринову, там что то много копают. Там на курган войдете: оттуда видно, – сказал доктор.
– И видно оттуда?.. Ежели бы вы…
Но доктор перебил его и подвинулся к бричке.
– Я бы вас проводил, да, ей богу, – вот (доктор показал на горло) скачу к корпусному командиру. Ведь у нас как?.. Вы знаете, граф, завтра сражение: на сто тысяч войска малым числом двадцать тысяч раненых считать надо; а у нас ни носилок, ни коек, ни фельдшеров, ни лекарей на шесть тысяч нет. Десять тысяч телег есть, да ведь нужно и другое; как хочешь, так и делай.
Та странная мысль, что из числа тех тысяч людей живых, здоровых, молодых и старых, которые с веселым удивлением смотрели на его шляпу, было, наверное, двадцать тысяч обреченных на раны и смерть (может быть, те самые, которых он видел), – поразила Пьера.
Они, может быть, умрут завтра, зачем они думают о чем нибудь другом, кроме смерти? И ему вдруг по какой то тайной связи мыслей живо представился спуск с Можайской горы, телеги с ранеными, трезвон, косые лучи солнца и песня кавалеристов.
«Кавалеристы идут на сраженье, и встречают раненых, и ни на минуту не задумываются над тем, что их ждет, а идут мимо и подмигивают раненым. А из этих всех двадцать тысяч обречены на смерть, а они удивляются на мою шляпу! Странно!» – думал Пьер, направляясь дальше к Татариновой.
У помещичьего дома, на левой стороне дороги, стояли экипажи, фургоны, толпы денщиков и часовые. Тут стоял светлейший. Но в то время, как приехал Пьер, его не было, и почти никого не было из штабных. Все были на молебствии. Пьер поехал вперед к Горкам.
Въехав на гору и выехав в небольшую улицу деревни, Пьер увидал в первый раз мужиков ополченцев с крестами на шапках и в белых рубашках, которые с громким говором и хохотом, оживленные и потные, что то работали направо от дороги, на огромном кургане, обросшем травою.
Одни из них копали лопатами гору, другие возили по доскам землю в тачках, третьи стояли, ничего не делая.
Два офицера стояли на кургане, распоряжаясь ими. Увидав этих мужиков, очевидно, забавляющихся еще своим новым, военным положением, Пьер опять вспомнил раненых солдат в Можайске, и ему понятно стало то, что хотел выразить солдат, говоривший о том, что всем народом навалиться хотят. Вид этих работающих на поле сражения бородатых мужиков с их странными неуклюжими сапогами, с их потными шеями и кое у кого расстегнутыми косыми воротами рубах, из под которых виднелись загорелые кости ключиц, подействовал на Пьера сильнее всего того, что он видел и слышал до сих пор о торжественности и значительности настоящей минуты.


Пьер вышел из экипажа и мимо работающих ополченцев взошел на тот курган, с которого, как сказал ему доктор, было видно поле сражения.
Было часов одиннадцать утра. Солнце стояло несколько влево и сзади Пьера и ярко освещало сквозь чистый, редкий воздух огромную, амфитеатром по поднимающейся местности открывшуюся перед ним панораму.
Вверх и влево по этому амфитеатру, разрезывая его, вилась большая Смоленская дорога, шедшая через село с белой церковью, лежавшее в пятистах шагах впереди кургана и ниже его (это было Бородино). Дорога переходила под деревней через мост и через спуски и подъемы вилась все выше и выше к видневшемуся верст за шесть селению Валуеву (в нем стоял теперь Наполеон). За Валуевым дорога скрывалась в желтевшем лесу на горизонте. В лесу этом, березовом и еловом, вправо от направления дороги, блестел на солнце дальний крест и колокольня Колоцкого монастыря. По всей этой синей дали, вправо и влево от леса и дороги, в разных местах виднелись дымящиеся костры и неопределенные массы войск наших и неприятельских. Направо, по течению рек Колочи и Москвы, местность была ущелиста и гориста. Между ущельями их вдали виднелись деревни Беззубово, Захарьино. Налево местность была ровнее, были поля с хлебом, и виднелась одна дымящаяся, сожженная деревня – Семеновская.
Все, что видел Пьер направо и налево, было так неопределенно, что ни левая, ни правая сторона поля не удовлетворяла вполне его представлению. Везде было не доле сражения, которое он ожидал видеть, а поля, поляны, войска, леса, дымы костров, деревни, курганы, ручьи; и сколько ни разбирал Пьер, он в этой живой местности не мог найти позиции и не мог даже отличить ваших войск от неприятельских.
