Второй афинский морской союз

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Второй Афинский морской союз (378—338 гг. до н. э.) — военно-политический союз древнегреческих государств IV в. до н. э.





Образование союза

В IV в. до н. э. Спарта, одержавшая победу над Афинами в Пелопоннесской войне и завоевавшая гегемонию в Балканской Греции и бассейне Эгейского моря, вызвала всеобщее возмущение своим тираническим правлением, что привело к Коринфской войне. Эта война окончилась Анталкидовым миром, закреплявшим политическую раздробленность Греции и усиливавшим позиции Персии.

Воспользовавшись миром, а также тем, что Персия в противовес всё ещё сильной Спарте поддерживала её врагов, Афины начали укреплять своё положение. Им вернули острова Лемнос, Имброс, Скирос, а также город Византий. В конце 380-х гг. до н. э. Афины установили контакты с островом Хиос. В 378 г. до н. э. эти политические отношения были оформлены как новая политическая организация — Второй Афинский морской союз.

Союзный договор

Структура Второго Афинского морского союза существенно отличалась от политической организации Первого Афинского морского союза. Афины обязались не вмешиваться во внутренние дела своих союзников, уважать их политический строй, не имели права посылать к ним своих должностных лиц и гарнизоны, выводить свои колонии на территорию союзников. Этим пунктами договора исключался диктат Афин над своими союзниками.

Верховным органом Союза был синедрион, который был выборным (один полис — один голос) и заседал в Афинах. Другим высшим органом власти было афинское народное собрание. Вместо обязательного ненавистного фороса (φόρος), который определялся и контролировался афинскими должностными лицами, союзники вносили взносы (σύνταζις {синтаксис} – складчина), размер которого определялся синедрионом.

В период расцвета Союз включал в себя такие полисы как Хиос, Византий, Родос, Кос, Митилена, Мефимна, города Эвбеи и Фракийского побережья.

Война против Спарты

К новому союзу вскоре присоединился ещё ряд государств. Хотя это объединение насчитывало только около 70 государств и уступало по размерам Первому Афинскому морскому союзу, достигавшему до 200 членов, но представляло собой достаточно внушительную силу, бросившую вызов гегемонии Спарты.

Располагая финансовыми средствами Союза, афиняне построили флот в 100 триер и начали военные операции против Спарты, втянутой в Беотийскую войну с Фивами.

Вынужденные противодействовать афинской угрозе, спартанцы направили против Афин свой флот, но он был разбит афинским полководцем Хабрием в битве при Наксосе. После этой победы афинский флот завоевал господство в Эгейском море. Поход Тимофея вокруг Пелопоннеса в 375 г. до н. э. привёл к тому, что в новый союз вошли многие государства западного побережья Балканской Греции (Кефалления, Керкира, Акарнания).

Однако силы Союза ограничивались слабой финансовой базой, из-за чего возникали сложности с содержанием флота, гражданского ополчения и комплектации наёмниками. Кроме того, победы Афин усиливали Фивы, а соперничество афинян и фиванцев, захвативших дружественные Афинам Платеи, снова возобновилось. Это привело к тому, что в 371 г. до н. э. Спарта заключила с Афинами Калиев мир. По этому миру Спарта официально признавала Второй Афинский морской союз, давала обязательство вывести свои гарнизоны из греческих полисов и предоставляла им полную автономию. Спарта также заручилась дружественным нейтралитетом афинян.

Союзническая война и распад союза

После битвы при Мантинее, когда Спарта и Фивы взаимно ослабили друг друга, Афины остались единственной сильной державой в Греции. Не видя перед собой серьёзных противников, афиняне решили вернуться к своей имперской политике по отношению к свои союзникам. На территорию союзников (например, Самоса, Сеста, Потидеи) афиняне вывели несколько тысяч своих колонистов-клерухов, потребовали от своих союзников увеличения взносов, а также передали ряд судебных исков союзников в юрисдикцию афинских судов.

Афины также увеличили свой флот до 250 триер для поддержания своего господства. Однако его содержание в реалиях IV в. до н. э. обходилось крайне дорого, что привело к злоупотреблениям афинских военачальников и грабежу населения.

Недовольство союзников политикой Афин привело к тому, что наиболее влиятельные государства (Хиос, Родос, Кос, Византий и др.) объединили свои силы, создали свой флот и объявили о выходе из союза. Двухлетняя Союзническая война, в которой Афины потеряли своих лучших военачальников и истратили значительные финансовые средства, привела к тому, что афиняне признали независимость своих союзников. Фактически это означало распад Второго Афинского морского союза, который теперь включал в себя только Афины и ряд мелких островов Эгейского моря.

Официально Второй Афинский морской союз был распущен только в 338 г. до н. э. на конгрессе в Коринфе по требованию македонского царя Филиппа II.

