Гаитянская революция

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Гаитянская революция

«Битва на Санто-Доминго», картина Януария Суходольского, изображающая столкновение между польскими войсками на французской службе и гаитянскими повстанцами
Дата

22 августа 17911 января 1804

Место

Гаити

Итог

Возникновение независимого государства Гаити

Противники
Гаити Франция
Великобритания
Командующие
Туссен-Лувертюр,
Жан-Жак Дессалин
Шарль Леклерк,
Донасьен-Мари-Жозеф де Рошамбо,
Наполеон I Бонапарт
Силы сторон
Регулярная армия: до 55 000
Добровольцы: до 100 000
Регулярная армия: 60 000,
86 кораблей
Потери
Военные: неизвестны
Гражданские: до 100 000 убитых
Военные: 57 000 убитых (37 000 в бою, 20 000 от желтой лихорадки)
Гражданские: около 25 000 убитых

Гаитянская революция — единственное в истории успешное восстание рабов, произошедшее во французской колонии Сан-Доминго в 17911803 годах, в результате которого колония (сменившая название на Гаити) получила независимость от Франции. Великобритания пыталась отнять у Франции её колонию, но британская армия тоже была разбита. Прибывшей флотилии Наполеона также не удалось подавить восстание. Гаити стала первой республикой под управлением бывших рабов.





Гаити к началу революции

К 1789 году Сан-Доминго была одной из самых важных европейских колоний, производящей 40 % сахара в мире. На Гаити было по меньшей мере 500 тысяч чернокожих рабов — около половины от общего числа рабов на островах Карибского моря. Условия жизни были очень тяжёлыми, высокая смертность приводила к тому, что численность рабов ежегодно уменьшалась на 2—5 %. Господствующее положение в обществе занимали 40 000 французских белых колонистов (причём все административные должности занимали родившиеся во Франции белые). Кроме того, на острове было 28 000 свободных «цветных», многие из которых разбогатели и владели плантациями и своими рабами.

Революция

За несколько лет до начала восстания мулаты стали требовать уравнивания в правах белого и цветного населения Гаити, особенно после Великой Французской революции. Важную роль в росте самосознания тех немногочисленных гаитян-мулатов, которым удалось получить образование сыграли идеи Просвещения, особенно французского аббата Гийома Томы Рейналя, разоблачавшего жестокость колониального режима.

В 17891790 годах богатый плантатор-мулат Венсан Оже побывал в Париже, где истолковал принятые Учредительным собранием Франции законы как дающие равные права белым и богатым мулатам. Вернувшись, Оже потребовал предоставить мулатам избирательное право. Когда губернатор Сан-Доминго отказался удовлетворить эти требования, Оже в начале 1791 года поднял восстание, но был схвачен колониальными властями и казнён. Хотя среди требований Оже и не было отмены рабства, его восстание стало толчком к более масштабному восстанию, в котором основную роль сыграли рабы.

22 августа 1791 года в северной части острова началось восстание рабов, которое вскоре охватило всю колонию. В первые два месяца восставшими рабами было убито 2000 белых и разрушено 280 плантаций.

4 апреля 1792 года во Франции и её колониях было провозглашено равенство всех свободных людей независимо от их цвета кожи, и в Сан-Доминго была послана комиссия, которая пыталась одновременно противостоять местной белой элите и подавить восстание рабов.

Вскоре лидером восставших стал Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр. После того, как в феврале 1794 года Национальный конвент провозгласил отмену рабства, французский генерал Этьен Лаво убедил Лувертюра перейти на сторону Франции. Великобритания и Испания, находящиеся в войне с революционной Францией, пытались захватить богатую колонию, но Лувертюр нанёс поражение британским экспедиционным силам в 1798 году и в 17941801 годах занял Санто-Доминго — принадлежащую Испании восточную часть острова. Лувертюр также победил уполномоченного французской Директории Габриэля д’Эдувиля, который пытался восстановить рабство (1798 год), и смог подавить восстание мулатов, возглавленное генералами Андре Риго и Александром Петионом.