«Надо спросить у знающего», – подумал он и обратился к офицеру, с любопытством смотревшему на его невоенную огромную фигуру.
– Позвольте спросить, – обратился Пьер к офицеру, – это какая деревня впереди?
– Бурдино или как? – сказал офицер, с вопросом обращаясь к своему товарищу.
– Бородино, – поправляя, отвечал другой.
Офицер, видимо, довольный случаем поговорить, подвинулся к Пьеру.
– Там наши? – спросил Пьер.
– Да, а вон подальше и французы, – сказал офицер. – Вон они, вон видны.
– Где? где? – спросил Пьер.
– Простым глазом видно. Да вот, вот! – Офицер показал рукой на дымы, видневшиеся влево за рекой, и на лице его показалось то строгое и серьезное выражение, которое Пьер видел на многих лицах, встречавшихся ему.
– Ах, это французы! А там?.. – Пьер показал влево на курган, около которого виднелись войска.
– Это наши.
– Ах, наши! А там?.. – Пьер показал на другой далекий курган с большим деревом, подле деревни, видневшейся в ущелье, у которой тоже дымились костры и чернелось что то.
– Это опять он, – сказал офицер. (Это был Шевардинский редут.) – Вчера было наше, а теперь его.
– Так как же наша позиция?
– Позиция? – сказал офицер с улыбкой удовольствия. – Я это могу рассказать вам ясно, потому что я почти все укрепления наши строил. Вот, видите ли, центр наш в Бородине, вот тут. – Он указал на деревню с белой церковью, бывшей впереди. – Тут переправа через Колочу. Вот тут, видите, где еще в низочке ряды скошенного сена лежат, вот тут и мост. Это наш центр. Правый фланг наш вот где (он указал круто направо, далеко в ущелье), там Москва река, и там мы три редута построили очень сильные. Левый фланг… – и тут офицер остановился. – Видите ли, это трудно вам объяснить… Вчера левый фланг наш был вот там, в Шевардине, вон, видите, где дуб; а теперь мы отнесли назад левое крыло, теперь вон, вон – видите деревню и дым? – это Семеновское, да вот здесь, – он указал на курган Раевского. – Только вряд ли будет тут сраженье. Что он перевел сюда войска, это обман; он, верно, обойдет справа от Москвы. Ну, да где бы ни было, многих завтра не досчитаемся! – сказал офицер.
Старый унтер офицер, подошедший к офицеру во время его рассказа, молча ожидал конца речи своего начальника; но в этом месте он, очевидно, недовольный словами офицера, перебил его.
– За турами ехать надо, – сказал он строго.
Офицер как будто смутился, как будто он понял, что можно думать о том, сколь многих не досчитаются завтра, но не следует говорить об этом.
– Ну да, посылай третью роту опять, – поспешно сказал офицер.
– А вы кто же, не из докторов?
– Нет, я так, – отвечал Пьер. И Пьер пошел под гору опять мимо ополченцев.
– Ах, проклятые! – проговорил следовавший за ним офицер, зажимая нос и пробегая мимо работающих.
– Вон они!.. Несут, идут… Вон они… сейчас войдут… – послышались вдруг голоса, и офицеры, солдаты и ополченцы побежали вперед по дороге.
Из под горы от Бородина поднималось церковное шествие. Впереди всех по пыльной дороге стройно шла пехота с снятыми киверами и ружьями, опущенными книзу. Позади пехоты слышалось церковное пение.
Обгоняя Пьера, без шапок бежали навстречу идущим солдаты и ополченцы.
– Матушку несут! Заступницу!.. Иверскую!..
– Смоленскую матушку, – поправил другой.
Ополченцы – и те, которые были в деревне, и те, которые работали на батарее, – побросав лопаты, побежали навстречу церковному шествию. За батальоном, шедшим по пыльной дороге, шли в ризах священники, один старичок в клобуке с причтом и певчпми. За ними солдаты и офицеры несли большую, с черным ликом в окладе, икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией. За иконой, кругом ее, впереди ее, со всех сторон шли, бежали и кланялись в землю с обнаженными головами толпы военных.