Напишите отзыв о статье "Второй афинский морской союз"

Литература

  • Всемирная история (в 24 тт.) // Т.4. Эллинистический период. с. 76. — Минск: Издательство «Литература», 1996.
  • История Древней Греции. / гл. ред. Кузищин В. И. — М.: Издательство «Высшая школа», 2001. — С. 399.
  • Лурье С. Я. История Греции. СПб.: Издательство С.-Петербургского университета, 1993. С. 503—506. ISBN 5-288-00645-8

Отрывок, характеризующий Второй афинский морской союз

Прежде он много говорил, горячился, когда говорил, и мало слушал; теперь он редко увлекался разговором и умел слушать так, что люди охотно высказывали ему свои самые задушевные тайны.
Княжна, никогда не любившая Пьера и питавшая к нему особенно враждебное чувство с тех пор, как после смерти старого графа она чувствовала себя обязанной Пьеру, к досаде и удивлению своему, после короткого пребывания в Орле, куда она приехала с намерением доказать Пьеру, что, несмотря на его неблагодарность, она считает своим долгом ходить за ним, княжна скоро почувствовала, что она его любит. Пьер ничем не заискивал расположения княжны. Он только с любопытством рассматривал ее. Прежде княжна чувствовала, что в его взгляде на нее были равнодушие и насмешка, и она, как и перед другими людьми, сжималась перед ним и выставляла только свою боевую сторону жизни; теперь, напротив, она чувствовала, что он как будто докапывался до самых задушевных сторон ее жизни; и она сначала с недоверием, а потом с благодарностью выказывала ему затаенные добрые стороны своего характера.
Самый хитрый человек не мог бы искуснее вкрасться в доверие княжны, вызывая ее воспоминания лучшего времени молодости и выказывая к ним сочувствие. А между тем вся хитрость Пьера состояла только в том, что он искал своего удовольствия, вызывая в озлобленной, cyхой и по своему гордой княжне человеческие чувства.
– Да, он очень, очень добрый человек, когда находится под влиянием не дурных людей, а таких людей, как я, – говорила себе княжна.
Перемена, происшедшая в Пьере, была замечена по своему и его слугами – Терентием и Васькой. Они находили, что он много попростел. Терентий часто, раздев барина, с сапогами и платьем в руке, пожелав покойной ночи, медлил уходить, ожидая, не вступит ли барин в разговор. И большею частью Пьер останавливал Терентия, замечая, что ему хочется поговорить.
– Ну, так скажи мне… да как же вы доставали себе еду? – спрашивал он. И Терентий начинал рассказ о московском разорении, о покойном графе и долго стоял с платьем, рассказывая, а иногда слушая рассказы Пьера, и, с приятным сознанием близости к себе барина и дружелюбия к нему, уходил в переднюю.
Доктор, лечивший Пьера и навещавший его каждый день, несмотря на то, что, по обязанности докторов, считал своим долгом иметь вид человека, каждая минута которого драгоценна для страждущего человечества, засиживался часами у Пьера, рассказывая свои любимые истории и наблюдения над нравами больных вообще и в особенности дам.
– Да, вот с таким человеком поговорить приятно, не то, что у нас, в провинции, – говорил он.
В Орле жило несколько пленных французских офицеров, и доктор привел одного из них, молодого итальянского офицера.
Офицер этот стал ходить к Пьеру, и княжна смеялась над теми нежными чувствами, которые выражал итальянец к Пьеру.
Итальянец, видимо, был счастлив только тогда, когда он мог приходить к Пьеру и разговаривать и рассказывать ему про свое прошедшее, про свою домашнюю жизнь, про свою любовь и изливать ему свое негодование на французов, и в особенности на Наполеона.
– Ежели все русские хотя немного похожи на вас, – говорил он Пьеру, – c'est un sacrilege que de faire la guerre a un peuple comme le votre. [Это кощунство – воевать с таким народом, как вы.] Вы, пострадавшие столько от французов, вы даже злобы не имеете против них.
И страстную любовь итальянца Пьер теперь заслужил только тем, что он вызывал в нем лучшие стороны его души и любовался ими.
Последнее время пребывания Пьера в Орле к нему приехал его старый знакомый масон – граф Вилларский, – тот самый, который вводил его в ложу в 1807 году. Вилларский был женат на богатой русской, имевшей большие имения в Орловской губернии, и занимал в городе временное место по продовольственной части.
Узнав, что Безухов в Орле, Вилларский, хотя и никогда не был коротко знаком с ним, приехал к нему с теми заявлениями дружбы и близости, которые выражают обыкновенно друг другу люди, встречаясь в пустыне. Вилларский скучал в Орле и был счастлив, встретив человека одного с собой круга и с одинаковыми, как он полагал, интересами.
Но, к удивлению своему, Вилларский заметил скоро, что Пьер очень отстал от настоящей жизни и впал, как он сам с собою определял Пьера, в апатию и эгоизм.
– Vous vous encroutez, mon cher, [Вы запускаетесь, мой милый.] – говорил он ему. Несмотря на то, Вилларскому было теперь приятнее с Пьером, чем прежде, и он каждый день бывал у него. Пьеру же, глядя на Вилларского и слушая его теперь, странно и невероятно было думать, что он сам очень недавно был такой же.
Вилларский был женат, семейный человек, занятый и делами имения жены, и службой, и семьей. Он считал, что все эти занятия суть помеха в жизни и что все они презренны, потому что имеют целью личное благо его и семьи. Военные, административные, политические, масонские соображения постоянно поглощали его внимание. И Пьер, не стараясь изменить его взгляд, не осуждая его, с своей теперь постоянно тихой, радостной насмешкой, любовался на это странное, столь знакомое ему явление.
В отношениях своих с Вилларским, с княжною, с доктором, со всеми людьми, с которыми он встречался теперь, в Пьере была новая черта, заслуживавшая ему расположение всех людей: это признание возможности каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по своему; признание невозможности словами разубедить человека. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие, иногда совершенное противоречие взглядов людей с своею жизнью и между собою, радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку.