Второе сражение при Эль-Аламейне

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Второе Эль-Аламейнское сражение
Основной конфликт: Война в Северной Африке
Средиземноморский театр военных действий Второй мировой войны

Британские солдаты под Эль-Аламейном, 24 октября 1942 года
Дата

23 октября5 ноября (незначительные стычки до 11 ноября) 1942

Место

Эль-Аламейн, Египет

Итог

Победа союзников

Противники
Британская империя:


Греция Греция
Сражающаяся Франция Сражающаяся Франция

Германия
Италия
Командующие
Бернард Монтгомери
Харольд Александер
Эрвин Роммель
Георг Штумме
Этторе Бастико
Силы сторон
220 000 солдат и офицеров
1100 танков
435 автомашин
750 самолётов
908 орудий
1451 противотанковое ружьё
115 000 солдат и офицеров
559 танков
192 автомашины
900 самолётов
552 орудий
1063 противотанковых ружья
Потери
33 596 убитыми и ранеными
332 танка
279 орудий
97 самолётов
30 542 убитыми и ранеными
232 танка
254 орудия
84 самолёта
 
Североафриканская кампания
Вторжение в Египет Сиди-Баррани (Бардия) • Куфра Sonnenblume Тобрук Brevity Skorpion Battleaxe Flipper Крестоносец Газала Бир Хакейм Бир-эль Хармат ФеццанЭль-Аламейн (1) Алам-Халфа Agreement Эль-Аламейн (2) Марокко-Алжир Тунис

Битва при Эль-Аламейне (Эль-Аламейнская операция) — сражение Североафриканской кампании Второй мировой войны, в ходе которого британские войска под командованием генерала Бернарда Монтгомери разгромили североафриканскую итало-немецкую группировку фельдмаршала Эрвина Роммеля в октябре-ноябре 1942 года.

Считается решающей битвой на Североафриканском театре военных действий Второй мировой войны.





Итало-немецкое наступление и первая битва при Эль-Аламейне

27 мая 1942 года итало-немецкие войска (командующий Эрвин Роммель) в составе 11 дивизий при 50 танках и 90 самоходных орудиях нанесли неожиданный удар по позициям английской 8-й армии под Эль-Газалой (Ливия) и после ожесточённых 14-дневных боев заставили англичан отступить с большими потерями. 21 июня они овладели Тобруком, взяв в плен оборонявшие его две дивизии (25 тысяч человек), и на следующий день итало-немецкий командующий был произведён в фельдмаршалы.

Новоиспечённый фельдмаршал заявил, что если ему удастся вовремя овладеть Мерса-Матрухом, он 30 июня будет в Александрии или Каире. В Италии уже начали готовить средства для переправы через Нил. Овладение Египтом было крайне заманчивой целью, так как перекрытие Суэцкого канала сильно усложняло коммуникации союзников; к тому же возникали перспективы выхода на Ближний Восток с его нефтью. Англичане реально считались с этой возможностью: они разрабатывали планы обороны Нила, но в то же время у них были планы отвода войск в Палестину и даже в Ирак. Английский флот был отведён от Александрии на защиту нильского рубежа; началась эвакуация Каира.

Мерса-Матрух пал 28 июня, через день передовые части Африканского корпуса вышли к Эль-Аламейну — сильной позиции, заранее подготовленной англичанами. Позиция находилась в 70 км от Александрии и простиралась на 64 км, упираясь одним флангом в Средиземное море, другим — во впадину Каттара, что делало её обход практически невозможным. Она состояла из 4 укреплённых пунктов, промежутки между которыми были заняты мобильными колоннами, сформированными из отступивших из Киренаики войск. 1 июля Роммель попытался атаковать английские позиции, но достиг лишь незначительного успеха; после нескольких дней боёв англичане даже попытались перейти в контрнаступление, впрочем, тоже малоуспешное. 10 июля Роммель, подтянувший тылы и отставшие итальянские пехотные части, предпринял новое наступление на Эль-Аламейн, но оно было сорвано контратакой англичан, получивших к тому времени подкрепления. 27 июля фронт стабилизировался.