Взойдя на гору, икона остановилась; державшие на полотенцах икону люди переменились, дьячки зажгли вновь кадила, и начался молебен. Жаркие лучи солнца били отвесно сверху; слабый, свежий ветерок играл волосами открытых голов и лентами, которыми была убрана икона; пение негромко раздавалось под открытым небом. Огромная толпа с открытыми головами офицеров, солдат, ополченцев окружала икону. Позади священника и дьячка, на очищенном месте, стояли чиновные люди. Один плешивый генерал с Георгием на шее стоял прямо за спиной священника и, не крестясь (очевидно, пемец), терпеливо дожидался конца молебна, который он считал нужным выслушать, вероятно, для возбуждения патриотизма русского народа. Другой генерал стоял в воинственной позе и потряхивал рукой перед грудью, оглядываясь вокруг себя. Между этим чиновным кружком Пьер, стоявший в толпе мужиков, узнал некоторых знакомых; но он не смотрел на них: все внимание его было поглощено серьезным выражением лиц в этой толпе солдат и оиолченцев, однообразно жадно смотревших на икону. Как только уставшие дьячки (певшие двадцатый молебен) начинали лениво и привычно петь: «Спаси от бед рабы твоя, богородице», и священник и дьякон подхватывали: «Яко вси по бозе к тебе прибегаем, яко нерушимой стене и предстательству», – на всех лицах вспыхивало опять то же выражение сознания торжественности наступающей минуты, которое он видел под горой в Можайске и урывками на многих и многих лицах, встреченных им в это утро; и чаще опускались головы, встряхивались волоса и слышались вздохи и удары крестов по грудям.
Толпа, окружавшая икону, вдруг раскрылась и надавила Пьера. Кто то, вероятно, очень важное лицо, судя по поспешности, с которой перед ним сторонились, подходил к иконе.
Это был Кутузов, объезжавший позицию. Он, возвращаясь к Татариновой, подошел к молебну. Пьер тотчас же узнал Кутузова по его особенной, отличавшейся от всех фигуре.
В длинном сюртуке на огромном толщиной теле, с сутуловатой спиной, с открытой белой головой и с вытекшим, белым глазом на оплывшем лице, Кутузов вошел своей ныряющей, раскачивающейся походкой в круг и остановился позади священника. Он перекрестился привычным жестом, достал рукой до земли и, тяжело вздохнув, опустил свою седую голову. За Кутузовым был Бенигсен и свита. Несмотря на присутствие главнокомандующего, обратившего на себя внимание всех высших чинов, ополченцы и солдаты, не глядя на него, продолжали молиться.
Когда кончился молебен, Кутузов подошел к иконе, тяжело опустился на колена, кланяясь в землю, и долго пытался и не мог встать от тяжести и слабости. Седая голова его подергивалась от усилий. Наконец он встал и с детски наивным вытягиванием губ приложился к иконе и опять поклонился, дотронувшись рукой до земли. Генералитет последовал его примеру; потом офицеры, и за ними, давя друг друга, топчась, пыхтя и толкаясь, с взволнованными лицами, полезли солдаты и ополченцы.


Покачиваясь от давки, охватившей его, Пьер оглядывался вокруг себя.
– Граф, Петр Кирилыч! Вы как здесь? – сказал чей то голос. Пьер оглянулся.
Борис Друбецкой, обчищая рукой коленки, которые он запачкал (вероятно, тоже прикладываясь к иконе), улыбаясь подходил к Пьеру. Борис был одет элегантно, с оттенком походной воинственности. На нем был длинный сюртук и плеть через плечо, так же, как у Кутузова.
Кутузов между тем подошел к деревне и сел в тени ближайшего дома на лавку, которую бегом принес один казак, а другой поспешно покрыл ковриком. Огромная блестящая свита окружила главнокомандующего.
Икона тронулась дальше, сопутствуемая толпой. Пьер шагах в тридцати от Кутузова остановился, разговаривая с Борисом.
Пьер объяснил свое намерение участвовать в сражении и осмотреть позицию.
– Вот как сделайте, – сказал Борис. – Je vous ferai les honneurs du camp. [Я вас буду угощать лагерем.] Лучше всего вы увидите все оттуда, где будет граф Бенигсен. Я ведь при нем состою. Я ему доложу. А если хотите объехать позицию, то поедемте с нами: мы сейчас едем на левый фланг. А потом вернемся, и милости прошу у меня ночевать, и партию составим. Вы ведь знакомы с Дмитрием Сергеичем? Он вот тут стоит, – он указал третий дом в Горках.
