Гай Саллюстий Крисп

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Гай Саллюстий Крисп
лат. Gaius Sallustius Crispus
Дата рождения:

ок. 86 года до н. э.

Место рождения:

Амитерн

Дата смерти:

ок. 35 года до н. э.

Род деятельности:

историк

Годы творчества:

50-е — ок. 35 гг. до н. э.

Язык произведений:

латинский

Гай Саллю́стий Крисп (лат. Gaius Sallustius Crispus; 1 октября (?) 86 до н. э., Амитерн35 до н. э. (?)) — древнеримский историк, реформатор античной историографии, оказавший значительное влияние на Тацита и других историков.

Саллюстий стал одним из первых римских историков, кто ввёл в исторические произведения развёрнутые речи главных героев, призванные лучше подчеркнуть особенности их характера и политической ориентации. Также одним из первых бросил критический взгляд на недавнюю историю Рима. От его главного труда, «Истории», сохранились незначительные отрывки. Более известны две небольшие исторические монографии — «О заговоре Катилины» и «Югуртинская война». Теоретической основой трудов Саллюстия стало учение об упадке нравов, согласно которому причиной кризиса Римской республики стал отход от традиционных добродетелей к господству честолюбия и жадности.





Биография

Рождение и молодость

Саллюстий родился в городе Амитерн в центральной Италии (по мнению Э. Шварца[de], Саллюстий родился в Риме[1]). Датой его рождения на основании сведений «Хроники» Иеронима Стридонского называется 86 год до н. э.[2], хотя некоторые исследователи считают точную дату у Иеронима искусственной и осторожно называют в качестве времени рождения 80-е годы[3], а Рональд Сайм указывает на возможность отнесения рождения Саллюстия к 87 году до н. э.[4] В авторитетном энциклопедическом издании «Der Kleine Pauly» датой его рождения указано 1 октября 86 года[5]. Саллюстий происходил из плебейской фамилии сабинского происхождения, которая имела римское гражданство и принадлежала ко всадническому сословию[5]. О его детстве практически ничего не известно, хотя предполагается, что родители Саллюстия, римские граждане, могли бежать в Рим на время Союзнической войны, и там же мог ещё в раннем детстве жить Гай[1]. По-видимому, будущий историк получил обычное для своего времени образование на латинском и древнегреческом языках[6].

Саллюстий провёл в Риме разгульную молодость. Однажды политик Тит Анний Милон уличил свою жену Фаусту Корнелию в измене с Саллюстием, и его выпороли розгами[7][8]. Однако Варрон, который записал и распространил эту историю, не был беспристрастен в отношении Саллюстия, поскольку был сторонником и другом Помпея[9]. Кроме того, Гораций приписывает Саллюстию слова «ни одной не касаюсь матроны» и упоминает о его многочисленных связях исключительно с вольноотпущенницами[10]. Впрочем, в период написания «Сатир» в Риме жило несколько Саллюстиев, и эта характеристика может относиться к другим людям. Уже в молодости Крисп, по собственному признанию, стремился к возвышению в политике[11]. Возможно, он не служил в армии — нет свидетельств о том, что он был на военной службе до 49 года до н. э.[12] Однако если Саллюстий не служил в армии, не совсем ясно, почему позже Цезарь неоднократно доверял ему командование войсками[13]. Исследователи обращают внимание на то, что сочинение «О заговоре Катилины» не содержит свидетельств личного опыта, на основании чего предполагается, что в 63 году Крисп мог находиться вдали от Рима, в действующей армии[14].

Квестура, трибунат и исключение из сената

Аппиан о Риме в 50-е годы[15]

В это время умерла дочь Цезаря, беременная от Помпея. Когда расстроился этот брак, всех охватил страх. Боялись, что Цезарь и Помпей, обладавшие большими военными силами, начнут враждовать друг с другом, и это в то время, когда государство было чрезвычайно дезорганизовано и с давних пор находилось в тяжёлом состоянии. Ведь магистраты назначались среди раздоров и взяточничества, при всякого рода злоупотреблениях, с помощью камней и мечей. Тогда бесстыдно царили подкуп и взятка, и сам народ приходил на выборы подкупленным. Иногда случалось, что плата за эпонимные магистратуры достигала 800 талантов. Случалось, что консулы теряли надежду отправиться в поход и воевать, связанные правлением триумвиров. Худшие из них вместо военных походов извлекали барыши из государственных сумм и из выборов себе преемников. Порядочные люди вследствие этого вовсе перестали занимать государственные должности, так что из-за такой анархии государство однажды в течение восьми месяцев оставалось без магистратур.

В 55 году (возможно, в 54 году[5]) Саллюстий был квестором, хотя прямых свидетельств занятия им этой должности нет, и он мог её пропустить (в последние десятилетия Республики последовательность занятия должностей cursus honorum часто нарушалась)[16][3][17]. В это время (предположительно в 54 году до н. э.[18][5]) была написана «Инвектива против Марка Туллия Цицерона», которая часто считается поздней подделкой[19]. В 52 году Саллюстий стал народным трибуном и принял участие в нападках на политика Милона, обвинённого в убийстве известного демагога Клодия. Неясно, поддерживал ли Саллюстий Клодия, но его убийство было использовано Саллюстием и другими трибунами в собственных интересах (Т. Моммзен полагает, что в тот период Крисп действовал в интересах Гнея Помпея Магна, который готовил почву для собственной диктатуры[20]). В речи Цицерона в защиту Милона и комментариях Квинта Аскония Педиана к ней Саллюстий засвидетельствован как один из трибунов, противодействовавших попыткам Цицерона оправдать Милона, а также очернявших самого Цицерона.

«Более, чем кто-либо другой, народные трибуны Квинт Помпей, Гай Саллюстий и Тит Мунаций Планк произносили на сходках речи, крайне враждебные Милону, стремясь вызвать ненависть и к Цицерону — за то, что он так преданно защищал Милона»[21]

Его позиция в деле против Милона позволяет предполагать, что Саллюстий изначально не был приверженцем Гая Юлия Цезаря[22], как это часто считается. Впрочем, С. Л. Утченко полагает, что Крисп в этот период совершенно точно ориентировался на Цезаря[23]. После 52 года выступавших против Милона и Цицерона трибунов начали преследовать. Впрочем, Саллюстий некоторое время избегал преследования — возможно, Помпей не считал его опасным противником или за Саллюстия мог заступиться через своих агентов Цезарь[24]. Политическая позиция Саллюстия в этот период может быть охарактеризована скорее как нейтральная: написанное около 51 года раннее письмо к Цезарю было выгодно не только будущему диктатору, но и Помпею[25]. На основании одного из толкований упоминания некоего Саллюстия в переписке Цицерона предполагается, что около 50 года Крисп мог находиться в Сирии[25]. Вследствие этого предположения ему приписывается пребывание в должности легата при проконсуле Марке Кальпурнии Бибуле[26]. Впрочем, иногда высказывается предположение, что мнение о напряжённых отношениях между Саллюстием и Цицероном значительно более позднее, основанное на свидетельствах из предположительно подложной «Инвективы»[27].

Однако уже в 50 году цензоры Аппий Клавдий Пульхр и Луций Кальпурний Пизон Цезонин, проводя ценз сената, исключили Саллюстия из списка сенаторов вместе с рядом других римлян[28][24][29]. Как правило, формальным поводом для удаления цензорами из сената являлось недостойное поведение. Вероятно, цензоры использовали против Криспа упоминавшийся адюльтер с Фаустой Корнелией[30]. Реальной же причиной для удаления Криспа стала его позиция в 52 году либо оформившиеся в этот период политические связи с Цезарем: цензор Аппий Клавдий Пульхр был в числе виднейших его противников[31][29]. После исключения из списка сенаторов будущий историк окончательно перешёл к поддержке Цезаря. Последний не помог Саллюстию избежать наказания, поскольку одновременно преследовались и гораздо более важные из его сторонников[32]. Однако в конце 50-х годов только Цезарь мог помочь изгнанным из сената вернуться в большую политику, чем и воспользовался Крисп[33].

Гражданская война, уход из политики и смерть

В ходе начавшейся гражданской войны 49—45 годов до н. э. Саллюстий участвовал на стороне Цезаря. Он выполнял различные поручения Цезаря, хотя его роль в войне была невелика, и в «Записках о гражданской войне» будущий историк ни разу не упоминается[34]. Сперва Цезарь направил Саллюстия в Иллирию, где флот цезарианцев в Адриатическом море под командованием Публия Долабеллы потерпел поражение, а сухопутный отряд Гая Антония сдался помпеянцам. Крисп и Минуций Базил приблизительно с двумя легионами (Саллюстий, вероятно, командовал одним из легионов[30]) были направлены на помощь другим верным Цезарю войскам, но потерпели поражение[34]. Иногда считается, что Цезарь повторно сделал Криспа квестором на 48 год, что позволило ему вернуться в сенат[35][30], однако Дион Кассий относит его возвращение в сенат к занятию претуры в 46 году[36]. В конце лета 47 года часть цезарианских войск под Римом взбунтовалась из-за того, что им не была выплачена обещанная награда за победу в Фарсальском сражении, а также по причине гарантированной законами задержки увольнения и роспуска по домам[37]. Успокаивать солдат было отправлено несколько человек, среди которых был и praetor designatus[комм. 1] Саллюстий. Солдаты отказались слушать присланных Цезарем людей и напали на них. Саллюстию удалось бежать, а двое сенаторов были убиты[37][36]. Остановить мятеж удалось лично Цезарю после обращения к взбунтовавшимся солдатам.

В 46 году Саллюстий, будучи претором, принял участие в африканской кампании Цезаря против Юбы I, Сципиона Назики и Катона Младшего, но в боевых действиях участия не принимал[12]. Под командование Криспа была передана часть флота, а его задачей стало обеспечение войск Цезаря продовольствием через Керкенну, с чем он успешно справился[12]. После победы Цезаря и присоединения большей части Нумидийского царства Юбы управление созданной на этих землях провинцией Новая Африка в середине 46 года было доверено именно Саллюстию[12]. Он был наместником в ранге проконсула, несмотря на то, что к этому времени он достиг лишь должности претора[32]. Современные исследователи считают это назначение странным, поскольку территория Нумидии была очень важной территорией под охраной трёх легионов, а в распоряжении Цезаря было много опытных генералов, некоторые из которых стали наместниками уже после Криспа[12]. Среди наиболее правдоподобных версий назначения Саллюстия в новообразованную провинцию — его опыт в организации снабжения и транспорта[38]. Тем не менее, Крисп разграбил провинцию: он постоянно брал взятки и конфисковывал имущество многих местных жителей[39].

Не позже конца 45 года Саллюстий вернулся в Рим, где был привлечён к суду за вымогательство в соответствии с lex Iulia de repetundis — законом, предложенным и проведённым Цезарем ещё в 59 году[32][40]. Как правило, Цезарь, в ряде случаев руководивший судами лично, строго карал уличённых в преступлениях de repetundis и даже исключал их из сената[40]. Поэтому предполагается, что Цезарь должен был повторно исключить Саллюстия из сената, если бы суд был справедливым[41]. Однако Криспу всё спустили с рук — возможно, ему пришлось поделиться награбленным с Цезарем[40]. Кроме того, Саллюстий ушёл из большой политики. У историков нет единого мнения о причинах, побудивших Саллюстия уйти из политической жизни, не достигнув вершины, консулата. Отмечается, что homo novus Крисп, скорее всего, уже не рассчитывал на консулат, поскольку его политическая карьера (претура и проконсулат в виде наместничества в богатой провинции) уже тогда была очень успешной для выходца из провинциальной семьи, чьи предки никогда не занимали высоких должностей в Риме[40]. Кроме того, Цезарь уже приготовил полуофициальный список «своих» кандидатов в консулы на следующие годы, где Крисп не фигурировал[42]. Окончательно Саллюстий удалился из политики после убийства в 44 году Цезаря, своего покровителя[43]. Р. Сайм предполагает, что если бы Крисп захотел продолжить политическую карьеру и достичь консулата, то он мог бы примкнуть к Марку Антонию, который принимал на свою сторону и менее значительных сторонников Цезаря, однако он этого не сделал[43]. Саллюстия не затронули проскрипции Второго триумвирата, хотя он был в группе риска. Возможно, ему пришлось откупиться от внесения в проскрипционные списки или прибегнуть к заступничеству влиятельных цезарианцев[44]. В целом вопрос о влиянии проскрипций 43 года на Саллюстия является дискуссионным[45]. Однако личный опыт и, прежде всего, впечатления от участия в работе сената в последние годы перед гражданской войной повлияли на характер исторических сочинений Саллюстия и на его отношение к политике и политикам[46][47].

Используя нажитое в Африке богатство, Саллюстий разбил в Риме роскошный парк (Сады Саллюстия; лат. Horti Sallustiani) у северного подножья Квиринальского холма, ставший впоследствии любимым местопребыванием императоров Нерона, Веспасиана и Аврелиана. Удалившись от общественной жизни, Крисп занялся написанием исторических сочинений. Возможно, он также писал речи на заказ — в частности, Публию Вентидию Бассу в 38 году до н. э.[48]

Традиционно считается, что Саллюстий был женат на Теренции, которая ранее была замужем за Цицероном. Теренция была старше Саллюстия на десять лет. После смерти Саллюстия она вышла замуж в третий раз и прожила, по некоторым свидетельствам, до 103 лет. Однако характер свидетельств об этом браке не позволяет точно установить, была ли упомянутая в источниках Теренция именно бывшей женой Цицерона[49]. Ничего не известно о детях Саллюстия, однако Тацит упоминает Гая Саллюстия Криспа, внука сестры историка, которого он усыновил[50].

Дата его смерти точно не установлена. В «Хронике» Иеронима Стридонского за 36 год до н. э. записано: «Саллюстий умер за четыре года до битвы при Акции»[51][52]. Однако битва при Акции произошла в 31 году до н. э., то есть в сообщение Иеронима о смерти Саллюстия вкралась неточность. Из-за этого смерть Саллюстия долгое время датировалась от 39 до 35 годов до н. э.[53], однако Р. Сайм одним из первых предложил 34 год до н. э., и в авторитетном энциклопедическом издании Der Kleine Pauly датой его смерти указано 13 мая 34 года[5].

Сочинения

Обзор

Саллюстий написал две исторических монографии, «О заговоре Катилины» (лат. «De coniuratione Catilinae»; другие варианты: «Catilina» — «Катилина», «Bellum Catilinarium» — «Катилинская война») и «Югуртинская война» (лат. «Bellum Iugurthinum»; другое название — «Iugurtha», «Югурта»). Он также написал большое сочинение «История» в пяти книгах (лат. Historiae), от которой сохранилось около 500 отрывков, хотя не исключается, что это произведение могло остаться незавершённым[54]. Саллюстию приписывается «Инвектива против Марка Туллия Цицерона», авторство которой спорно[30][19][55] (для ряда исследователей подложность «Инвективы» не вызывает сомнений[56]). Предположительно, «Инвектива» представляет собой риторическое упражнение I—II веков н. э.[56] Наконец, Саллюстий написал два письма к Цезарю, оригинальность которых обычно не оспаривается. Иногда Криспу приписывают ещё и философскую поэму «Empedoclea», хотя известно только то, что произведение было написано неким Саллюстием[57].

«О заговоре Катилины»

Это сочинение посвящено известным событиям 63 года до н. э., когда Луций Сергий Катилина организовал заговор приверженцев захвата власти и радикального переустройства Рима. После провала мирных попыток прихода к власти заговорщики решили применить силу. Во многом благодаря усилиям консула 63 года Марка Туллия Цицерона сенат начал предпринимать активные меры против заговора. В конце концов, Катилина и его вооружённые сторонники были разбиты в битве при Пистории, а ряд заговорщиков казнён.

Время написания произведения точно не установлено. Считается общепризнанным, что «О заговоре Катилины» — первое из исторических произведений Саллюстия[55]. По разным оценкам, оно было написано в 44—43[35], в 44—40[58], в 42[55] или в 42—41 годах[30]. Л. МакКей предлагает иную датировку. По его мнению, сочинение было изначально написано в 50 году (учёный полагает, что оно было написано как апология Цезаря для его возможного участия в выборах консулов на 49 год[комм. 2]). Поскольку Цезарь не принял участие в выборах, подготовленная работа не была представлена широкой публике, и уже после окончания гражданской войны Саллюстий переработал и издал её[59].

Саллюстий не указывает, какими источниками он пользовался для написания своей работы. Однако исследователи его творчества обращают внимание на отсутствие собственных наблюдений[14]. Предполагается, что в 63 году Саллюстий мог служить в армии, из-за чего события заговора он был вынужден описывать на основании сведений очевидцев[14]. Основными источниками для «Катилины» были хорошо известные в Риме опубликованные публичные речи и сочинение «О своём консульстве» Цицерона, хотя Саллюстий также мог пользоваться протоколами заседаний сената[60]. Несмотря на изобилие материалов, которые могли быть в распоряжении Криспа, его повествование иногда считается неполным и предоставляющим немного фактических сведений[35]. В результате профессор Калифорнийского университета в Беркли Л. МакКей полагает, что труд Саллюстия — «скорее поспешный пересказ и развитие версии Цицерона, чем неторопливое критическое исследование»[61]. Известный филолог-классик М. фон Альбрехт считает, что «для него речь шла не столько об исследовании фактов, сколько о литературном оформлении и морально-политическом истолковании»[60]. При этом вместе со следованием фактической картине Цицерона Саллюстий перенял и возможную переоценку им роли заговора в истории. Так, уже историк III века Дион Кассий подвергал значение заговора сомнению, считая его преувеличенным, и в XX веке эта критическая точка зрения получила распространение[62]. Кроме того, современными историками подвергается сомнению и само существование «первого заговора» в 65 году до н. э.[63]

Целью работы обычно называется продвижение точки зрения на события заговора, отличной от распространённой Цицероном. Подавление заговора возвысило Цицерона (Катон Младший провозгласил его отцом отечества), и он задумал написать сочинение «О своём консульстве» в дополнение к получившим распространение речам против Катилины. Ещё до написания произведения ожидалось, что в нём могли содержаться выпады против Цезаря (например, обвинение в сочувствии заговорщикам или даже в соучастии)[64]. Кроме идеи о защите Цезаря, Саллюстий мог ограждать возможного заговорщика Гая Антония Гибриду, дядю самого видного цезарианца Марка Антония[65]. Целями «О заговоре Катилины», таким образом, могли стать апология Цезаря и принижение заслуг Цицерона. Иного мнения придерживается В. С. Дуров, полагающий, что политическая направленность сочинения второстепенна по сравнению с собственно историческими мотивами[66]. Благодаря введению в повествование теории упадка нравов Саллюстий, возможно, надеялся повлиять на решения политиков (прежде всего Марка Антония и Гая Октавиана), но не с помощью прямых советов, как в «Письмах к Цезарю», а на анализе исторического материала[67]. Это связывают с целями «Истории» Фукидида — не предложить решение проблемы, но показать её сущность и причины[68]. Теория упадка нравов была проиллюстрирована с помощью исторических экскурсов, речей и писем главных героев (см. ниже)[69].

«Югуртинская война»

«Югуртинская война» описывает события 111—105 годов до н. э., когда римляне вмешались в междоусобную войну в Нумидии и поддержали Адгербала, желавшего захватить там власть. Югурта, другой претендент на нумидийский трон, подкупил многих влиятельных людей в Риме и сумел продолжить войну против Адгербала без римского вмешательства. Военные действия долгое время велись без успехов для римлян из-за интриг Югурты, и только несколько лет спустя усилиями Квинта Цецилия Метелла Нумидийского, а затем Гая Мария и Суллы, Югурта был схвачен и казнён.

Дата написания сочинения точно не установлена, но, скорее всего, оно было вторым трудом историка. В XIX веке произведение датировалось 41 годом[35], в XX веке произведение датировали 44—40 годами[58] или 40 годом[70]. Основная цель произведения для Саллюстия — не сама война, а её последствия для Рима[71]. Все исследователи соглашаются с тем, что «Югуртинская война» разделена на три приблизительно равных части, первая из которых (1—38) посвящена предыстории и начальному этапу войны, вторая (39—78) касается перелома в войне, третья (79—114) повествует о командовании Гая Мария и окончании войны[72].

Важнейшими источниками для «Югуртинской войны» послужили мемуары двух римлян, служивших легатами в Нумидии — Публия Рутилия Руфа и Луция Корнелия Суллы (оба произведения не сохранились)[60][73]. Влияние мемуаров Суллы могло сказаться на критическом отношении Саллюстия к Гаю Марию, врагу Суллы[74]. Кроме двух мемуаров, Крисп упоминает, что он привлекал переводы неких «книг царя Гиемпсала»[комм. 3], которые были написаны на пуническом языке[74].

Ещё в XIX веке был сделан вывод о более высоком уровне «Югуртинской войны» по сравнению с «О заговоре Катилины». В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона отмечается, что произведение «стоит гораздо выше и по тщательному собиранию материала, и по исторической точке зрения на дело, и по верности изображения характеров, и по отделке сочинения в частях и в целом»[35]. Филологи и историки XX века соглашаются с этими выводами, считая «Югуртинскую войну» более органичным, цельным и сжатым произведением[75].

«История»

О времени написания «Истории» судить очень трудно из-за её фрагментарной сохранности. Традиционно предполагается, что она была начата около 39 года до н. э.[76] и стала, таким образом, последним из написанных Саллюстием сочинений[77]. Сохранилось около 500 фрагментов «Истории», большинство из которых — очень краткие фразы и небольшие отрывки из трудов более поздних авторов[77]. Крупные фрагменты представлены четырьмя речами и двумя письмами[77][78]:

«История» описывала события 78—67 годов до н. э., начинаясь с момента, когда заканчивалось повествование в историческом труде Луция Корнелия Сизенны (произведение не сохранилось)[77][79]. Работа была построена по принципу классических римских анналов, но с этнографическими и географическими экскурсами[77]. Сохранившиеся речи, вероятнее всего, не следуют стилю оратора, однако передавали суть их политической ориентации и содержали действительно озвученные предложения[77]. Вероятно, источниками для «Историй» послужили работы Цицерона и Посидония[60].

«Письма к Цезарю»

Кроме исторических сочинений, сохранились два письма Саллюстия к Цезарю (лат. Duae epistolae ad Caesarem senem de republica). В XIX веке эти письма считались риторическими упражнениями последующего времени[35], но в XX веке их стали чаще считать подлинными[30]. Более ранним по времени написания обычно считается второе письмо[комм. 4], которое относят к 51—50 годам[30] (иногда — к 50—49 годам[57] или к 49 году[80]). Другое письмо[комм. 5] относят к 48—46 годам[30][81][80].

Влияние предшественников

В наибольшей степени на формирование собственного стиля Саллюстия повлиял Фукидид. Его «История» оказала всестороннее влияние на Саллюстия, от стилистических особенностей его произведений до способов композиции материала[82][74]. Саллюстий стал первым историком в римской литературе, который применил использованное Фукидидом сочетание строгого повествовательного стиля с выразительными речами главных героев. Вслед за греческим историком он уделял большое внимание раскрытию характеров политиков и полководцев[82]. Наиболее сильно влияние Фукидида в речах, которые Саллюстий вкладывал в уста своих героев[83]. Выбор Фукидида как образца для Саллюстия мог быть обусловлен попыткой провести параллель между Афинами во время Пелопоннесской войны и Римом во время гражданских войн[84]. Кроме того, Криспу импонировало внимание Фукидида к детальному раскрытию политических особенностей эпохи и психологии политиков[85]. Работа Фукидида была хорошо известна в Риме I века до н. э. ещё до выхода в свет трудов Саллюстия, и многие римляне находили параллели между Пелопоннесской войной в Греции и гражданскими войнами в Риме[86].

Р. Сайм полагает, что Саллюстий не был так беспристрастен, как Фукидид, и его работы носят характер апологии. По мнению британского учёного, при сходстве ситуации, в которой оказались два историка (Фукидид находился в изгнании, Саллюстий рано удалился из политики), только афинский историк сумел воздержаться от сведения счётов и излишнего внимания к событиям, прямо повлиявшим на его судьбу[87]. Крисп же умолчал о многих действиях Цицерона в период заговора Катилины из-за вражды с ним и не скрывал своих симпатий к Цезарю, вследствие чего он часто обвиняется в пристрастности[35][82].

Вторым писателем по степени влияния на историка был один из основателей римской историографии Катон Старший, у которого Саллюстий позаимствовал многие особенности сжатого и ёмкого стиля[88]. Его влияние заметили ещё современники. Крисп разделял многие идеи Катона о необходимости исправления морального облика римлян, и сходство взглядов стало одной из причин заимствования стиля Катона. Ещё одной причиной ориентации на Катона называется сходство происхождения (Катон также был homo novus, выходцем из провинциальной аристократии)[89].

В меньшей степени на Саллюстия повлияли историки Посидоний и Полибий[90][91][88]. Саллюстий развивал их теорию упадка нравов (см. ниже)[92]. Однако, в отличие от них (и прежде всего от Полибия), Крисп уделял намного меньше внимания роли удачи в истории и больше — влиянию объективных факторов[91]. В «Югуртинской войне» обнаруживается также влияние исторических произведений Геродота и Ксенофонта[84][93]. Исследователи также полагают, что влияние на историка оказали Феопомп, Ликург Афинский, Дикеарх. Кроме того, в различных особенностях изложения исторического материала видят влияние не дошедших до нас трудов Луция Целия Антипатра и Луция Корнелия Сизенны[94].

На формирование философских взглядов Саллюстия, за исключением теории упадка нравов, повлияли преимущественно греческие историки, философы и ораторы[95]. В отдельных философских отступлениях обнаруживаются отсылки к хорошо известным работам Платона, в других местах — к Ксенофонту, Исократу и Демосфену[94][96]. Также исследователи находят во взглядах Саллюстия влияние школы стоицизма[95].

Стиль

Особенности языка

Стиль сочинений Саллюстия заметно отличается от трудов современников (прежде всего Цицерона и, в меньшей степени, Цезаря). Язык его произведений отличается использованием редких слов, выражений и оборотов. Как следствие, он очень далёк от устной латыни[97]. Наиболее известная особенность его стиля — применение архаических и вышедших из употребления слов. Устаревшие слова ему собирал грамматик и ритор (учитель ораторского мастерства), вольноотпущенник Луций Атей Филолог (Луций Атей Претекстат)[98]. При этом позднее Филолог помогал писать «Историю гражданских войн» Гаю Азинию Поллиону и советовал ему избегать следования стилю Саллюстия[98]. Кроме архаизмов, Саллюстий широко использовал простонародные формы слов и поэтизмы[комм. 6][99]. Р. Сайм предполагает, что на выбор стиля и даже на подбор слов (архаизмы и редкие слова вместо современной лексики) повлияла антипатия Саллюстия к Цицерону, одному из законодателей стиля в латинском языке в I веке до н. э.[100] Исследователи полагают, что в «Заговоре Катилины» (первом произведении Саллюстия) уникальный стиль уже сложился[101]. В дальнейшем он эволюционирует. Появляются новые элементы синтаксиса, историк отказывается от ряда слов, но вместо них начинает применять другие (см. ниже)[102]. Сохранившиеся речи из «Истории» содержат также слова, которые ещё более архаичны и менее распространены, чем употребляемые Саллюстием ранее[101]. Также Саллюстий избегает таких избитых слов, распространённых в публичных выступлениях политических ораторов, как honestas (честность), humanitas (человечность), consensus (согласие) и других[103]. Вместо слова homo (человек) Саллюстий нередко прибегает к слову mortalis (смертный)[104].

В ряде случаев историк применяет редкое написание известных слов — lubido вместо libido, maxumum вместо maximum. Многие его замены весьма последовательны. В частности, Саллюстий избегает сочетаний uu, vu, ve, заменяя гласную на «o» (novusnovos, aequumaequom, vestervoster). Часто используется союз quo вместо более распространённого ut, foret вместо esset (формы глагола esse «быть»), вместо союза cum нередко применяется архаичный аналог quom (quum с учётом упомянутой замены «u» на «o» после «u»), местоимения cui и cuius пишутся у него как quoi и quoius соответственно. Для обозначения третьего лица множественного числа глагола в перфекте Саллюстий часто употребляет окончание -ere вместо обычного -erunt (например, coepere «[они] начали» вместо классической формы coeperunt), для прилагательных и существительных третьего склонения в винительном падеже множественного числа — -is вместо -es (например, montis «горы» вместо montes)[комм. 7]. Прилагательные в превосходной степени нередко используют окончания на -umus вместо нормального -imus: optimusoptumus. Гласные e и i порой заменяются друг на друга (beneficiumbenificium, но intelligointellego), в родительном падеже единственного числа второго склонения двойное i заменяется на одиночное (imperiiimperi). Согласные обычно не ассимилируются (например, не aggredior, а adgredior). Крисп более активно, чем современники, применяет прилагательные в роли существительных — например, boni (лучшие [люди]) и incerta (недостоверные [сведения])[комм. 8]. Некоторые слова, употребляемые Саллюстием, не встречаются в сохранившихся произведениях латинской литературы до него: antecapere (упреждать), portatio (доставка), incruentus (бескровный), incelebratus (неизвестный), incuriousus (небрежный). Иногда эти слова считают неологизмами, хотя некоторые филологи предполагают, что Саллюстий мог лишь возродить слова архаической латыни[комм. 9][105][106]. От прочих авторов I века до н. э. Саллюстия отличает и использование специфических форм оборота ablativus absolutus, герундива цели и родительного разделительного падежа[107][комм. 10]. Иногда применяется и нестандартный порядок членов предложения: например, союз igitur (следовательно), используемый вместо itaque (поэтому, вследствие этого), часто ставится Саллюстием в самом начале предложения[108]. Историк также активно применял антитезы, хиазмы и аллитерации[99].

Хотя Саллюстий видел свою задачу прежде всего в истолковании фактов и литературной обработке материала, в его произведениях заметен отказ от ритмичности, что особенно важно, поскольку римляне, как правило, читали произведения и воспринимали их на слух[комм. 11][92]. Предполагается, что сложный для восприятия на слух стиль мог быть применён из-за желания создать впечатление непростой обстановки[92]. Саллюстий больше следовал краткому стилю Катона (по другой версии, решающим было влияние сухих, но содержательных «Записок о галльской войне» Цезаря[109]), чем более сложному стилю, который был распространён в середине I века до н. э. (так писал, например, Цицерон). Похожим образом на древнегреческом языке писал Фукидид[92]. Краткость формулировок (лат. brevitas) как критиковалась современниками за неясность, так и приветствовалась. Современники и более поздние риторы обычно считали его язык жёстким и тёмным, не умаляя достоинств как историка[92].

Отмечается, что подходы Саллюстия к написанию исторических сочинений относительно едины как в основном повествовании, так и в речах[101]. Несмотря на известные особенности риторики Цезаря на момент написания «Катилины», историк даже не пытался вложить в уста Цезарю слова, которые мог бы употреблять именно он. В результате Цезарь произносит в сенате речь специфическим языком Саллюстия[101]. Тем не менее, она построена очень качественно и логично, что связывают с желанием Саллюстия представить своего покровителя в выгодном свете[110].

Особенности изложения

Саллюстий тщательно следует античным образцам в построении структуры произведения. М. фон Альбрехт выделяет следующие основные средства литературной техники, применённые Саллюстием: предисловия, личные характеристики, речи, письма, экскурсы, драматическое оформление, перипетии[111]. При этом драматизация изложения, по мнению В. С. Дурова, была очень незначительной в сравнении с большинством современных ему греческих историков[112]. Использованная Криспом последовательность «предисловие — исторический обзор — большая речь» впоследствии была применена Тацитом[113]. Также отмечаются симметричность композиции исторических сочинений и применение вносящих уточнения экскурсов[комм. 12][113].

Важную роль у Саллюстия играет пролог. В обеих монографиях в прологах содержится апология истории от считающих её бесполезным и неблагородным занятием, причём в «Югурте» внимание на этом акцентировано сильнее, чем в «Катилине»[114]. В прологе «Катилины» историк высказывает свою позицию о теории упадка нравов (см. ниже), после чего следует подтверждение в виде рассказа о заговоре[65]. При этом высказанную в начале работы связь между заговором и падением уровня морали Саллюстий практически не подчёркивает в дальнейшем[65]. Экскурсы в «Катилине» носят субъективный характер, в «Югурте» же они безличны и отстранённы[115].

Взгляды

Теория упадка нравов

Саллюстий об упадке нравов[116]

Кто ранее легко переносил труды, опасности, сомнительные и даже трудные обстоятельства, для тех досуг и богатства, желанные в иных случаях, становились бременем и несчастьем. И вот, сначала усилилась жажда денег, затем — власти; всё это было как бы главной пищей для всяческих зол. Ибо алчность уничтожила верность слову, порядочность и другие добрые качества; вместо них она научила людей быть гордыми, жестокими, продажными во всем и пренебрегать богами. Честолюбие побудило многих быть лживыми, держать одно затаённым в сердце, другое — на языке готовым к услугам, оценивать дружбу и вражду не по их сути, а по их выгоде и быть добрыми не столько в мыслях, сколько притворно.

Теоретической основой работ Саллюстия является учение об упадке нравов. Эта теория предполагала, что власть над огромными территориями привела к забвению традиционных римских добродетелей и, как следствие, к кризису в обществе. Разделявшие это учение полагали, что с «исправлением» морального облика римлян ситуация в государстве нормализуется сама собой. Впервые в Риме эту идею выдвинул Марк Порций Катон Цензор в начале II века до н. э.[117] Развитием её занимались работавшие в Риме греки Полибий и Панетий Родосский[118]. Саллюстий вслед за Катоном подверг сомнению и распространённое в римском обществе представление, будто представители римского нобилитета[комм. 13] с самого рождения были лучше всех остальных и обладали многими достоинствами уже в силу своего происхождения[119].

История Римского государства, по Саллюстию, делится на три части — царскую эпоху (до 510/509 года до н. э.), «золотой век» Республики (до 146 года до н. э.) и начало упадка (его время). Предполагается, что трёхчастная историческая модель Саллюстия была развитием идей Платона о трёх типах форм государства[120]. Началом периода упадка традиционной морали Крисп считает взятие Карфагена в 146 году до н. э., но важнейшим событием называет диктатуру Луция Корнелия Суллы (82—79 годы до н. э.). Заговор Катилины корнями уходит в эту диктатуру, и Саллюстий намеренно подчёркивает эту связь[121].

С. Л. Утченко приходит к выводу о том, что в «Заговоре Катилины» Саллюстий говорит об упадке нравов именно среди римского нобилитета и, как следствие, указывает на то, что именно его представители виновны в кризисе всего государства[122]. Темы, ставшие теоретической основой «Заговора Катилины», были впервые в сжатом виде озвучены в «Письмах к Цезарю»[123]. Говорить об идейной направленности «Истории» трудно из-за её фрагментарной сохранности, однако на основе анализа сохранившихся фрагментов предполагается, что направленность Саллюстия против нобилитета получила в этом труде дальнейшее развитие[124]. Кроме того, в «Истории» окончательно сформировались озвученные в двух монографиях взгляды Саллюстия на сущность политической борьбы в Древнем Риме как на противостояние плебса и нобилитета[125].