Августовское наступление Роммеля (сражение при Алам эль-Хальфе)

Ввиду нависшей опасности британское правительство принимало экстренные меры для выправления ситуации в Африке. 8-я армия усиливалась подкреплениями. 8 августа в Каир прибыли премьер-министр Уинстон Черчилль и начальник имперского генерального штаба Алан Брук, в результате командовавший на Ближнем Востоке Клод Окинлек был смещён и заменён: в качестве главнокомандующего — Харольдом Александером, в качестве командующего 8-й армией — Уильямом Готтом. Последний, однако, погиб при полёте в Египет (самолёт был сбит немецким истребителем), и вместо него был назначен Бернард Монтгомери, который и принял командование армией 13 августа.

Роммель пришёл к выводу, что соотношение сил меняется не в его пользу и чтобы переломить ситуацию, ему необходимо срочно предпринять решительные действия. На конец августа был назначен прорыв. Предполагалось в лунную ночь прорвать английские позиции на слабом южном фланге, атаковать английские резервы с тыла и отрезать им пути отхода, прижав всю английскую армию к морю.

Между тем Монтгомери подготовил Роммелю ловушку. Намеренно ослабив крайний южный участок, он в то же время создал там мощные минные поля, хорошо прикрытые огнём. За центром Монтгомери находилась сильно укреплённая отсечная позиция Алам-эль-Хальфа, господствовавшая над окружающей местностью. В тылу были поставлены в боевой готовности сильные резервы.

В результате, начав наступление в ночь с 30 на 31 августа, Роммель напоролся на сильнейшие минные поля и был вынужден разминировать их под массированным огнём неприятеля. За это время Монтгомери успел подтянуть к угрожаемому участку резервы и вызвать авиацию. К концу дня итало-германцы были остановлены, а 3 сентября Роммель был вынужден дать приказ об отходе на прежние позиции, завершившемся 6 сентября. При этом итало-германцы потеряли около 3 тысяч человек и большое количество вооружения, особенно автомобилей, что сказалось на дальнейшем ходе событий. При отступлении Африканский корпус оказался в крайне тяжёлом положении, и только чрезмерная осторожность Монтгомери, не решившегося на энергичное преследование, спасла Роммеля от разгромаК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3806 дней].

Этот бой получил у англичан имя «Сражение при Алам эль-Хальфе».

Подготовка английского наступления

Роммель был вынужден окончательно перейти к обороне и занялся укреплением своих позиций, перед которыми были установлены мощные проволочные заграждения и около полумиллиона мин, тогда как сами укрепления за минными полями простирались на 2 километра. Плохое снабжение, особенно горючим (танкеры с нефтью, шедшие в Африку, были потоплены англичанами); господство англичан в воздухе; наконец, отсутствие подкреплений делало его положение достаточно непростым.

Тем временем англичане копили силы для решающего прорыва. В Африку были переброшены из Англии 51-я и 44-я дивизии, большое количество артиллерии и техники, включая американские танки «Грант» и танки «Шерман». К концу октября 8-я армия была увеличена до 7 пехотных и 3 бронетанковых дивизий и 7 отдельных танковых бригад, общей численностью 220 000 человек при 1100 танках против 12 немецко-итальянских дивизий (4 немецких и 8 итальянских) численностью 115 000 человек при 600 танках.

Монтгомери готовил наступление на северном фланге, где он сосредоточил в тылу своих позиций крупные танковые силы. Одновременно была организована широкомасштабная операция по дезориентированию противника, получившая название «Бертрам». Так, ещё в сентябре на северном участке были созданы под маскировочными сетками крупные «склады», состоявшие из пустых ящиков и коробок. Немцы поначалу восприняли это как признак готовящегося наступления, но, поскольку время шло, а наступления не следовало, стали считать обманным манёвром. Между тем, по мере приближения времени атаки, пустые ящики по ночам заменялись полными.

На юге начал строиться ложный нефтепровод, что давало двойной эффект, обманув противника в отношении как места, так и времени предполагаемого наступления (немцы считали, что англичане не перейдут в наступление до окончания постройки). На юге «сосредотачивались» фанерные «танки», установленные на джипах; наоборот, на севере танки с помощью фанерных бортов маскировались под грузовики.

