Гавриил (Зырянов)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Схиархимандрит Гавриил (в миру Гавриил Михайлович Зырянов; 14 (26) марта 1844, деревня Фролово, Ирбитский уезд, Пермская губерния — 24 сентября 1915, Казань) — архимандрит Русской православной церкви.

Канонизирован Русской православной церковью в лике преподобных (преподобный Гавриил Седмиезерный). Память — 24 сентября.



Биография

Родился 14 марта 1844 года в семье зажиточных государственных крестьян, крещён во имя архангела Гавриила.

В детстве часто болел, ради выздоровления сына Зыряновы дали обет не употреблять мяса и спиртного. В 18 лет Гавриил Зырянов совершил паломничество в верхотурский Никольский монастырь к мощам святого Симеона Верхотурского, который несколько раз являлся юноше в видениях и предсказал ему монашество.

13 августа 1864 года (по другим сведениям, 16 августа 1865 года) поступил послушником в Оптину пустынь. 31 июля 1872 года, после увольнения из сословия государственных крестьян, был официально зачислен в обитель и пострижен в рясофор. Нёс послушания на колокольне, в хлебной, в просфорне, был распорядителем на игуменской кухне, духовно окормлялся у Амвросия (Гренкова) и Илариона (Пономарёва).

В 1874 году тяжело заболел, жил в избе на монастырской ловле у Митина завода, выздоровел по молитвам Оптинских старцев.

Осенью 1874 года посетил Киев, Москву. По приглашению архимандрита Григория (Воинова) 28 декабря 1874 года поступил в Высокопетровский монастырь, 1 февраля 1875 года зачислен в братию, 13 августа того же года пострижен в мантию с именем Тихон в честь преподобного Тихона Задонского.

20 февраля 1877 года рукоположён во диакона.

Из-за доносов и интриг некоторых насельников 14 августа 1880 года иеродиакон Тихон перешёл в московский Богоявленский монастырь. Обладал хорошим голосом (тенор), часто сослужил епископу Дмитровскому Амвросию (Ключарёву), стал известен в светских кругах любителей церковного пения, что вызывало зависть других иеродиаконов Богоявленской обители.

Поддерживал переписку с Оптинскими старцами, по совету преподобного Амвросия покинул Москву, в июне 1882 года получил отпуск и отправился в Раифский монастырь, где в декабре того же года был принят в число братии.

24 апреля 1883 года рукоположён во иерея. Конфликтовал с архимандритом Вениамином (Аверкиевым). 7 октября 1883 года был назначен экономом Казанского архиерейского дома, через месяц переведён в Седмиезерную пустынь.

4 марта 1889 года назначен духовником и благочинным обители. Участвовал в крестных ходах с главной святыней монастыря — Седмиезерной Смоленской иконой Божией Матери, от которой происходило множество чудотворений.

Осенью 1892 года надорвался, вытягивая монастырский воз из оврага, в тот же день получил тяжёлый ожог пищевода и желудка уксусной эссенцией. В ожидании кончины 5 октября 1892 года по благословению архиепископа Казанского Владимира (Петрова) принял постриг в великую схиму с именем в честь архангела Гавриила.

5 лет не вставал с постели, часто причащался Святых Таин. За годы болезни он стяжал дары старчества, прозорливости. Благоволивший к Гавриилу архиепископ Казанский Арсений (Брянцев) 8 августа 1901 года назначил иеросхимонаха Гавриила исполняющим обязанности наместника, а затем наместником Седмиезерной пустыни.

9 июня 1902 года возведён в сан архимандрита. В том же году в Казани издал сборник «Поучения и слова». Сборник переиздан «Раифским альманахом» в 2013 году.

Став настоятелем монастыря, схиархимандрит Гавриил проявил недюжинные хозяйственные способности. При нём монастырь превратился не только в духовно благолепное, но и в хорошо организованное экономическое сообщество на самообеспечении. Долгие годы основным источником доходов монастыря была их главная святыня — Седмиезерная икона Божией Матери. С иконой постоянно устраивались крестные ходы в разные районы Казанской епархии. Отец Гавриил, сам не раз принимая участие в таких крестных ходах, убедился, что для иночествующих они приносят немало душевного вреда, и распорядился прекратить их. А зарабатывать на жизнь своими руками. В 7–8 верстах от монастыря схиархимандрит Гавриил построил хутор, приобрёл все новые усовершенствованные сельхозмашины, построил обширный скотный двор с улучшенной породой молочного скота, свинарник, пчельник, а также свои печи для обжига глины и кирпичей, кузницу, бондарню, столярную, сапожную, портновские мастерские. На все послушания по хозяйству батюшка старался ставить свою братию, сокращая прежде большое количество наёмных работников.