В июле 1801 года колониальное собрание приняло конституцию, согласно которой Сан-Доминго оставалось владением Франции, но получало автономию, а Туссен-Лувертюр стал пожизненным губернатором. Рабство было окончательно отменено. Наполеон Бонапарт отказался признать конституцию и направил на остров для восстановления власти Франции армию под командованием своего родственника Шарля Леклерка, к которой присоединились мулаты Риго и Петиона. На сторону правительственных войск перешли многие союзники Туссена, в том числе Жан-Жак Дессалин. Туссену была обещана свобода в обмен на присоединение его армии к французской, на что он согласился в мае 1802 года, но был обманут, арестован и доставлен во Францию, где вскоре умер в тюрьме.

Несколько месяцев остров находился под контролем Франции, но когда стало ясно, что французы намереваются восстановить рабство, Петион и Дессалин вновь подняли восстание в октябре 1802 года. В это время началась эпидемия желтой лихорадки, от которой погибли Леклерк (новым командующим стал виконт де Рошамбо) и значительная часть его армии, кроме того, британская блокада лишила французов возможности доставки подкреплений на остров. Наполеон потерял интерес к колониям в Западном полушарии. В результате всего этого армия де Рошамбо оказалась в очень тяжёлом положении и 18 ноября 1803 года потерпела окончательное поражение.

Итоги

1 января 1804 года было провозглашено создание нового государства — республики Гаити; восточная часть острова вернулась под испанский контроль. Дессалин стал главой государства и в октябре 1804 года провозгласил себя императором Жаком I, создав первую Империю Гаити. Новая конституция 1805 года подтвердила отмену рабства.

В 1804 прошла резня белого населения в ходе которой погибло от 3 до 5 тыс. человек. В итоге, в стране остались жить только мулаты и негры. Лишь три категории белых пережили резню: польские солдаты, дезертировавшие из французской армии, небольшая группа немецких колонистов и группа врачей. [1]

Тем не менее, уровень жизни среди чернокожего населения остался крайне низким, а в новой элите общества возник конфликт между мулатами и чернокожими, лидерами которых были соответственно Александр Петион и Анри Кристоф. В результате государство раскололось на две части, которые были воссоединены в 1822 году. Дессалин был убит заговорщиками в 1806 году.

Французской колониальной империи (которая в 1803 году также была вынуждена продать Луизиану Соединенным штатам Америки) был нанесён серьёзный удар. Гаитянское восстание стало образцом для подражания многих чернокожих рабов в Америке, в том числе в США, хотя ни одному восстанию рабов не удалось добиться таких успехов.

В 1825 году республика Гаити согласилась выплатить компенсацию в 150 миллионов франков бывшим рабовладельцам (в 1838 году сумма была снижена до 60 миллионов франков), в обмен на что Франция в 1834 году признала независимость Гаити.

См. также

Напишите отзыв о статье "Гаитянская революция"

Ссылки

  • [www.webster.edu/~corbetre/haiti/history/revolution/revolution.htm История революции] (англ.)
  • [thelouvertureproject.org/index.php?title=Main_Page The Louverture Project — вики-проект, посвящённый революции на Гаити] (англ.)
  • [www.geogid.ru/countries/gauti/2427.html История Гаити]
  1. Popkin, Jeremy D. (2012). A Concise History of the Haitian Revolution. Chicester, West Sussex: Wiley-Blackwell