Дезориентированный Роммель, не зная, откуда ждать удара, вопреки своему обычаю собирать танковые силы в кулак распределил их по фронту. Его армия была расположена следующим образом: на передовых позициях располагались 5 итальянских дивизий, смешанные с одной немецкой дивизией и немецкой парашютной бригадой; вторым эшелоном, непосредственно за ними, располагались на юге — одна немецкая и одна итальянская танковые дивизии, на севере — две немецкие и две итальянские танковые и две моторизованные дивизии, которые предполагалось направить в место прорыва для его локализации. Резервы были расположены необычно близко к силам первого эшелона: Роммель считал, что это позволит ввести их в бой до того, как противник успеет сосредоточить подкрепления. Однако Роммель был болен и 23 сентября уехал в отпуск для лечения, передав командование отозванному с Восточного фронта генералу Георгу Штумме.

Перед этим он направил Гитлеру обстоятельную докладную записку, в которой указывал на необходимость как можно активнее продвигаться на юге России и выйти в Закавказье и Иран (см. Битва за Кавказ), с тем чтобы англичане отвлекли туда часть своих сил и позволили Африканскому корпусу возобновить наступление.

Начало сражения

Операцию «Лайтфут» (таково было кодовое название наступления) предполагалось начать в ночь полнолуния. Именно такой была ночь с 23 на 24 октября, когда план и был приведён в действие. В 23 часа 23 октября после 20-минутной артподготовки, в которой приняло участие более тысячи орудий, англичане двинулись в атаку. На северном фланге наступали 13-й и 30-й корпуса, которым было предписано пробить брешь в немецкой обороне и проделать проходы, достаточные, чтобы через них мог выйти на оперативный простор 10-й корпус (2 бронетанковые дивизии). На юге начали наступление индийская 4 дивизия и две дивизии 13-го корпуса (одна — бронетанковая), цель которого была вспомогательная — дезориентировать противника относительно направления главного удара и оттянуть резервы.

С началом сражения генерал Штумме умер от сердечного приступа, и вечером 25 октября руководство итало-германскими частями вновь взял в свои руки спешно вернувшийся в Африку Роммель.

Несмотря на численное превосходство англичан (в живой силе соотношение составляло 4:1, в танках — 5:1, в самолётах — 5:1), они до 2 ноября так и не смогли прорвать оборону Роммеля. Только потеряв практически всю технику, он дал приказ отступать.

Последствия и значение сражения

Отступление итало-германских войск приняло неудержимый характер. Идея Роммеля организовать оборону на ближайшем рубеже Фуки оказалась неосуществимой из-за крайне ослабленности его сил. Роммель отвёл войска к рубежу Мерса-Марух, однако 8 ноября был вынужден оставить и его из-за угрозы обхода с юга. В ночь на 13 ноября англичане, имея десятикратное преимущество в живой силе и технике, заняли Тобрук. 20 ноября они заняли Бенгази, пройдя за две недели путь в 850 километров; наконец, Роммель сумел на несколько недель закрепиться у Гаср-эль-Брега, но и эту позицию был вынужден оставить в начале декабря. 23 января англичане вступили в Триполи, так что в руках войск «Оси» остался только Тунис, превратившийся в их последний оплот в Африке. К этому времени американцы высадились в Марокко и Алжире (8 ноября), и основная часть Французской Северной Африки перешла под контроль союзников. 12 мая 1943 г. итало-германская группировка в Тунисе (250 тысяч человек, из них половина немцы) капитулировала, что открыло союзникам путь к вторжению в Италию.

Таким образом, битва при Эль-Аламейне оказалась важным звеном в цепи событий, которые в течение года переместили фронт от подступов к Каиру до подступов к Риму. Но относительная периферийность и относительно небольшое (по меркам Второй мировой войны) количество задействованных сил всё же говорят о второстепенности Эль-Аламейнского сражения и не позволяют считать его одним из по-настоящему поворотных моментов в истории Второй мировой войны.

Британский премьер-министр Уинстон Черчилль сказал про битву: «Это ещё не конец. Это даже не начало конца. Но вероятно — это конец начала»[1]. Он же сказал: «До Эль-Аламейна мы не одержали ни одной победы. После Эль-Аламейна мы не понесли ни одного поражения»[2]. В январе 1946 года Монтгомери получил титул виконта Монтгомери Аламейнского (англ. 1st Viscount Montgomery of Alamein).