Термином, характеризующим достоинства политика, по Саллюстию, является virtus[комм. 14]. Способом получения virtus Крисп видит достижение земной славы (gloria) благодаря совершению различных деяний, полезных государству[126]. При этом исследователи отмечают, что virtus в «Катилине» обладали и политические противники Саллюстия — Катон Младший и Цицерон[95]. Кроме того, свои взгляды в известном споре Цезаря и Катона в «Катилине» Саллюстий озвучивает именно устами своего противника Катона[комм. 15], а не своего покровителя. Таким образом, как полагает И. М. Тронский, историк упрекает Цезаря в отсутствии твёрдых моральных принципов[127].

Предложения по исправлению ситуации

Саллюстий. Из второго письма к Цезарю[128]

Итак, ты должен предусмотреть меры, направленные на то, чтобы народ, развращённый подачками и раздачами зерна из казны, имел занятие, которое не позволило бы ему причинять ущерб государству; юношество должно стараться быть честным и деятельным, а не расточительным и богатым. Это и произойдёт, если ты лишишь деньги, это величайшее из всех зол, их значения.

В «Письмах к Цезарю» Саллюстий предлагает Цезарю набор действий, которые, по его мнению, могут исправить положение. В числе важнейших предложений — борьба с чрезмерным богатством и тратами на предметы роскоши, а также применение методики голосования на выборах магистратов, при которой первые центурии (самые богатые) не имели бы решающей роли[129]. Он также предлагает и контроль за выборами магистратов, которые в 50-е годы проходили в обстановке тотальных подкупов и фальсификаций, чтобы богатые не имели преимущества перед способными[130]. Также Крисп говорит о необходимости выведения колоний при участии «старых» и «новых» граждан[комм. 16], что потребует проведения ещё и аграрной реформы[131]. Эти советы Саллюстий сопровождает предупреждением о необходимости учёта обязательного противодействия нобилитета этим реформам[132]. Благодаря этому предполагалось преодолеть замкнутость нобилитета и вовлечь в управление государством средние слои[комм. 17][130]. В то же время историки и филологи XX века указывали на отрицательное отношение Саллюстия к политической активности городских низов, ветеранов и рабов[46][130][133].

Политические взгляды Саллюстия, таким образом, основываются на идее сохранения господства в политической жизни сената и народного собрания, но с расширением участия «среднего класса» в управлении государством[130]. Саллюстию была чужда распространённая в то время идея установления долговременной монархии по эллинистическому образцу. При этом на момент написания «Писем» (то есть до того, как Цезарь стал пожизненным диктатором) Саллюстий был готов доверить власть Цезарю для осуществления предложенных реформ[134]. Сам Саллюстий пишет о существовании справедливого соотношения между сенатом, патрициями (носителями авторитета) и плебеями (носителями реальной силы)[комм. 18]. Однако С. Л. Утченко полагает, что идеальное государство по Криспу всё равно представляет собой сенатскую республику, реальная власть в которой принадлежит нобилитету[комм. 19][135].

Влияние Саллюстия

Античность и Средневековье

Хотя Саллюстий успел написать немного произведений, он оказал большое влияние на развитие как латинского языка, так и исторической мысли. Его творчество и оригинальный стиль, как правило, высоко оценивались более поздними авторами[136]. Уже в античную эпоху он стал одним из «школьных авторов», изучаемых при обучении латинскому языку. Различные стилистические и структурные особенности произведений Саллюстия были позаимствованы историками Титом Ливием и Тацитом, а также менее известными (например, Веллеем Патеркулом)[35][137]. Кроме того, Саллюстий часто назывался более поздними римскими авторами в числе самых лучших римских историков. «Первейшим из римских историков» его называл Марк Валерий Марциал[138]. Очень высоко оценивали Саллюстия Тацит[50] и Авл Геллий[137], а Марк Корнелий Фронтон использовал собранные Саллюстием устаревшие слова для придания речи «архаического колорита»[139]. Его сочинения часто использовались более поздними авторами при написании своих произведений. В частности, в «Фарсалии» Лукана обнаруживается много заимствований из Саллюстия, в том числе, как считается, и из несохранившихся частей «Истории»[140]. Кроме того, его сочинения использовали Силий Италик, Вибий Максим, Плутарх, Аммиан Марцеллин[137]. Ритор II века Зенобий перевёл его сочинения на древнегреческий язык[137].

С другой стороны, уже Гай Азиний Поллион критически отзывался о стиле Саллюстия[98]. Поллион, по словам Гая Светония Транквилла, писал, что сочинения Криспа были «испорчены нарочито старинными словами»[98]. Например, он критиковал Саллюстия за обозначение переправы армии через пролив словом, используемым для обозначения перемещения войск по суше[141]. Автор известного учебника «Наставления оратору» Квинтилиан писал о том, что Саллюстий лучший историк, чем Тит Ливий, но последний предпочтителен для изучения в риторических школах, поскольку понимание его «Истории» не требует специальной подготовки[142]. Он же отразил противоречивое отношение грамматиков и риторов к языку Саллюстия:

«Ибо излишество наводит скуку, а опущение нужного вредит делу. Почему и не должно подражать той краткости Саллюстия (хотя она почитается в нём за совершенство) и тому отрывистому слогу, который внимательному читателю, может быть, не сделает затруднения, но для слушателя бывает невразумителен без повторений»[143]

Труды Саллюстия изучали с христианской точки зрения Марк Минуций Феликс и Аврелий Августин[137][144]. В Средние века его сочинения продолжали изучать в школах при обучении латинскому языку. Стиль римского историка оказал влияние на историков Видукинда и Випона[en][144]. Таким образом, в античности, а также в Раннем и Высоком Средневековье наибольшее влияние оказывала особенная латынь Саллюстия.

Возрождение

В Позднее Средневековье европейские интеллектуалы стали воспринимать сочинения Саллюстия не только как образец строгого латинского языка, но и как важный памятник исторической и политической мысли. Уже в конце Средних веков особое внимание европейских интеллектуалов привлекли первые страницы «Катилины» и, прежде всего, небольшой пассаж о росте Римского государства[145]. Цитирование и интерпретация этого отрывка обнаруживаются, в частности, у Фомы Аквинского и Брунетто Латини[146]. С его работами был знаком доминиканец Варфоломей из Лукки[en][147]. Другой доминиканец Варфоломей из Сан-Конкордио[en], живший на рубеже XIII—XIV веков, перевёл две монографии Саллюстия на итальянский язык. Перевод этот пользовался огромной популярностью в XIV веке благодаря росту интереса к античной культуре[147]. Его использовала партия «чёрных гвельфов» во Флоренции для обоснования своей борьбы с «белыми гвельфами», выступавшими против Папы[147]. Сочинения Саллюстия в политических целях привлекались и в Падуе. Успешное использование Саллюстия в борьбе за власть привлекло к нему внимание как к политическому мыслителю[147]. Сочинения Криспа также использовал в своих сочинениях Альбертино Муссато[147], а Марсилий Падуанский цитировал «Югурту» в своём «Защитнике мира»[148]. Большое влияние Саллюстий оказал на известного флорентийского историка Джованни Виллани[148]. Высоко отзывался о римском историке Петрарка, хотя его в большей степени привлекали морализаторские пассажи и стиль сочинений[148].

Флорентийский гуманист Колюччо Салютати был хорошо знаком с сочинениями Криспа и неоднократно использовал их фрагменты (прежде всего «Катилину») в письмах и выступлениях. Предполагается, что ряд его идей мог быть развитием мыслей Криспа[149]. Позднее идеи Саллюстия развивал ученик Салютати Леонардо Бруни в «Истории Флоренции» и своих публичных выступлениях[149]. В дальнейшем изучением Саллюстия занимались другие известные флорентийцы и жители других городов Италии[150]. Многие взгляды Саллюстия разделял Никколо Макиавелли[151]. Он вновь обратился к упоминавшемуся популярному пассажу о росте Римского государства и оставил его интерпретацию[152][153]. Основываясь на материале «Катилины», Макиавелли даёт советы политикам, как предотвратить заговор[153].

В то время как в Италии сочинения Саллюстия использовались для укрепления городского патриотизма, в остальной части Западной Европы они применялись для формирования идей национализма. После «Югуртинской войны» в парижском издании 1470 года были размещены двустишия[комм. 20], призывавшие бороться с бургундским герцогом Карлом Смелым[154]. Позднее издатель «Югурты» Гийом Мишель даже изменил текст перевода Криспа на французский язык, чтобы выставить в лучшем свете упоминаемых Саллюстием галлов, считающихся предками французов[155]. В эпоху религиозных войн во Франции «Катилину» начали рассматривать как пособие для борьбы королей с многочисленными заговорами[156]. В XVI веке интеллектуалы Германии стремились приспособить идеи Саллюстия к нуждам Реформации[155]. Его сочинения также оказали влияние на Виллибальда Пиркгеймера, написавшего историю войны Швейцарии и Швабии[155]. В 1515 году Дитрих фон Плининген[de] перевёл сочинения Саллюстия на немецкий язык по заказу Максимилиана I Габсбурга. Позднее Иоганн Ривий[de] рекомендовал читать Саллюстия правителям и духовенству[155]. В Англии популяризацией Саллюстия как мыслителя занимались Томас Элиот[en] и Александр Барклей[en]. Влияние Криспа обнаруживается у Томаса Мора[157].

В целом в эпоху Возрождения работы Саллюстия помогли развитию идеалов свободы и гуманизма в Италии и идеи парламентаризма — в остальной Западной Европе[158]. «О заговоре Катилины» и вовсе считали «учебником революции»[144]. Однако уже к концу XVI века в историке стали видеть защитника монархии[158].

В конце XVI века и нидерландский филолог Юст Липсий, и нюрнбергский издатель Кристоф Колер составили свои «рейтинги» римских историков. Липсий поставил на первое место Тацита, на второе — Саллюстия, а Колер поменял их местами, полагая, что «Саллюстий учит всех, а Тацит немногих, Тацит полезен для принципата, а Саллюстий для всех форм государственного устройства»[159].

Новое время

В Новое время произведения Саллюстия были включены в научный оборот историками и филологами-классиками. Начало критическому восприятию Саллюстия как тенденциозного автора положили венецианский комментатор Павел Бений Евгубин, а в XIX веке — Теодор Моммзен и Эдуард Шварц[160]. В 1850 году драмой «Катилина», во многом основанной на одноимённом сочинении Саллюстия, дебютировал Генрик Ибсен[144]. Фридрих Ницше писал о том, что при первом знакомстве с творчеством Саллюстия был им поражён[комм. 21][160]. В 1919 году Александр Блок издаёт крупное эссе о Катилине, где, в частности, критикует филологов за оторванный от жизни подход к текстам Цицерона и Саллюстия[144].

Во многом благодаря Саллюстию в современной историографии распространилось мнение о существовании в Риме двух противоборствующих политических группировок[комм. 22][92].

Рукописи и издания

Список самых крупных сохранившихся средневековых манускриптов с трудами Саллюстия[161]

V — codex Vaticanus 3864 (IX в.)

codices mutili:
P — codex Parisinus 16024 (IX в.)
A — codex Parisinus 16025 (конец IX в.)
C — codex Parisinus 6085 (X—XI в.)
B — codex Basileensis A.N. IV 11 (XI в.)
Q — codex Parisinus 5748 (X—XI в.)
N — codex Palatinus 889 (XI в.)
K — codex Palatinus 887 (X—XI в.)
H — codex Berolinensis 205 (XI в.)
M — codex Monacensis 4559 (XI—XII в.)
T — codex Turicensis bibl. reip. C143a (XI—XII в.)
D — codex Parisinus 10195 (XI в.)
F — codex Hauniensis 25 (XI в.)
R — codex Vaticanus 3325 (XII в.)

codices integri:
l — codex Leidensis Voss. lat. 73 (XI в.)
s — codex Lipsiensis bibl. sen. rep. I fol. 4 (XI в.)
n — codex Parisinus 6086 (XI в.)
m — codex Monacensis 14477 (XI в.)
e — codex Einsidelensis (XI в.)
π — codex Palatinus 883 (XII в.)