Как высочайший духовный авторитет архимандрита, так и его активная хозяйственная деятельность вызывали недовольство у нерадивых насельников и в светских кругах. Среди неоднократных жалоб в Синод на него был в 1908 году и донос, в котором его обвиняли в развале монастыря и в принадлежности к социал-демократической партии. Казанский архиепископ Никанор (Каменский) произвёл ревизию в монастыре, 15 мая 1908 года схиархимандрит Гавриил и казначей иеромонах Тихон были отстранены от должностей. По словам архимандрита Симеона (Холмогорова), «батюшка чуть было не умер от потрясения». Официально выселенный из обители, Гавриил некоторое время жил в домике, построенном в пустыни на пожертвования почитателей, затем в Казани. Впоследствии был оправдан.

В конце июля 1908 года приехал в псковский Елеазаров монастырь, настоятелем которого был его духовный сын, архимандрит Иувеналий (Масловский). Для Гавриила был построен домик с церковью во имя архангела Гавриила, освященной 7 августа 1910 года.

Напряжённую молитвенную жизнь (ежесуточно вычитывал 12 тысяч Иисусовых молитв, полуночницу, кафизмы, часы, вечерню, келейное правило) сочетал со старческим служением и активной перепиской с духовенством и мирянами. В Спасо-Елеазаровской обители в полноте раскрылись старческие дарования о. Гавриила — народ нескончаемым потоком шёл к нему за исцелением души и тела, за советом, утешением, вразумлением. Окормлял насельниц псковского Старого Вознесения Господня и псковского Иоанно-Предтеченского монастырей.

С 1912 года состояние здоровья Гавриила ухудшалось. Предчувствуя скорую кончину, подготовил усыпальницу в Елеазаровой пустыни. Наступление немецких войск летом 1915 года и угроза оказаться на оккупированной территории заставили Гавриила в августе 1915 года. уехать в Казань. Тяжелобольной старец поселился на квартире инспектора Казанской духовной академии архимандрита Гурия (Степанова). Перед кончиной схиархимандрита Гавриила причастил иеромонах Иона (Покровский).

Скончался 24 сентября 1915 года. Похоронен в церкви преподобного Евфимия Великого и святителя Тихона Задонского Седмиезерной пустыни.

В 1928—1929 годы обитель была закрыта и впоследствии разорена, захоронение осквернено. Мощи святого вместе с Седмиезерной Смоленской иконой сохранил иеросхимонах Серафим (Кашурин).

Почитание и канонизация

Ещё при жизни почитался как старец. Первоначально Житие схиархиандрита Гавриила составил его ученик, архимандрит Симеон (Холмогоров).

В 1981 году по благословению епископа Казанского Пантелеимона (Митрюковского) изображение схиархимандрита Гавриила было помещено на иконе «Собор Казанских святых», которая находится в кафедральном Никольском соборе.

В 1996 году Синодальная комиссия по канонизации святых рассмотрела материалы к прославлению старца, 25 декабря 1996 года канонизация схиархимандрита Гавриила была утверждена Патриархом Алексием II. В том же году были составлены тропарь и кондак, в 1998 году — акафист.

С 1997 года мощи преподобного Гавриила находились в храме святого Иоанна Кронштадтского Казанской духовной семинарии, с 30 июля 2000 года — в восстановленной Седмиезерной пустыни.