См. также

Напишите отзыв о статье "Второе сражение при Эль-Аламейне"

Примечания

  1. [www.winstonchurchill.org/learn/speeches/quotations/famous-quotations-and-stories See Churchill Centre: Quotations of Churchill]. Проверено 17 августа 2008. [www.webcitation.org/66EJhc12W Архивировано из первоисточника 17 марта 2012].
  2. [militera.lib.ru/memo/english/churchill/4_33.html У. Черчилль «Вторая мировая война»]

Ссылки

Отрывок, характеризующий Второе сражение при Эль-Аламейне

– Да ведь надобно же отвечать ему.
Козловский с решительным видом оглянулся на ряды и в этом взгляде захватил и Ростова.
«Уж не меня ли?» подумал Ростов.
– Лазарев! – нахмурившись прокомандовал полковник; и первый по ранжиру солдат, Лазарев, бойко вышел вперед.
– Куда же ты? Тут стой! – зашептали голоса на Лазарева, не знавшего куда ему итти. Лазарев остановился, испуганно покосившись на полковника, и лицо его дрогнуло, как это бывает с солдатами, вызываемыми перед фронт.
Наполеон чуть поворотил голову назад и отвел назад свою маленькую пухлую ручку, как будто желая взять что то. Лица его свиты, догадавшись в ту же секунду в чем дело, засуетились, зашептались, передавая что то один другому, и паж, тот самый, которого вчера видел Ростов у Бориса, выбежал вперед и почтительно наклонившись над протянутой рукой и не заставив ее дожидаться ни одной секунды, вложил в нее орден на красной ленте. Наполеон, не глядя, сжал два пальца. Орден очутился между ними. Наполеон подошел к Лазареву, который, выкатывая глаза, упорно продолжал смотреть только на своего государя, и оглянулся на императора Александра, показывая этим, что то, что он делал теперь, он делал для своего союзника. Маленькая белая рука с орденом дотронулась до пуговицы солдата Лазарева. Как будто Наполеон знал, что для того, чтобы навсегда этот солдат был счастлив, награжден и отличен от всех в мире, нужно было только, чтобы его, Наполеонова рука, удостоила дотронуться до груди солдата. Наполеон только прило жил крест к груди Лазарева и, пустив руку, обратился к Александру, как будто он знал, что крест должен прилипнуть к груди Лазарева. Крест действительно прилип.
Русские и французские услужливые руки, мгновенно подхватив крест, прицепили его к мундиру. Лазарев мрачно взглянул на маленького человечка, с белыми руками, который что то сделал над ним, и продолжая неподвижно держать на караул, опять прямо стал глядеть в глаза Александру, как будто он спрашивал Александра: всё ли еще ему стоять, или не прикажут ли ему пройтись теперь, или может быть еще что нибудь сделать? Но ему ничего не приказывали, и он довольно долго оставался в этом неподвижном состоянии.
Государи сели верхами и уехали. Преображенцы, расстроивая ряды, перемешались с французскими гвардейцами и сели за столы, приготовленные для них.
Лазарев сидел на почетном месте; его обнимали, поздравляли и жали ему руки русские и французские офицеры. Толпы офицеров и народа подходили, чтобы только посмотреть на Лазарева. Гул говора русского французского и хохота стоял на площади вокруг столов. Два офицера с раскрасневшимися лицами, веселые и счастливые прошли мимо Ростова.
– Каково, брат, угощенье? Всё на серебре, – сказал один. – Лазарева видел?
– Видел.
– Завтра, говорят, преображенцы их угащивать будут.
– Нет, Лазареву то какое счастье! 10 франков пожизненного пенсиона.
– Вот так шапка, ребята! – кричал преображенец, надевая мохнатую шапку француза.
– Чудо как хорошо, прелесть!
– Ты слышал отзыв? – сказал гвардейский офицер другому. Третьего дня было Napoleon, France, bravoure; [Наполеон, Франция, храбрость;] вчера Alexandre, Russie, grandeur; [Александр, Россия, величие;] один день наш государь дает отзыв, а другой день Наполеон. Завтра государь пошлет Георгия самому храброму из французских гвардейцев. Нельзя же! Должен ответить тем же.
Борис с своим товарищем Жилинским тоже пришел посмотреть на банкет преображенцев. Возвращаясь назад, Борис заметил Ростова, который стоял у угла дома.
– Ростов! здравствуй; мы и не видались, – сказал он ему, и не мог удержаться, чтобы не спросить у него, что с ним сделалось: так странно мрачно и расстроено было лицо Ростова.
– Ничего, ничего, – отвечал Ростов.
– Ты зайдешь?
– Да, зайду.
Ростов долго стоял у угла, издалека глядя на пирующих. В уме его происходила мучительная работа, которую он никак не мог довести до конца. В душе поднимались страшные сомнения. То ему вспоминался Денисов с своим изменившимся выражением, с своей покорностью и весь госпиталь с этими оторванными руками и ногами, с этой грязью и болезнями. Ему так живо казалось, что он теперь чувствует этот больничный запах мертвого тела, что он оглядывался, чтобы понять, откуда мог происходить этот запах. То ему вспоминался этот самодовольный Бонапарте с своей белой ручкой, который был теперь император, которого любит и уважает император Александр. Для чего же оторванные руки, ноги, убитые люди? То вспоминался ему награжденный Лазарев и Денисов, наказанный и непрощенный. Он заставал себя на таких странных мыслях, что пугался их.
Запах еды преображенцев и голод вызвали его из этого состояния: надо было поесть что нибудь, прежде чем уехать. Он пошел к гостинице, которую видел утром. В гостинице он застал так много народу, офицеров, так же как и он приехавших в статских платьях, что он насилу добился обеда. Два офицера одной с ним дивизии присоединились к нему. Разговор естественно зашел о мире. Офицеры, товарищи Ростова, как и большая часть армии, были недовольны миром, заключенным после Фридланда. Говорили, что еще бы подержаться, Наполеон бы пропал, что у него в войсках ни сухарей, ни зарядов уж не было. Николай молча ел и преимущественно пил. Он выпил один две бутылки вина. Внутренняя поднявшаяся в нем работа, не разрешаясь, всё также томила его. Он боялся предаваться своим мыслям и не мог отстать от них. Вдруг на слова одного из офицеров, что обидно смотреть на французов, Ростов начал кричать с горячностью, ничем не оправданною, и потому очень удивившею офицеров.
– И как вы можете судить, что было бы лучше! – закричал он с лицом, вдруг налившимся кровью. – Как вы можете судить о поступках государя, какое мы имеем право рассуждать?! Мы не можем понять ни цели, ни поступков государя!
– Да я ни слова не говорил о государе, – оправдывался офицер, не могший иначе как тем, что Ростов пьян, объяснить себе его вспыльчивости.
Но Ростов не слушал.
– Мы не чиновники дипломатические, а мы солдаты и больше ничего, – продолжал он. – Умирать велят нам – так умирать. А коли наказывают, так значит – виноват; не нам судить. Угодно государю императору признать Бонапарте императором и заключить с ним союз – значит так надо. А то, коли бы мы стали обо всем судить да рассуждать, так этак ничего святого не останется. Этак мы скажем, что ни Бога нет, ничего нет, – ударяя по столу кричал Николай, весьма некстати, по понятиям своих собеседников, но весьма последовательно по ходу своих мыслей.
– Наше дело исполнять свой долг, рубиться и не думать, вот и всё, – заключил он.
– И пить, – сказал один из офицеров, не желавший ссориться.
– Да, и пить, – подхватил Николай. – Эй ты! Еще бутылку! – крикнул он.