Рукописи

Благодаря популярности Саллюстия его сочинения дошли до наших дней в нескольких средневековых рукописных копиях.

Обычно все средневековые рукописи Саллюстия делят на две группы — mutili[комм. 23] и integri[комм. 24]. Эти названия были даны из-за большой лакуны между параграфами 103.2 и 112.3 «Югуртинской войны». Лакуна присутствует в манускриптах группы mutili (правда, иногда недостающий текст был дописан позднее) и отсутствует в рукописях группы integri. Две старейшие рукописи, известные как P и A, относятся к IX веку. Они содержат только два сочинения Саллюстия — «О заговоре Катилины» и «Югуртинская война»[163], хотя в некоторых других манускриптах содержится также «Инвектива» и ответ Цицерона на неё[164]. Также сохранился ряд более поздних рукописей, большинство из которых были созданы в XI веке (см. врезку). Рукописи содержат типичные для средневековых копий ошибки и описки, а также намеренные исправления оригинального текста, вызванные специфическим стилем автора[комм. 25]. Из-за этого восстановление оригинального текста Саллюстия представляет определённые сложности[165]. В некоторых манускриптах встречаются также более поздние исправления по иному источнику[163]. Традиционно считается, что все манускрипты восходят к одному общему источнику (архетипу), хотя это мнение иногда подвергается сомнению[166].

Кроме того, сохранился особенный манускрипт Codex Vaticanus 3864 (Ватиканский кодекс №3864, обозначаемый исследователями Саллюстия как V) — единственный, в котором содержатся только речи и письма из «Катилины», «Югурты» и «Истории»[163]. Он является единственным источником крупных фрагментов «Истории». При этом текст в кодексе существенно отличается от других рукописей — архаизмы часто заменены более распространёнными словами, а в ряде случаев изменён и оригинальный порядок слов[163]. В Ватиканском кодексе также содержатся два анонимных письма, адресованных Цезарю (их часто приписывают Саллюстию)[164].

Сохранились и небольшие фрагменты сочинений Саллюстия, которые относятся к античной эпохе, — например, два фрагмента «Катилины» на папирусах IV и V веков[167]. Сохранились также фрагменты на папирусах II—III веков[165]. Кроме того, сохранилось немало цитат из Саллюстия в работах античных и средневековых авторов. В ряде случаев даже цитирование нескольких слов из «Истории» является единственным источником для реконструкции текста этого сочинения. Тем не менее, возможность использования цитат для установления оригинального текста Саллюстия уменьшается в связи с тем, что иногда авторы могли цитировать его по памяти с некоторыми искажениями[167]. Существенные фрагменты «Истории» сохранились в трёх фрагментах — fragmentum Vaticanum (два листа с отрывками из книги III), fragmentum Berolinense (один лист из книги II) и fragmentum Aurelianense (палимпсест, открытый в рукописи Codex Orleanensis 169)[168].

Первые печатные издания

Саллюстий был в числе первых античных авторов, чьи сочинения были изданы вскоре после изобретения книгопечатания. Первое его издание (editio princeps) осуществил в 1470 году Венделин фон Шпейер (да Спира)[169]. В 1491 году в Венеции был издан первый комментарий к «Катилине» авторства Лоренцо Валлы, а около 1494 года Иоанн Христосом Сольд издал свой комментарий к «Югуртинской войне»[170]. Позднее комментарии к сочинениям Саллюстия создавали различные известные учёные, как, например, Филипп Меланхтон (1529) и Людовик Каррион (1573)[170].

Из-за того, что сочинения Саллюстия пользовались большой популярностью в Западной Европе, их часто переиздавали и переводили на современные европейские языки. В XV веке центром издания его трудов была Италия (в общей сложности 38 изданий против 9 во Франции, 7 в Нидерландах и 5 в Германии и Австрии)[171]. В XVI веке наибольшее число работ Саллюстия издавалось во Франции (в начале века) и в Нидерландах (в конце века)[171]. В 1470—1600 годах Саллюстий был наиболее печатаемым римским историком в Европе: за это время было напечатано в общей сложности 208 изданий его работ против 136 у Валерия Максима, 87 у Цезаря и 72 у Светония[172]. В 1601—1650 годах Саллюстий оказался на втором месте по количеству изданий после Тацита (30 и 31 соответственно)[172]. За 1470—1650 годы было выпущено 18 переводов Саллюстия на французский язык, 12 — на итальянский, 6 — на немецкий, 5 — на английский[173]. По общему количеству изданий переводов на европейские языки Саллюстий (41) уступал Ливию (60), Цезарю (59) и Тациту (по меньшей мере 50)[173]. На русский язык Саллюстий был впервые переведён в 1769 году (по другим данным, в 1759 году[174]) Василием Крамаренковым.

Важные издания XIX века:

  • Gerlach (Базель, 1823—1831 и 1852),
  • Kritz (Лейпциг, 1828, 1853),
  • Dietsch (Берлин, 1859),
  • Jacobs-Wirz (10 изд., Берлин, 1894),
  • Jordan (3 изд., 1887),
  • В. Мауренбрехер издал все отрывки «Истории» Саллюстия (Лейпциг, 1893).

Переводы

При Адриане сочинения Саллюстия были переведены на греческий язык ритором Зиновием. На немецкий язык сочинения Саллюстия переводили Cless (3 изд., Берл., 1882) и Holzer (Штутгарт, 1868), на русский Саллюстий переводился многократно и, как «школьный автор», в России конца XIX — начала XX веков часто издавался в оригинале. В серии «Loeb Classical Library» сочинения изданы под № 116 (включая избранные отрывки «Истории»).

Издания в серии «Collection Budé»:

  • Salluste. La Conjuration de Catilina. La Guerre de Jugurtha. Fragments des Histoires. Texte établi et traduit par A. Ernout. 550 p.
  • Pseudo-Salluste. Lettres à César. Invectives. Texte établi, traduit et commenté par A. Ernout. 130 p.

Русские переводы:

  • Каия Саллустия Криспа Войны Каталинская и Югурфинская. Переведены с латинского на российский язык [lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=1175 Васильем Крамаренковым]. СПб, 1769. 248 стр.
  • К. Криспа Саллустия История о войне Катилины и о войне Югурфы. / Пер. Н. Озерецковского. СПб, 1809. 466 стр.
  • Сочинения К. К. Саллюстия все, какие до нас дошли, с приложением его жизнеописания и четырёх речей Цицерона против Катилины. / Пер. А. С. Клеванова. СПб, 1857. 244 стр. (переиздания: 1859, 1874)
  • Латинско-русский словарь к сочинениям К. Саллюстия Криспа, составленный И. Лебединским. СПб, 1867. 308 стр.
  • Г. Саллюстий Крисп. Полное собрание сочинений. / Пер. и прим. В. Рудакова. СПб, 1894. 290 стр.
  • Г. Саллюстия Криспа Заговор Катилины, Югуртинская война, Фрагменты истории. / Пер. И. Семенова. М., 1894. 135 стр.
  • Саллюстий. Заговор Катилины. Югуртинская война. / Пер., вступ. ст. и прим. Н. Б. Гольденвейзера. (Серия «Памятники мировой литературы») М., 1916. XXVI, 180 стр.
  • Заговор Катилины. (Саллюстий. О заговоре Катилины. Цицерон. Речи против Катилины (1-4). С прил. отрывков о Катилине из Аппиана, Плутарха и Диона Кассия. / Пер. С. П. Гвоздева. М.-Л.: Academia. 1934. 475 стр.
  • Саллюстий. Письма к Цезарю. / Пер. С. Л. Утченко. История: Фрагменты. / Пер. В. С. Соколова. // ВДИ. 1950. № 1.
  • Саллюстий. О заговоре Катилины. Война с Югуртой. / Пер. С. Маркиша. // Историки Рима. М., 1970. С. 35 сл.
  • Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. / Пер., ст. и комм. В. О. Горенштейна. Отв. ред. Е. М. Штаерман. (Серия «Памятники исторической мысли»). М., Наука. 1981. 224 стр. 150 000 экз. (в издание вошли «Заговор Катилины», «Югуртинская война», крупные фрагменты «Истории», «Письма Цезарю», а также впервые переведённые «Инвективы»)
  • Инвективы Саллюстия. (текст и пер.) // ВДИ. 2005. № 1—2.

Напишите отзыв о статье "Гай Саллюстий Крисп"

Комментарии

  1. Praetor designatus — претор, уже избранный на следующий год, но ещё не вступивший в должность.
  2. Политические противники Цезаря часто намекали на его участие в заговоре или на сочувствие заговорщикам.
  3. По-видимому, имеется в виду царь Гиемпсал II.
  4. Вторым оно называется, поскольку в Ватиканском кодексе 3864 оно помещено на втором месте.
  5. В Ватиканском кодексе 3864 оно помещено на первом месте.
  6. Поэтизмы — слова и выражения, использующиеся в поэтическом творчестве и редко употребляющиеся в повседневной речи.
  7. Особенность этой формы заключается в том, что, как правило, окончание -is является признаком именительного или родительного падежа единственного числа.
  8. То есть прилагательные субстантивируются.
  9. Из-за небольшого количества сохранившихся памятников архаической латыни подтверждение этой гипотезы затруднительно.
  10. Цитата: «...such as a new type of ablative absolute (comperto, audito), or the gerundive of purpose. He extends the partitive genitive from examples like extremum diei to omnia oppidi».
  11. Это основано на теории об оро-акустической ориентации античной культуры.
  12. М. фон Альбрехт характеризует их философским термином «рамочные структуры».
  13. В его терминологии — boni (лучшие люди).
  14. Virtus — доблесть. Термин употребляется Саллюстием в единственном числе.
  15. В африканской кампании Саллюстий организовывал снабжение войск Цезаря, которые осаждали Катона в Утике.
  16. «Старые» граждане — прежде всего те, чьи предки были римскими гражданами до Союзнической войны и законов Публия Сульпиция Руфа; «новые» граждане — получившие римское гражданство в результате этих событий. Кроме того, в Римской республике существовала сложная градация прав граждан колоний и зависимых городов и территорий.
  17. В середине I века до н. э. отношение к не-нобилям, добивавшимся претуры и консулата, было скорее отрицательным, и их полупрезрительно называли homo novus.
  18. Правда, Саллюстий в данном случае ведёт речь об идеализированном прошлом.
  19. Цитата: «Сенат управляет, а народ под его мудрым руководством занимается полезной деятельностью».
  20. Их автором, возможно, был Робер Гаген[en].
  21. Цитата: «Плотный [стиль], строгий, настолько содержательный, сколько возможно вместить, холодная злоба против „прекрасных слов“, а также против „прекрасных чувств“ — в нём я угадал самого себя».
  22. Сам Саллюстий употреблял термин factio. В историографии же большее распространение получили термины оптиматы и популяры.
  23. В переводе с латинского языка — сломанные, изувеченные.
  24. В переводе с латинского языка — целые.
  25. Иногда переписчики заменяли архаизмы на более распространённые и понятные им синонимы.