– Но мне бы хотелось видеть правый фланг; говорят, он очень силен, – сказал Пьер. – Я бы хотел проехать от Москвы реки и всю позицию.
– Ну, это после можете, а главный – левый фланг…
– Да, да. А где полк князя Болконского, не можете вы указать мне? – спросил Пьер.
– Андрея Николаевича? мы мимо проедем, я вас проведу к нему.
– Что ж левый фланг? – спросил Пьер.
– По правде вам сказать, entre nous, [между нами,] левый фланг наш бог знает в каком положении, – сказал Борис, доверчиво понижая голос, – граф Бенигсен совсем не то предполагал. Он предполагал укрепить вон тот курган, совсем не так… но, – Борис пожал плечами. – Светлейший не захотел, или ему наговорили. Ведь… – И Борис не договорил, потому что в это время к Пьеру подошел Кайсаров, адъютант Кутузова. – А! Паисий Сергеич, – сказал Борис, с свободной улыбкой обращаясь к Кайсарову, – А я вот стараюсь объяснить графу позицию. Удивительно, как мог светлейший так верно угадать замыслы французов!
– Вы про левый фланг? – сказал Кайсаров.
– Да, да, именно. Левый фланг наш теперь очень, очень силен.
Несмотря на то, что Кутузов выгонял всех лишних из штаба, Борис после перемен, произведенных Кутузовым, сумел удержаться при главной квартире. Борис пристроился к графу Бенигсену. Граф Бенигсен, как и все люди, при которых находился Борис, считал молодого князя Друбецкого неоцененным человеком.
В начальствовании армией были две резкие, определенные партии: партия Кутузова и партия Бенигсена, начальника штаба. Борис находился при этой последней партии, и никто так, как он, не умел, воздавая раболепное уважение Кутузову, давать чувствовать, что старик плох и что все дело ведется Бенигсеном. Теперь наступила решительная минута сражения, которая должна была или уничтожить Кутузова и передать власть Бенигсену, или, ежели бы даже Кутузов выиграл сражение, дать почувствовать, что все сделано Бенигсеном. Во всяком случае, за завтрашний день должны были быть розданы большие награды и выдвинуты вперед новые люди. И вследствие этого Борис находился в раздраженном оживлении весь этот день.
За Кайсаровым к Пьеру еще подошли другие из его знакомых, и он не успевал отвечать на расспросы о Москве, которыми они засыпали его, и не успевал выслушивать рассказов, которые ему делали. На всех лицах выражались оживление и тревога. Но Пьеру казалось, что причина возбуждения, выражавшегося на некоторых из этих лиц, лежала больше в вопросах личного успеха, и у него не выходило из головы то другое выражение возбуждения, которое он видел на других лицах и которое говорило о вопросах не личных, а общих, вопросах жизни и смерти. Кутузов заметил фигуру Пьера и группу, собравшуюся около него.
– Позовите его ко мне, – сказал Кутузов. Адъютант передал желание светлейшего, и Пьер направился к скамейке. Но еще прежде него к Кутузову подошел рядовой ополченец. Это был Долохов.
– Этот как тут? – спросил Пьер.
– Это такая бестия, везде пролезет! – отвечали Пьеру. – Ведь он разжалован. Теперь ему выскочить надо. Какие то проекты подавал и в цепь неприятельскую ночью лазил… но молодец!..
Пьер, сняв шляпу, почтительно наклонился перед Кутузовым.
– Я решил, что, ежели я доложу вашей светлости, вы можете прогнать меня или сказать, что вам известно то, что я докладываю, и тогда меня не убудет… – говорил Долохов.
– Так, так.
– А ежели я прав, то я принесу пользу отечеству, для которого я готов умереть.
– Так… так…
– И ежели вашей светлости понадобится человек, который бы не жалел своей шкуры, то извольте вспомнить обо мне… Может быть, я пригожусь вашей светлости.
– Так… так… – повторил Кутузов, смеющимся, суживающимся глазом глядя на Пьера.
В это время Борис, с своей придворной ловкостью, выдвинулся рядом с Пьером в близость начальства и с самым естественным видом и не громко, как бы продолжая начатый разговор, сказал Пьеру:
– Ополченцы – те прямо надели чистые, белые рубахи, чтобы приготовиться к смерти. Какое геройство, граф!
Борис сказал это Пьеру, очевидно, для того, чтобы быть услышанным светлейшим. Он знал, что Кутузов обратит внимание на эти слова, и действительно светлейший обратился к нему:
– Ты что говоришь про ополченье? – сказал он Борису.