Напишите отзыв о статье "Гавриил (Зырянов)"

Ссылки

Отрывок, характеризующий Гавриил (Зырянов)

Он пристально и вопросительно смотрел в глаза своему другу, видимо тщетно отыскивая разрешение какого то вопроса.
Старик Гаврило принес вино.
– Не послать ли теперь за Альфонс Карлычем? – сказал Борис. – Он выпьет с тобою, а я не могу.
– Пошли, пошли! Ну, что эта немчура? – сказал Ростов с презрительной улыбкой.
– Он очень, очень хороший, честный и приятный человек, – сказал Борис.
Ростов пристально еще раз посмотрел в глаза Борису и вздохнул. Берг вернулся, и за бутылкой вина разговор между тремя офицерами оживился. Гвардейцы рассказывали Ростову о своем походе, о том, как их чествовали в России, Польше и за границей. Рассказывали о словах и поступках их командира, великого князя, анекдоты о его доброте и вспыльчивости. Берг, как и обыкновенно, молчал, когда дело касалось не лично его, но по случаю анекдотов о вспыльчивости великого князя с наслаждением рассказал, как в Галиции ему удалось говорить с великим князем, когда он объезжал полки и гневался за неправильность движения. С приятной улыбкой на лице он рассказал, как великий князь, очень разгневанный, подъехав к нему, закричал: «Арнауты!» (Арнауты – была любимая поговорка цесаревича, когда он был в гневе) и потребовал ротного командира.
– Поверите ли, граф, я ничего не испугался, потому что я знал, что я прав. Я, знаете, граф, не хвалясь, могу сказать, что я приказы по полку наизусть знаю и устав тоже знаю, как Отче наш на небесех . Поэтому, граф, у меня по роте упущений не бывает. Вот моя совесть и спокойна. Я явился. (Берг привстал и представил в лицах, как он с рукой к козырьку явился. Действительно, трудно было изобразить в лице более почтительности и самодовольства.) Уж он меня пушил, как это говорится, пушил, пушил; пушил не на живот, а на смерть, как говорится; и «Арнауты», и черти, и в Сибирь, – говорил Берг, проницательно улыбаясь. – Я знаю, что я прав, и потому молчу: не так ли, граф? «Что, ты немой, что ли?» он закричал. Я всё молчу. Что ж вы думаете, граф? На другой день и в приказе не было: вот что значит не потеряться. Так то, граф, – говорил Берг, закуривая трубку и пуская колечки.
– Да, это славно, – улыбаясь, сказал Ростов.
Но Борис, заметив, что Ростов сбирался посмеяться над Бергом, искусно отклонил разговор. Он попросил Ростова рассказать о том, как и где он получил рану. Ростову это было приятно, и он начал рассказывать, во время рассказа всё более и более одушевляясь. Он рассказал им свое Шенграбенское дело совершенно так, как обыкновенно рассказывают про сражения участвовавшие в них, то есть так, как им хотелось бы, чтобы оно было, так, как они слыхали от других рассказчиков, так, как красивее было рассказывать, но совершенно не так, как оно было. Ростов был правдивый молодой человек, он ни за что умышленно не сказал бы неправды. Он начал рассказывать с намерением рассказать всё, как оно точно было, но незаметно, невольно и неизбежно для себя перешел в неправду. Ежели бы он рассказал правду этим слушателям, которые, как и он сам, слышали уже множество раз рассказы об атаках и составили себе определенное понятие о том, что такое была атака, и ожидали точно такого же рассказа, – или бы они не поверили ему, или, что еще хуже, подумали бы, что Ростов был сам виноват в том, что с ним не случилось того, что случается обыкновенно с рассказчиками кавалерийских атак. Не мог он им рассказать так просто, что поехали все рысью, он упал с лошади, свихнул руку и изо всех сил побежал в лес от француза. Кроме того, для того чтобы рассказать всё, как было, надо было сделать усилие над собой, чтобы рассказать только то, что было. Рассказать правду очень трудно; и молодые люди редко на это способны. Они ждали рассказа о том, как горел он весь в огне, сам себя не помня, как буря, налетал на каре; как врубался в него, рубил направо и налево; как сабля отведала мяса, и как он падал в изнеможении, и тому подобное. И он рассказал им всё это.