Примечания

  1. 1 2 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 14
  2. Mellor R. The Roman historians. — London—New York: Routledge, 1999. — P. 30
  3. 1 2 Grant M. Greek and Roman historians: information and misinformation. — London—New York: Routledge, 1995. — P. 13
  4. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 13
  5. 1 2 3 4 5 Schmidt P. L. Sallustius. 4 // Der Kleine Pauly. — Bd. IV. — Stuttgart, 1964—1975. — Sp. 1513
  6. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 15
  7. Авл Геллий. Аттические ночи, XVII, 18
  8. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 26
  9. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 26—27
  10. (Hor. Serm., I, 2, 47-59) Гораций. Сатиры, I, 2, 47-59
  11. (Sall. Cat., 3) Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины, 3
  12. 1 2 3 4 5 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 37
  13. Earl D. C. The Early Career of Sallust // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1966. — Vol. 15, No. 3. — P. 307
  14. 1 2 3 Earl D. C. The Early Career of Sallust // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1966. — Vol. 15, No. 3. — P. 307—309
  15. (App. B. C., II, 19) Аппиан. Римская история. Гражданские войны, II, 19
  16. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 28
  17. Earl D. C. The Early Career of Sallust // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1966. — Vol. 15, No. 3. — P. 306
  18. Горенштейн В. О. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер., статья и коммент. В. О. Горенштейна. — М.: Наука, 1981 — С. 149
  19. 1 2 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 313
  20. Моммзен Т. История Рима. Т. 3. — СПб.: «Наука», 2005. — С. 223
  21. (Asc. Mil., 20) Асконий. Комментарии. Предисловие к речи в защиту Тита Анния Милона, 20
  22. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 29
  23. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 256
  24. 1 2 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 33
  25. 1 2 Allen W., Jr. Sallust’s Political Career // Studies in Philology. — Vol. 51, No. 1 (Jan., 1954). — P. 5
  26. Горенштейн В. О. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер., статья и коммент. В. О. Горенштейна. — М.: Наука, 1981 — С. 148
  27. Мотус А. А. Цицерон и Саллюстия в их отношении к гражданским войнам Древнего Рима (I в. до н. э.) // Античный мир и археология. — Вып. 5. — Саратов, 1983. — С. 34—35
  28. (Cass. Dio, XL, 63) Дион Кассий. Римская история, XL, 63
  29. 1 2 Allen W., Jr. Sallust’s Political Career // Studies in Philology. — Vol. 51, No. 1 (Jan., 1954). — P. 4
  30. 1 2 3 4 5 6 7 8 Schmidt P. L. Sallustius. 4 // Der Kleine Pauly. — Bd. IV. — Stuttgart, 1964—1975. — Sp. 1514
  31. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 34-35
  32. 1 2 3 Allen W., Jr. Sallust’s Political Career // Studies in Philology. — Vol. 51, No. 1 (Jan., 1954). — P. 6
  33. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 35
  34. 1 2 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 36
  35. 1 2 3 4 5 6 7 8 Саллюстий, историк // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
  36. 1 2 (Cass. Dio, XLII, 52) Дион Кассий. Римская история, XLII, 52
  37. 1 2 (App. B. C., II, 92) Аппиан. Римская история. Гражданские войны, II, 92
  38. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 38
  39. (Cass. Dio, XL, 9) Дион Кассий. Римская история, XLIII, 9
  40. 1 2 3 4 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 39
  41. Allen W., Jr. Sallust’s Political Career // Studies in Philology. — Vol. 51, No. 1 (Jan., 1954). — P. 8
  42. Allen W., Jr. Sallust’s Political Career // Studies in Philology. — Vol. 51, No. 1 (Jan., 1954). — P. 7
  43. 1 2 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 41
  44. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 42
  45. Rawson E. Sallust on the Eighties? // The Classical Quarterly, New Series. — Vol. 37, No. 1 (1987). — P. 180
  46. 1 2 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 254
  47. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 256
  48. фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 481
  49. Syme R. Sallust’s wife // The Classical Quarterly, New Series. — Vol. 28, No. 2 (1978). — P. 294
  50. 1 2 (Tac. Ann., III, 30) Тацит. Анналы, III, 30
  51. [www.tertullian.org/fathers/jerome_chronicle_03_part2.htm Chronicle of Jerome], tertullian.org  (англ.)
  52. [www.attalus.org/translate/jerome2.html Chronicle of Jerome], attalus.org  (англ.)
  53. Funaioli G. Sallustius. 10 // Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. — Bd. I A,2. — Stuttgart: J. B. Metzler, 1920. — Sp. 1914: текст на [de.wikisource.org/wiki/Paulys_Realencyclopädie_der_classischen_Altertumswissenschaft немецком]
  54. Ramsey J. T. Sallust’s Bellum Catilinae. 2nd Ed. — New York—Oxford: Oxford University Press, 2007. — P. 5—6
  55. 1 2 3 Ramsey J. T. Sallust’s Bellum Catilinae. 2nd Ed. — New York—Oxford: Oxford University Press, 2007. — P. 6
  56. 1 2 Грабарь-Пассек М. Е. Марк Туллий Цицерон // Марк Туллий Цицерон. Речи в двух томах. Том первый (81-63 гг. до н. э.). — М.: Изд-во АН СССР, 1962. — С. 378
  57. 1 2 Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 50
  58. 1 2 Mellor R. The Roman historians. — London—New York: Routledge, 1999. — P. 32
  59. MacKay L. A. Sallust’s «Catiline»: Date and Purpose // Phoenix, Vol. 16, No. 3 (Autumn, 1962). — P. 190
  60. 1 2 3 4 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 483
  61. MacKay L. A. Sallust’s «Catiline»: Date and Purpose // Phoenix, Vol. 16, No. 3 (Autumn, 1962). — P. 183
  62. Waters H. K. Cicero, Sallust and Catiline // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1970. — Vol. 19, No. 2. — P. 195
  63. Waters H. K. Cicero, Sallust and Catiline // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1970. — Vol. 19, No. 2. — P. 196
  64. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 64
  65. 1 2 3 Earl D. C. The political thought of Sallust. — Cambridge, 1961. — P. 83
  66. Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 55
  67. MacKay L. A. Sallust’s «Catiline»: Date and Purpose // Phoenix, Vol. 16, No. 3 (Autumn, 1962). — P. 192
  68. MacKay L. A. Sallust’s «Catiline»: Date and Purpose // Phoenix, Vol. 16, No. 3 (Autumn, 1962). — P. 182
  69. Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 54
  70. Schmidt P. L. Sallustius. 4 // Der Kleine Pauly. — Bd. IV. — Stuttgart, 1964—1975. — Sp. 1515
  71. Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 56
  72. Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 57—58
  73. Куманецкий К. История культуры Древней Греции и Рима. — М.: Высшая школа, 1990. — С. 226
  74. 1 2 3 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 484
  75. Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 57
  76. Grant M. Greek and Roman historians: information and misinformation. — London—New York: Routledge, 1995. — P. 14
  77. 1 2 3 4 5 6 Mellor R. The Roman historians. — London—New York: Routledge, 1999. — P. 41
  78. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. Пер. и комм. В. О. Горенштейна. — М.: Наука, 1981. — С. 106—125
  79. Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 52
  80. 1 2 Куманецкий К. История культуры Древней Греции и Рима. — М.: Высшая школа, 1990. — С. 255
  81. Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 51
  82. 1 2 3 Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 60
  83. MacKay L. A. Sallust’s «Catiline»: Date and Purpose // Phoenix, Vol. 16, No. 3 (Autumn, 1962). — P. 193
  84. 1 2 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 485
  85. Mellor R. The Roman historians. — London—New York: Routledge, 1999. — P. 43
  86. Ramsey J. T. Sallust’s Bellum Catilinae. 2nd Ed. — New York—Oxford: Oxford University Press, 2007. — P. 10
  87. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 248
  88. 1 2 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 486
  89. Ramsey J. T. Sallust’s Bellum Catilinae. 2nd Ed. — New York—Oxford: Oxford University Press, 2007. — P. 11
  90. Wood N. Sallust’s Theorem: a Comment in ‘fear’ in Western Political Thought // History of Political Thought. — 1995. — Vol. XVI, No. 2. — P. 176
  91. 1 2 Mellor R. The Roman historians. — London—New York: Routledge, 1999. — P. 44
  92. 1 2 3 4 5 6 Mellor R. The Roman historians. — London—New York: Routledge, 1999. — P. 45
  93. Горенштейн В. О. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер., статья и коммент. В. О. Горенштейна. — М.: Наука, 1981 — С. 159
  94. 1 2 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 486–487
  95. 1 2 3 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 242
  96. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 244
  97. фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 494
  98. 1 2 3 4 (Suet. Gram. 10) Светоний. О грамматиках и риторах, 10
  99. 1 2 Горенштейн В. О. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер., статья и коммент. В. О. Горенштейна. — М.: Наука, 1981 — С. 161
  100. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 257
  101. 1 2 3 4 Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 266
  102. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 266—267
  103. фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 493
  104. Гай Саллюстий Крисп. Заговор Катилины / под ред. М. М. Покровского, прим. С. П. Гвоздева. — М.: Издательство литературы на иностранных языках, 1947. — С. 9
  105. McGushin P. Bellum Catilinae: A Commentary. — Brill Archive, 1977. — P. 19
  106. Гвоздев С. П. Морфологические и орфографические архаизмы у Саллюстия // Гай Саллюстий Крисп. Заговор Катилины / под ред. М. М. Покровского, прим. С. П. Гвоздева. — М.: Издательство литературы на иностранных языках, 1947. — С. 7-8
  107. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 264
  108. Гай Саллюстий Крисп. Заговор Катилины / под ред. М. М. Покровского, прим. С. П. Гвоздева. — М.: Издательство литературы на иностранных языках, 1947. — С. 10
  109. Горенштейн В. О. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер., статья и коммент. В. О. Горенштейна. — М.: Наука, 1981 — С. 153
  110. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 267
  111. фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 489
  112. Дуров В. С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — С. 61
  113. 1 2 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 488
  114. Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — P. 241
  115. Earl D. C. The political thought of Sallust. — Cambridge, 1961. — P. 82
  116. (Sall. Cat., 10) Саллюстий. О заговоре Катилины, 10
  117. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 267
  118. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 271
  119. Mellor R. The Roman historians. — London—New York: Routledge, 1999. — P. 44—45
  120. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 272—275
  121. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 270—276
  122. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 283
  123. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 275—276
  124. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 289
  125. Тронский И. М. История античной литературы. — Л.: Учпедгиз, 1946. — С. 345
  126. Earl D. C. The political thought of Sallust. — Cambridge, 1961. — P. 28-29
  127. Тронский И. М. История античной литературы. — Л.: Учпедгиз, 1946. — С. 344
  128. (Sall. Ad Caes. II, 7) Саллюстий. Письма к Цезарю, II, 7
  129. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 251
  130. 1 2 3 4 Тронский И. М. История античной литературы. — Л.: Учпедгиз, 1946. — С. 342
  131. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 250
  132. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 248
  133. Мотус А. А. Цицерон и Саллюстия в их отношении к гражданским войнам Древнего Рима (I в. до н. э.) // Античный мир и археология. — Вып. 5. — Саратов, 1983. — С. 43
  134. Горенштейн В. О. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер., статья и коммент. В. О. Горенштейна. — М.: Наука, 1981 — С. 152
  135. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 246—247; 254
  136. Mellor R. The Roman historians. — London—New York: Routledge, 1999. — P. 46
  137. 1 2 3 4 5 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 504
  138. (Mart. XIV, 191) Марциал. Эпиграммы, XIV, 191
  139. Тронский И. М. История античной литературы. — Л.: Учпедгиз, 1946. — С. 471
  140. Rawson E. Sallust on the Eighties? // The Classical Quarterly, New Series, Vol. 37, No. 1 (1987). — P. 164
  141. (Gellius. Att. Noct., X, 26) Авл Геллий. Аттические ночи, X, 26
  142. (Quin. Inst. Orat., II, 5, 19) Квинтилиан. Наставления оратору, IV, 5, 19
  143. (Quin. Inst. Orat., IV, 44-45) Квинтилиан. Наставления оратору, IV, 44-45
  144. 1 2 3 4 5 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 505
  145. (Sall. Cat. 7) Саллюстий. О заговоре Катилины, 7
  146. Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 104
  147. 1 2 3 4 5 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 105
  148. 1 2 3 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 106
  149. 1 2 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 107
  150. Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 110-113
  151. Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 113
  152. Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 114
  153. 1 2 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 117
  154. Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 118
  155. 1 2 3 4 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 119
  156. Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 121
  157. Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 120
  158. 1 2 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 102
  159. Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 101
  160. 1 2 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 506
  161. Ramsey J. T. Sallust’s Bellum Catilinae. 2nd Ed. — New York—Oxford: Oxford University Press, 2007. — P. 26
  162. 1 2 Caii Crispii Sallustii opera quae supersunt omnia.(Mannhemii, Cura&Sumtibus Societatis litteratae. 1779)
  163. 1 2 3 4 Ramsey J. T. Sallust’s Bellum Catilinae. 2nd Ed. — New York—Oxford: Oxford University Press, 2007. — P. 14
  164. 1 2 Rolfe J. C. [penelope.uchicago.edu/Thayer/E/Roman/Texts/Sallust/Introduction*.html Introduction] // Sallust. — Loeb Classical Library, 1921-1931. — P. XVIII
  165. 1 2 фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 503
  166. фон Альбрехт М. История римской литературы. Т. 1. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2002. — С. 502
  167. 1 2 Ramsey J. T. Sallust’s Bellum Catilinae. 2nd Ed. — New York—Oxford: Oxford University Press, 2007. — P. 15
  168. Rolfe J. C. [penelope.uchicago.edu/Thayer/E/Roman/Texts/Sallust/Introduction*.html Introduction] // Sallust. — Loeb Classical Library, 1921-1931. — P. XVI
  169. Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 132
  170. 1 2 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 136
  171. 1 2 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 135
  172. 1 2 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 134
  173. 1 2 Osmond P. J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 138
  174. Горенштейн В. О. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер., статья и коммент. В. О. Горенштейна. — М.: Наука, 1981 — С. 163