– Они, ваша светлость, готовясь к завтрашнему дню, к смерти, надели белые рубахи.
– А!.. Чудесный, бесподобный народ! – сказал Кутузов и, закрыв глаза, покачал головой. – Бесподобный народ! – повторил он со вздохом.
– Хотите пороху понюхать? – сказал он Пьеру. – Да, приятный запах. Имею честь быть обожателем супруги вашей, здорова она? Мой привал к вашим услугам. – И, как это часто бывает с старыми людьми, Кутузов стал рассеянно оглядываться, как будто забыв все, что ему нужно было сказать или сделать.
Очевидно, вспомнив то, что он искал, он подманил к себе Андрея Сергеича Кайсарова, брата своего адъютанта.
– Как, как, как стихи то Марина, как стихи, как? Что на Геракова написал: «Будешь в корпусе учитель… Скажи, скажи, – заговорил Кутузов, очевидно, собираясь посмеяться. Кайсаров прочел… Кутузов, улыбаясь, кивал головой в такт стихов.
Когда Пьер отошел от Кутузова, Долохов, подвинувшись к нему, взял его за руку.
– Очень рад встретить вас здесь, граф, – сказал он ему громко и не стесняясь присутствием посторонних, с особенной решительностью и торжественностью. – Накануне дня, в который бог знает кому из нас суждено остаться в живых, я рад случаю сказать вам, что я жалею о тех недоразумениях, которые были между нами, и желал бы, чтобы вы не имели против меня ничего. Прошу вас простить меня.
Пьер, улыбаясь, глядел на Долохова, не зная, что сказать ему. Долохов со слезами, выступившими ему на глаза, обнял и поцеловал Пьера.
Борис что то сказал своему генералу, и граф Бенигсен обратился к Пьеру и предложил ехать с собою вместе по линии.
– Вам это будет интересно, – сказал он.
– Да, очень интересно, – сказал Пьер.
Через полчаса Кутузов уехал в Татаринову, и Бенигсен со свитой, в числе которой был и Пьер, поехал по линии.


Бенигсен от Горок спустился по большой дороге к мосту, на который Пьеру указывал офицер с кургана как на центр позиции и у которого на берегу лежали ряды скошенной, пахнувшей сеном травы. Через мост они проехали в село Бородино, оттуда повернули влево и мимо огромного количества войск и пушек выехали к высокому кургану, на котором копали землю ополченцы. Это был редут, еще не имевший названия, потом получивший название редута Раевского, или курганной батареи.
Пьер не обратил особенного внимания на этот редут. Он не знал, что это место будет для него памятнее всех мест Бородинского поля. Потом они поехали через овраг к Семеновскому, в котором солдаты растаскивали последние бревна изб и овинов. Потом под гору и на гору они проехали вперед через поломанную, выбитую, как градом, рожь, по вновь проложенной артиллерией по колчам пашни дороге на флеши [род укрепления. (Примеч. Л.Н. Толстого.) ], тоже тогда еще копаемые.
Бенигсен остановился на флешах и стал смотреть вперед на (бывший еще вчера нашим) Шевардинский редут, на котором виднелось несколько всадников. Офицеры говорили, что там был Наполеон или Мюрат. И все жадно смотрели на эту кучку всадников. Пьер тоже смотрел туда, стараясь угадать, который из этих чуть видневшихся людей был Наполеон. Наконец всадники съехали с кургана и скрылись.
Бенигсен обратился к подошедшему к нему генералу и стал пояснять все положение наших войск. Пьер слушал слова Бенигсена, напрягая все свои умственные силы к тому, чтоб понять сущность предстоящего сражения, но с огорчением чувствовал, что умственные способности его для этого были недостаточны. Он ничего не понимал. Бенигсен перестал говорить, и заметив фигуру прислушивавшегося Пьера, сказал вдруг, обращаясь к нему:
– Вам, я думаю, неинтересно?
– Ах, напротив, очень интересно, – повторил Пьер не совсем правдиво.
С флеш они поехали еще левее дорогою, вьющеюся по частому, невысокому березовому лесу. В середине этого
леса выскочил перед ними на дорогу коричневый с белыми ногами заяц и, испуганный топотом большого количества лошадей, так растерялся, что долго прыгал по дороге впереди их, возбуждая общее внимание и смех, и, только когда в несколько голосов крикнули на него, бросился в сторону и скрылся в чаще. Проехав версты две по лесу, они выехали на поляну, на которой стояли войска корпуса Тучкова, долженствовавшего защищать левый фланг.