В 1808 году император Александр ездил в Эрфурт для нового свидания с императором Наполеоном, и в высшем Петербургском обществе много говорили о величии этого торжественного свидания.
В 1809 году близость двух властелинов мира, как называли Наполеона и Александра, дошла до того, что, когда Наполеон объявил в этом году войну Австрии, то русский корпус выступил за границу для содействия своему прежнему врагу Бонапарте против прежнего союзника, австрийского императора; до того, что в высшем свете говорили о возможности брака между Наполеоном и одной из сестер императора Александра. Но, кроме внешних политических соображений, в это время внимание русского общества с особенной живостью обращено было на внутренние преобразования, которые были производимы в это время во всех частях государственного управления.
Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей, шла как и всегда независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех возможных преобразований.
Князь Андрей безвыездно прожил два года в деревне. Все те предприятия по именьям, которые затеял у себя Пьер и не довел ни до какого результата, беспрестанно переходя от одного дела к другому, все эти предприятия, без выказыванья их кому бы то ни было и без заметного труда, были исполнены князем Андреем.
Он имел в высшей степени ту недостававшую Пьеру практическую цепкость, которая без размахов и усилий с его стороны давала движение делу.
Одно именье его в триста душ крестьян было перечислено в вольные хлебопашцы (это был один из первых примеров в России), в других барщина заменена оброком. В Богучарово была выписана на его счет ученая бабка для помощи родильницам, и священник за жалованье обучал детей крестьянских и дворовых грамоте.
Одну половину времени князь Андрей проводил в Лысых Горах с отцом и сыном, который был еще у нянек; другую половину времени в богучаровской обители, как называл отец его деревню. Несмотря на выказанное им Пьеру равнодушие ко всем внешним событиям мира, он усердно следил за ними, получал много книг, и к удивлению своему замечал, когда к нему или к отцу его приезжали люди свежие из Петербурга, из самого водоворота жизни, что эти люди, в знании всего совершающегося во внешней и внутренней политике, далеко отстали от него, сидящего безвыездно в деревне.
Кроме занятий по именьям, кроме общих занятий чтением самых разнообразных книг, князь Андрей занимался в это время критическим разбором наших двух последних несчастных кампаний и составлением проекта об изменении наших военных уставов и постановлений.
Весною 1809 года, князь Андрей поехал в рязанские именья своего сына, которого он был опекуном.
Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.
Проехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали грязную деревню, гумны, зеленя, спуск, с оставшимся снегом у моста, подъём по размытой глине, полосы жнивья и зеленеющего кое где кустарника и въехали в березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко, ветру не слышно было. Береза вся обсеянная зелеными клейкими листьями, не шевелилась и из под прошлогодних листьев, поднимая их, вылезала зеленея первая трава и лиловые цветы. Рассыпанные кое где по березнику мелкие ели своей грубой вечной зеленью неприятно напоминали о зиме. Лошади зафыркали, въехав в лес и виднее запотели.
Лакей Петр что то сказал кучеру, кучер утвердительно ответил. Но видно Петру мало было сочувствования кучера: он повернулся на козлах к барину.
– Ваше сиятельство, лёгко как! – сказал он, почтительно улыбаясь.
– Что!
– Лёгко, ваше сиятельство.
«Что он говорит?» подумал князь Андрей. «Да, об весне верно, подумал он, оглядываясь по сторонам. И то зелено всё уже… как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает… А дуб и не заметно. Да, вот он, дуб».
На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный в два обхвата дуб с обломанными, давно видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
«Весна, и любовь, и счастие!» – как будто говорил этот дуб, – «и как не надоест вам всё один и тот же глупый и бессмысленный обман. Всё одно и то же, и всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они – из спины, из боков; как выросли – так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».
Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он всё так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.
«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, думал князь Андрей, пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, – наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно приятных в связи с этим дубом, возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь, и пришел к тому же прежнему успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.