Литература

  • Дуров В.С. Художественная историография Древнего Рима. — СПб.: СПбГУ, 1993. — 144 с.
  • Короленков А.В. Образ Мария у Саллюстия // Вестник древней истории. — 2008. — №4. — С. 94—115.
  • Короленков А.В. Легенда о братьях Филенах и её место в Bellum Iugurthinum Саллюстия // Studia historica. — Вып. IX. — М., 2009. — С. 106—116.
  • Короленков А.В. Время в сочинениях Саллюстия // Античный мир и археология. — Вып. 15. — Саратов, 2011. — С. 94—114.
  • Короленков А.В. Город в сочинениях Саллюстия // Studia historica. — Вып. ХII. — М., 2012. — С. 136—147.
  • Мотус А.А. Цицерон и Саллюстий в их отношении к гражданским войнам Древнего Рима (I в. до н. э.) // Античный мир и археология. — Вып. 5. — Саратов, 1983. — С. 33—46.
  • Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М., 1969. — 323 с.
  • фон Альбрехт М. История римской литературы. — Т. 1. — М., 2002. — 705 с.
  • Allen W., Jr. Sallust’s Political Career // Studies in Philology. — Vol. 51. No. 1. 1954. P. 1—14.
  • Drummond A. Law, Politics and Power: Sallust and the Execution of the Catilinarian Conspirators. — Stuttgart, 1995. — 136 p.
  • Earl D.C. The Early Career of Sallust // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — Vol. 15, No. 3 (1966). — P. 302—311.
  • Earl D.C. The Political Thought of Sallust. — Cambridge, 1961. — 125 p.
  • Funaioli G. Sallustius. 10 // Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. — Bd. I A,2. — Stuttgart: J. B. Metzler, 1920. — Sp. 1913—1955: текст на [de.wikisource.org/wiki/Paulys_Realencyclopädie_der_classischen_Altertumswissenschaft немецком]
  • Grant M. Greek and Roman historians: Information and Misinformation. — London — New York: Routledge, 1995. — 169 p.
  • MacKay L.A. Sallust’s «Catiline»: Date and Purpose // Phoenix. — Vol. 16, No. 3 (Autumn, 1962). — P. 181—194.
  • Mellor R. The Roman Нistorians. — London — New York: Routledge, 1999. — 212 p.
  • Osmond P.J. Princeps historiae Romanae: Sallust in Renaissance political thought // Memoirs of the American Academy in Rome. — 1995. — Vol. 40. — P. 101—143.
  • Ramsey J.T. Sallust’s Bellum Catilinae. 2nd еd. — New York—Oxford: Oxford University Press, 2007. — 200 p.
  • Scanlon T.F. The Influence of Thucydides on Sallust. — Heidelberg: Carl Winter, 1980. — 269 p.
  • Schmidt P.L. Sallustius. 4 // Der Kleine Pauly. — Bd. IV. — Stuttgart, 1964—1975. — Sp. 1513—1517.
  • Syme R. Sallust. — University of California Press, 1964. — 381 p.
  • Wood N. Sallust’s Theorem: a Comment in ‘fear’ in Western Political Thought // History of Political Thought. — 1995. — Vol. XVI, No. 2. — P. 174—189.

Ссылки

В Викицитатнике есть страница по теме
Гай Саллюстий Крисп
  • [ancientrome.ru/antlitr/sallustius/index.htm Труды Саллюстия на ancientrome.ru]
  • [www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus:text:2008.01.0002 Сочинения Саллюстия на латинском языке (ред. А. Альберг). Лейпциг: Тойбнер, 1919.]
  • [www.thelatinlibrary.com/sall.html Латинские тексты сочинений (включает только крупные фрагменты «Истории»)]
  • [www.archive.org/details/historiarumreliq00salluoft Фрагменты «Истории» Саллюстия по изданию Мауренбрехера (1891)]
  • [big-archive.ru/history/ideological_and_political_borbv_in_Rome/7.php Развитие политических воззрений Саллюстия (С. Л. Утченко. Идейно-политическая борьба в Риме накануне падения республики)]


Отрывок, характеризующий Гай Саллюстий Крисп

Увидав этот страх Наташи, Соня заплакала слезами стыда и жалости за свою подругу.
– Но что было между вами? – спросила она. – Что он говорил тебе? Зачем он не ездит в дом?
Наташа не отвечала на ее вопрос.
– Ради Бога, Соня, никому не говори, не мучай меня, – упрашивала Наташа. – Ты помни, что нельзя вмешиваться в такие дела. Я тебе открыла…
– Но зачем эти тайны! Отчего же он не ездит в дом? – спрашивала Соня. – Отчего он прямо не ищет твоей руки? Ведь князь Андрей дал тебе полную свободу, ежели уж так; но я не верю этому. Наташа, ты подумала, какие могут быть тайные причины ?
Наташа удивленными глазами смотрела на Соню. Видно, ей самой в первый раз представлялся этот вопрос и она не знала, что отвечать на него.
– Какие причины, не знаю. Но стало быть есть причины!
Соня вздохнула и недоверчиво покачала головой.
– Ежели бы были причины… – начала она. Но Наташа угадывая ее сомнение, испуганно перебила ее.
– Соня, нельзя сомневаться в нем, нельзя, нельзя, ты понимаешь ли? – прокричала она.
– Любит ли он тебя?
– Любит ли? – повторила Наташа с улыбкой сожаления о непонятливости своей подруги. – Ведь ты прочла письмо, ты видела его?
– Но если он неблагородный человек?
– Он!… неблагородный человек? Коли бы ты знала! – говорила Наташа.
– Если он благородный человек, то он или должен объявить свое намерение, или перестать видеться с тобой; и ежели ты не хочешь этого сделать, то я сделаю это, я напишу ему, я скажу папа, – решительно сказала Соня.
– Да я жить не могу без него! – закричала Наташа.
– Наташа, я не понимаю тебя. И что ты говоришь! Вспомни об отце, о Nicolas.
– Мне никого не нужно, я никого не люблю, кроме его. Как ты смеешь говорить, что он неблагороден? Ты разве не знаешь, что я его люблю? – кричала Наташа. – Соня, уйди, я не хочу с тобой ссориться, уйди, ради Бога уйди: ты видишь, как я мучаюсь, – злобно кричала Наташа сдержанно раздраженным и отчаянным голосом. Соня разрыдалась и выбежала из комнаты.
Наташа подошла к столу и, не думав ни минуты, написала тот ответ княжне Марье, который она не могла написать целое утро. В письме этом она коротко писала княжне Марье, что все недоразуменья их кончены, что, пользуясь великодушием князя Андрея, который уезжая дал ей свободу, она просит ее забыть всё и простить ее ежели она перед нею виновата, но что она не может быть его женой. Всё это ей казалось так легко, просто и ясно в эту минуту.

В пятницу Ростовы должны были ехать в деревню, а граф в среду поехал с покупщиком в свою подмосковную.
В день отъезда графа, Соня с Наташей были званы на большой обед к Карагиным, и Марья Дмитриевна повезла их. На обеде этом Наташа опять встретилась с Анатолем, и Соня заметила, что Наташа говорила с ним что то, желая не быть услышанной, и всё время обеда была еще более взволнована, чем прежде. Когда они вернулись домой, Наташа начала первая с Соней то объяснение, которого ждала ее подруга.
– Вот ты, Соня, говорила разные глупости про него, – начала Наташа кротким голосом, тем голосом, которым говорят дети, когда хотят, чтобы их похвалили. – Мы объяснились с ним нынче.
– Ну, что же, что? Ну что ж он сказал? Наташа, как я рада, что ты не сердишься на меня. Говори мне всё, всю правду. Что же он сказал?
Наташа задумалась.
– Ах Соня, если бы ты знала его так, как я! Он сказал… Он спрашивал меня о том, как я обещала Болконскому. Он обрадовался, что от меня зависит отказать ему.
Соня грустно вздохнула.
– Но ведь ты не отказала Болконскому, – сказала она.
– А может быть я и отказала! Может быть с Болконским всё кончено. Почему ты думаешь про меня так дурно?
– Я ничего не думаю, я только не понимаю этого…
– Подожди, Соня, ты всё поймешь. Увидишь, какой он человек. Ты не думай дурное ни про меня, ни про него.
– Я ни про кого не думаю дурное: я всех люблю и всех жалею. Но что же мне делать?
Соня не сдавалась на нежный тон, с которым к ней обращалась Наташа. Чем размягченнее и искательнее было выражение лица Наташи, тем серьезнее и строже было лицо Сони.
– Наташа, – сказала она, – ты просила меня не говорить с тобой, я и не говорила, теперь ты сама начала. Наташа, я не верю ему. Зачем эта тайна?
– Опять, опять! – перебила Наташа.
– Наташа, я боюсь за тебя.
– Чего бояться?
– Я боюсь, что ты погубишь себя, – решительно сказала Соня, сама испугавшись того что она сказала.
Лицо Наташи опять выразило злобу.
– И погублю, погублю, как можно скорее погублю себя. Не ваше дело. Не вам, а мне дурно будет. Оставь, оставь меня. Я ненавижу тебя.
– Наташа! – испуганно взывала Соня.
– Ненавижу, ненавижу! И ты мой враг навсегда!
Наташа выбежала из комнаты.
Наташа не говорила больше с Соней и избегала ее. С тем же выражением взволнованного удивления и преступности она ходила по комнатам, принимаясь то за то, то за другое занятие и тотчас же бросая их.
Как это ни тяжело было для Сони, но она, не спуская глаз, следила за своей подругой.
Накануне того дня, в который должен был вернуться граф, Соня заметила, что Наташа сидела всё утро у окна гостиной, как будто ожидая чего то и что она сделала какой то знак проехавшему военному, которого Соня приняла за Анатоля.
Соня стала еще внимательнее наблюдать свою подругу и заметила, что Наташа была всё время обеда и вечер в странном и неестественном состоянии (отвечала невпопад на делаемые ей вопросы, начинала и не доканчивала фразы, всему смеялась).
После чая Соня увидала робеющую горничную девушку, выжидавшую ее у двери Наташи. Она пропустила ее и, подслушав у двери, узнала, что опять было передано письмо. И вдруг Соне стало ясно, что у Наташи был какой нибудь страшный план на нынешний вечер. Соня постучалась к ней. Наташа не пустила ее.
«Она убежит с ним! думала Соня. Она на всё способна. Нынче в лице ее было что то особенно жалкое и решительное. Она заплакала, прощаясь с дяденькой, вспоминала Соня. Да это верно, она бежит с ним, – но что мне делать?» думала Соня, припоминая теперь те признаки, которые ясно доказывали, почему у Наташи было какое то страшное намерение. «Графа нет. Что мне делать, написать к Курагину, требуя от него объяснения? Но кто велит ему ответить? Писать Пьеру, как просил князь Андрей в случае несчастия?… Но может быть, в самом деле она уже отказала Болконскому (она вчера отослала письмо княжне Марье). Дяденьки нет!» Сказать Марье Дмитриевне, которая так верила в Наташу, Соне казалось ужасно. «Но так или иначе, думала Соня, стоя в темном коридоре: теперь или никогда пришло время доказать, что я помню благодеяния их семейства и люблю Nicolas. Нет, я хоть три ночи не буду спать, а не выйду из этого коридора и силой не пущу ее, и не дам позору обрушиться на их семейство», думала она.