Здесь, на крайнем левом фланге, Бенигсен много и горячо говорил и сделал, как казалось Пьеру, важное в военном отношении распоряжение. Впереди расположения войск Тучкова находилось возвышение. Это возвышение не было занято войсками. Бенигсен громко критиковал эту ошибку, говоря, что было безумно оставить незанятою командующую местностью высоту и поставить войска под нею. Некоторые генералы выражали то же мнение. Один в особенности с воинской горячностью говорил о том, что их поставили тут на убой. Бенигсен приказал своим именем передвинуть войска на высоту.
Распоряжение это на левом фланге еще более заставило Пьера усумниться в его способности понять военное дело. Слушая Бенигсена и генералов, осуждавших положение войск под горою, Пьер вполне понимал их и разделял их мнение; но именно вследствие этого он не мог понять, каким образом мог тот, кто поставил их тут под горою, сделать такую очевидную и грубую ошибку.
Пьер не знал того, что войска эти были поставлены не для защиты позиции, как думал Бенигсен, а были поставлены в скрытое место для засады, то есть для того, чтобы быть незамеченными и вдруг ударить на подвигавшегося неприятеля. Бенигсен не знал этого и передвинул войска вперед по особенным соображениям, не сказав об этом главнокомандующему.


Князь Андрей в этот ясный августовский вечер 25 го числа лежал, облокотившись на руку, в разломанном сарае деревни Князькова, на краю расположения своего полка. В отверстие сломанной стены он смотрел на шедшую вдоль по забору полосу тридцатилетних берез с обрубленными нижними сучьями, на пашню с разбитыми на ней копнами овса и на кустарник, по которому виднелись дымы костров – солдатских кухонь.
Как ни тесна и никому не нужна и ни тяжка теперь казалась князю Андрею его жизнь, он так же, как и семь лет тому назад в Аустерлице накануне сражения, чувствовал себя взволнованным и раздраженным.
Приказания на завтрашнее сражение были отданы и получены им. Делать ему было больше нечего. Но мысли самые простые, ясные и потому страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, без всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему. И с высоты этого представления все, что прежде мучило и занимало его, вдруг осветилось холодным белым светом, без теней, без перспективы, без различия очертаний. Вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без стекла, при ярком дневном свете, эти дурно намалеванные картины. «Да, да, вот они те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные образы, – говорил он себе, перебирая в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном белом свете дня – ясной мысли о смерти. – Вот они, эти грубо намалеванные фигуры, которые представлялись чем то прекрасным и таинственным. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество – как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И все это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня». Три главные горя его жизни в особенности останавливали его внимание. Его любовь к женщине, смерть его отца и французское нашествие, захватившее половину России. «Любовь!.. Эта девочка, мне казавшаяся преисполненною таинственных сил. Как же я любил ее! я делал поэтические планы о любви, о счастии с нею. О милый мальчик! – с злостью вслух проговорил он. – Как же! я верил в какую то идеальную любовь, которая должна была мне сохранить ее верность за целый год моего отсутствия! Как нежный голубок басни, она должна была зачахнуть в разлуке со мной. А все это гораздо проще… Все это ужасно просто, гадко!
Отец тоже строил в Лысых Горах и думал, что это его место, его земля, его воздух, его мужики; а пришел Наполеон и, не зная об его существовании, как щепку с дороги, столкнул его, и развалились его Лысые Горы и вся его жизнь. А княжна Марья говорит, что это испытание, посланное свыше. Для чего же испытание, когда его уже нет и не будет? никогда больше не будет! Его нет! Так кому же это испытание? Отечество, погибель Москвы! А завтра меня убьет – и не француз даже, а свой, как вчера разрядил солдат ружье около моего уха, и придут французы, возьмут меня за ноги и за голову и швырнут в яму, чтоб я не вонял им под носом, и сложатся новые условия жизни, которые будут также привычны для других, и я не буду знать про них, и меня не будет».
Он поглядел на полосу берез с их неподвижной желтизной, зеленью и белой корой, блестящих на солнце. «Умереть, чтобы меня убили завтра, чтобы меня не было… чтобы все это было, а меня бы не было». Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курчавые облака, и этот дым костров – все вокруг преобразилось для него и показалось чем то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине. Быстро встав, он вышел из сарая и стал ходить.