В середине его рассказа, в то время как он говорил: «ты не можешь представить, какое странное чувство бешенства испытываешь во время атаки», в комнату вошел князь Андрей Болконский, которого ждал Борис. Князь Андрей, любивший покровительственные отношения к молодым людям, польщенный тем, что к нему обращались за протекцией, и хорошо расположенный к Борису, который умел ему понравиться накануне, желал исполнить желание молодого человека. Присланный с бумагами от Кутузова к цесаревичу, он зашел к молодому человеку, надеясь застать его одного. Войдя в комнату и увидав рассказывающего военные похождения армейского гусара (сорт людей, которых терпеть не мог князь Андрей), он ласково улыбнулся Борису, поморщился, прищурился на Ростова и, слегка поклонившись, устало и лениво сел на диван. Ему неприятно было, что он попал в дурное общество. Ростов вспыхнул, поняв это. Но это было ему всё равно: это был чужой человек. Но, взглянув на Бориса, он увидал, что и ему как будто стыдно за армейского гусара. Несмотря на неприятный насмешливый тон князя Андрея, несмотря на общее презрение, которое с своей армейской боевой точки зрения имел Ростов ко всем этим штабным адъютантикам, к которым, очевидно, причислялся и вошедший, Ростов почувствовал себя сконфуженным, покраснел и замолчал. Борис спросил, какие новости в штабе, и что, без нескромности, слышно о наших предположениях?
– Вероятно, пойдут вперед, – видимо, не желая при посторонних говорить более, отвечал Болконский.
Берг воспользовался случаем спросить с особенною учтивостию, будут ли выдавать теперь, как слышно было, удвоенное фуражное армейским ротным командирам? На это князь Андрей с улыбкой отвечал, что он не может судить о столь важных государственных распоряжениях, и Берг радостно рассмеялся.
– Об вашем деле, – обратился князь Андрей опять к Борису, – мы поговорим после, и он оглянулся на Ростова. – Вы приходите ко мне после смотра, мы всё сделаем, что можно будет.
И, оглянув комнату, он обратился к Ростову, которого положение детского непреодолимого конфуза, переходящего в озлобление, он и не удостоивал заметить, и сказал:
– Вы, кажется, про Шенграбенское дело рассказывали? Вы были там?
– Я был там, – с озлоблением сказал Ростов, как будто бы этим желая оскорбить адъютанта.
Болконский заметил состояние гусара, и оно ему показалось забавно. Он слегка презрительно улыбнулся.
– Да! много теперь рассказов про это дело!
– Да, рассказов, – громко заговорил Ростов, вдруг сделавшимися бешеными глазами глядя то на Бориса, то на Болконского, – да, рассказов много, но наши рассказы – рассказы тех, которые были в самом огне неприятеля, наши рассказы имеют вес, а не рассказы тех штабных молодчиков, которые получают награды, ничего не делая.
– К которым, вы предполагаете, что я принадлежу? – спокойно и особенно приятно улыбаясь, проговорил князь Андрей.
Странное чувство озлобления и вместе с тем уважения к спокойствию этой фигуры соединялось в это время в душе Ростова.
– Я говорю не про вас, – сказал он, – я вас не знаю и, признаюсь, не желаю знать. Я говорю вообще про штабных.
– А я вам вот что скажу, – с спокойною властию в голосе перебил его князь Андрей. – Вы хотите оскорбить меня, и я готов согласиться с вами, что это очень легко сделать, ежели вы не будете иметь достаточного уважения к самому себе; но согласитесь, что и время и место весьма дурно для этого выбраны. На днях всем нам придется быть на большой, более серьезной дуэли, а кроме того, Друбецкой, который говорит, что он ваш старый приятель, нисколько не виноват в том, что моя физиономия имела несчастие вам не понравиться. Впрочем, – сказал он, вставая, – вы знаете мою фамилию и знаете, где найти меня; но не забудьте, – прибавил он, – что я не считаю нисколько ни себя, ни вас оскорбленным, и мой совет, как человека старше вас, оставить это дело без последствий. Так в пятницу, после смотра, я жду вас, Друбецкой; до свидания, – заключил князь Андрей и вышел, поклонившись обоим.
Ростов вспомнил то, что ему надо было ответить, только тогда, когда он уже вышел. И еще более был он сердит за то, что забыл сказать это. Ростов сейчас же велел подать свою лошадь и, сухо простившись с Борисом, поехал к себе. Ехать ли ему завтра в главную квартиру и вызвать этого ломающегося адъютанта или, в самом деле, оставить это дело так? был вопрос, который мучил его всю дорогу. То он с злобой думал о том, с каким бы удовольствием он увидал испуг этого маленького, слабого и гордого человечка под его пистолетом, то он с удивлением чувствовал, что из всех людей, которых он знал, никого бы он столько не желал иметь своим другом, как этого ненавидимого им адъютантика.