Отрывок, характеризующий Гаитянская революция

«О господи!» – послышалось чье то печальное восклицание.
Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.
Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.
«Топором то бей, что ли?.. задавили… Изменщик, Христа продал!.. жив… живущ… по делам вору мука. Запором то!.. Али жив?»
Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.
«О господи, народ то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе. – И малый то молодой… должно, из купцов, то то народ!.. сказывают, не тот… как же не тот… О господи… Другого избили, говорят, чуть жив… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей.
Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.
В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть.
– Ваше сиятельство, сюда… куда изволите?.. сюда пожалуйте, – проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse, – думал он по французски. – Ils sont сошше les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair. [Народная толпа страшна, она отвратительна. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.] „Граф! один бог над нами!“ – вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. „J'avais d'autres devoirs, – подумал он. – Il fallait apaiser le peuple. Bien d'autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique“, [У меня были другие обязанности. Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага.] – и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, – не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique [общественного блага]), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. „Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait ete tout autrement tracee, [путь мой был бы совсем иначе начертан,] но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего“.
Слегка покачиваясь на мягких рессорах экипажа и не слыша более страшных звуков толпы, Растопчин физически успокоился, и, как это всегда бывает, одновременно с физическим успокоением ум подделал для него и причины нравственного успокоения. Мысль, успокоившая Растопчина, была не новая. С тех пор как существует мир и люди убивают друг друга, никогда ни один человек не совершил преступления над себе подобным, не успокоивая себя этой самой мыслью. Мысль эта есть le bien publique [общественное благо], предполагаемое благо других людей.
Для человека, не одержимого страстью, благо это никогда не известно; но человек, совершающий преступление, всегда верно знает, в чем состоит это благо. И Растопчин теперь знал это.
Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим a propos [удобным случаем] – наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.
«Верещагин был судим и приговорен к смертной казни, – думал Растопчин (хотя Верещагин сенатом был только приговорен к каторжной работе). – Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом je faisais d'une pierre deux coups [одним камнем делал два удара]; я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея».
Приехав в свой загородный дом и занявшись домашними распоряжениями, граф совершенно успокоился.
Через полчаса граф ехал на быстрых лошадях через Сокольничье поле, уже не вспоминая о том, что было, и думая и соображая только о том, что будет. Он ехал теперь к Яузскому мосту, где, ему сказали, был Кутузов. Граф Растопчин готовил в своем воображении те гневные в колкие упреки, которые он выскажет Кутузову за его обман. Он даст почувствовать этой старой придворной лисице, что ответственность за все несчастия, имеющие произойти от оставления столицы, от погибели России (как думал Растопчин), ляжет на одну его выжившую из ума старую голову. Обдумывая вперед то, что он скажет ему, Растопчин гневно поворачивался в коляске и сердито оглядывался по сторонам.
Сокольничье поле было пустынно. Только в конце его, у богадельни и желтого дома, виднелась кучки людей в белых одеждах и несколько одиноких, таких же людей, которые шли по полю, что то крича и размахивая руками.
Один вз них бежал наперерез коляске графа Растопчина. И сам граф Растопчин, и его кучер, и драгуны, все смотрели с смутным чувством ужаса и любопытства на этих выпущенных сумасшедших и в особенности на того, который подбегал к вим.
Шатаясь на своих длинных худых ногах, в развевающемся халате, сумасшедший этот стремительно бежал, не спуская глаз с Растопчина, крича ему что то хриплым голосом и делая знаки, чтобы он остановился. Обросшее неровными клочками бороды, сумрачное и торжественное лицо сумасшедшего было худо и желто. Черные агатовые зрачки его бегали низко и тревожно по шафранно желтым белкам.
– Стой! Остановись! Я говорю! – вскрикивал он пронзительно и опять что то, задыхаясь, кричал с внушительными интонациями в жестами.
Он поравнялся с коляской и бежал с ней рядом.
– Трижды убили меня, трижды воскресал из мертвых. Они побили каменьями, распяли меня… Я воскресну… воскресну… воскресну. Растерзали мое тело. Царствие божие разрушится… Трижды разрушу и трижды воздвигну его, – кричал он, все возвышая и возвышая голос. Граф Растопчин вдруг побледнел так, как он побледнел тогда, когда толпа бросилась на Верещагина. Он отвернулся.