По опекунским делам рязанского именья, князю Андрею надо было видеться с уездным предводителем. Предводителем был граф Илья Андреич Ростов, и князь Андрей в середине мая поехал к нему.
Был уже жаркий период весны. Лес уже весь оделся, была пыль и было так жарко, что проезжая мимо воды, хотелось купаться.
Князь Андрей, невеселый и озабоченный соображениями о том, что и что ему нужно о делах спросить у предводителя, подъезжал по аллее сада к отрадненскому дому Ростовых. Вправо из за деревьев он услыхал женский, веселый крик, и увидал бегущую на перерез его коляски толпу девушек. Впереди других ближе, подбегала к коляске черноволосая, очень тоненькая, странно тоненькая, черноглазая девушка в желтом ситцевом платье, повязанная белым носовым платком, из под которого выбивались пряди расчесавшихся волос. Девушка что то кричала, но узнав чужого, не взглянув на него, со смехом побежала назад.
Князю Андрею вдруг стало от чего то больно. День был так хорош, солнце так ярко, кругом всё так весело; а эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование и была довольна, и счастлива какой то своей отдельной, – верно глупой – но веселой и счастливой жизнию. «Чему она так рада? о чем она думает! Не об уставе военном, не об устройстве рязанских оброчных. О чем она думает? И чем она счастлива?» невольно с любопытством спрашивал себя князь Андрей.