Анатоль последнее время переселился к Долохову. План похищения Ростовой уже несколько дней был обдуман и приготовлен Долоховым, и в тот день, когда Соня, подслушав у двери Наташу, решилась оберегать ее, план этот должен был быть приведен в исполнение. Наташа в десять часов вечера обещала выйти к Курагину на заднее крыльцо. Курагин должен был посадить ее в приготовленную тройку и везти за 60 верст от Москвы в село Каменку, где был приготовлен расстриженный поп, который должен был обвенчать их. В Каменке и была готова подстава, которая должна была вывезти их на Варшавскую дорогу и там на почтовых они должны были скакать за границу.
У Анатоля были и паспорт, и подорожная, и десять тысяч денег, взятые у сестры, и десять тысяч, занятые через посредство Долохова.
Два свидетеля – Хвостиков, бывший приказный, которого употреблял для игры Долохов и Макарин, отставной гусар, добродушный и слабый человек, питавший беспредельную любовь к Курагину – сидели в первой комнате за чаем.
В большом кабинете Долохова, убранном от стен до потолка персидскими коврами, медвежьими шкурами и оружием, сидел Долохов в дорожном бешмете и сапогах перед раскрытым бюро, на котором лежали счеты и пачки денег. Анатоль в расстегнутом мундире ходил из той комнаты, где сидели свидетели, через кабинет в заднюю комнату, где его лакей француз с другими укладывал последние вещи. Долохов считал деньги и записывал.
– Ну, – сказал он, – Хвостикову надо дать две тысячи.
– Ну и дай, – сказал Анатоль.
– Макарка (они так звали Макарина), этот бескорыстно за тебя в огонь и в воду. Ну вот и кончены счеты, – сказал Долохов, показывая ему записку. – Так?
– Да, разумеется, так, – сказал Анатоль, видимо не слушавший Долохова и с улыбкой, не сходившей у него с лица, смотревший вперед себя.
Долохов захлопнул бюро и обратился к Анатолю с насмешливой улыбкой.
– А знаешь что – брось всё это: еще время есть! – сказал он.
– Дурак! – сказал Анатоль. – Перестань говорить глупости. Ежели бы ты знал… Это чорт знает, что такое!
– Право брось, – сказал Долохов. – Я тебе дело говорю. Разве это шутка, что ты затеял?
– Ну, опять, опять дразнить? Пошел к чорту! А?… – сморщившись сказал Анатоль. – Право не до твоих дурацких шуток. – И он ушел из комнаты.
Долохов презрительно и снисходительно улыбался, когда Анатоль вышел.
– Ты постой, – сказал он вслед Анатолю, – я не шучу, я дело говорю, поди, поди сюда.
Анатоль опять вошел в комнату и, стараясь сосредоточить внимание, смотрел на Долохова, очевидно невольно покоряясь ему.
– Ты меня слушай, я тебе последний раз говорю. Что мне с тобой шутить? Разве я тебе перечил? Кто тебе всё устроил, кто попа нашел, кто паспорт взял, кто денег достал? Всё я.
– Ну и спасибо тебе. Ты думаешь я тебе не благодарен? – Анатоль вздохнул и обнял Долохова.
– Я тебе помогал, но всё же я тебе должен правду сказать: дело опасное и, если разобрать, глупое. Ну, ты ее увезешь, хорошо. Разве это так оставят? Узнается дело, что ты женат. Ведь тебя под уголовный суд подведут…
– Ах! глупости, глупости! – опять сморщившись заговорил Анатоль. – Ведь я тебе толковал. А? – И Анатоль с тем особенным пристрастием (которое бывает у людей тупых) к умозаключению, до которого они дойдут своим умом, повторил то рассуждение, которое он раз сто повторял Долохову. – Ведь я тебе толковал, я решил: ежели этот брак будет недействителен, – cказал он, загибая палец, – значит я не отвечаю; ну а ежели действителен, всё равно: за границей никто этого не будет знать, ну ведь так? И не говори, не говори, не говори!
– Право, брось! Ты только себя свяжешь…
– Убирайся к чорту, – сказал Анатоль и, взявшись за волосы, вышел в другую комнату и тотчас же вернулся и с ногами сел на кресло близко перед Долоховым. – Это чорт знает что такое! А? Ты посмотри, как бьется! – Он взял руку Долохова и приложил к своему сердцу. – Ah! quel pied, mon cher, quel regard! Une deesse!! [О! Какая ножка, мой друг, какой взгляд! Богиня!!] A?
Долохов, холодно улыбаясь и блестя своими красивыми, наглыми глазами, смотрел на него, видимо желая еще повеселиться над ним.
– Ну деньги выйдут, тогда что?
– Тогда что? А? – повторил Анатоль с искренним недоумением перед мыслью о будущем. – Тогда что? Там я не знаю что… Ну что глупости говорить! – Он посмотрел на часы. – Пора!
Анатоль пошел в заднюю комнату.
– Ну скоро ли вы? Копаетесь тут! – крикнул он на слуг.
Долохов убрал деньги и крикнув человека, чтобы велеть подать поесть и выпить на дорогу, вошел в ту комнату, где сидели Хвостиков и Макарин.
Анатоль в кабинете лежал, облокотившись на руку, на диване, задумчиво улыбался и что то нежно про себя шептал своим красивым ртом.
– Иди, съешь что нибудь. Ну выпей! – кричал ему из другой комнаты Долохов.
– Не хочу! – ответил Анатоль, всё продолжая улыбаться.
– Иди, Балага приехал.
Анатоль встал и вошел в столовую. Балага был известный троечный ямщик, уже лет шесть знавший Долохова и Анатоля, и служивший им своими тройками. Не раз он, когда полк Анатоля стоял в Твери, с вечера увозил его из Твери, к рассвету доставлял в Москву и увозил на другой день ночью. Не раз он увозил Долохова от погони, не раз он по городу катал их с цыганами и дамочками, как называл Балага. Не раз он с их работой давил по Москве народ и извозчиков, и всегда его выручали его господа, как он называл их. Не одну лошадь он загнал под ними. Не раз он был бит ими, не раз напаивали они его шампанским и мадерой, которую он любил, и не одну штуку он знал за каждым из них, которая обыкновенному человеку давно бы заслужила Сибирь. В кутежах своих они часто зазывали Балагу, заставляли его пить и плясать у цыган, и не одна тысяча их денег перешла через его руки. Служа им, он двадцать раз в году рисковал и своей жизнью и своей шкурой, и на их работе переморил больше лошадей, чем они ему переплатили денег. Но он любил их, любил эту безумную езду, по восемнадцати верст в час, любил перекувырнуть извозчика и раздавить пешехода по Москве, и во весь скок пролететь по московским улицам. Он любил слышать за собой этот дикий крик пьяных голосов: «пошел! пошел!» тогда как уж и так нельзя было ехать шибче; любил вытянуть больно по шее мужика, который и так ни жив, ни мертв сторонился от него. «Настоящие господа!» думал он.
Анатоль и Долохов тоже любили Балагу за его мастерство езды и за то, что он любил то же, что и они. С другими Балага рядился, брал по двадцати пяти рублей за двухчасовое катанье и с другими только изредка ездил сам, а больше посылал своих молодцов. Но с своими господами, как он называл их, он всегда ехал сам и никогда ничего не требовал за свою работу. Только узнав через камердинеров время, когда были деньги, он раз в несколько месяцев приходил поутру, трезвый и, низко кланяясь, просил выручить его. Его всегда сажали господа.
– Уж вы меня вызвольте, батюшка Федор Иваныч или ваше сиятельство, – говорил он. – Обезлошадничал вовсе, на ярманку ехать уж ссудите, что можете.
И Анатоль и Долохов, когда бывали в деньгах, давали ему по тысяче и по две рублей.
Балага был русый, с красным лицом и в особенности красной, толстой шеей, приземистый, курносый мужик, лет двадцати семи, с блестящими маленькими глазами и маленькой бородкой. Он был одет в тонком синем кафтане на шелковой подкладке, надетом на полушубке.
Он перекрестился на передний угол и подошел к Долохову, протягивая черную, небольшую руку.
– Федору Ивановичу! – сказал он, кланяясь.
– Здорово, брат. – Ну вот и он.
– Здравствуй, ваше сиятельство, – сказал он входившему Анатолю и тоже протянул руку.
– Я тебе говорю, Балага, – сказал Анатоль, кладя ему руки на плечи, – любишь ты меня или нет? А? Теперь службу сослужи… На каких приехал? А?
– Как посол приказал, на ваших на зверьях, – сказал Балага.
– Ну, слышишь, Балага! Зарежь всю тройку, а чтобы в три часа приехать. А?
– Как зарежешь, на чем поедем? – сказал Балага, подмигивая.
– Ну, я тебе морду разобью, ты не шути! – вдруг, выкатив глаза, крикнул Анатоль.
– Что ж шутить, – посмеиваясь сказал ямщик. – Разве я для своих господ пожалею? Что мочи скакать будет лошадям, то и ехать будем.
– А! – сказал Анатоль. – Ну садись.
– Что ж, садись! – сказал Долохов.
– Постою, Федор Иванович.
– Садись, врешь, пей, – сказал Анатоль и налил ему большой стакан мадеры. Глаза ямщика засветились на вино. Отказываясь для приличия, он выпил и отерся шелковым красным платком, который лежал у него в шапке.
– Что ж, когда ехать то, ваше сиятельство?
– Да вот… (Анатоль посмотрел на часы) сейчас и ехать. Смотри же, Балага. А? Поспеешь?
– Да как выезд – счастлив ли будет, а то отчего же не поспеть? – сказал Балага. – Доставляли же в Тверь, в семь часов поспевали. Помнишь небось, ваше сиятельство.
– Ты знаешь ли, на Рожество из Твери я раз ехал, – сказал Анатоль с улыбкой воспоминания, обращаясь к Макарину, который во все глаза умиленно смотрел на Курагина. – Ты веришь ли, Макарка, что дух захватывало, как мы летели. Въехали в обоз, через два воза перескочили. А?
– Уж лошади ж были! – продолжал рассказ Балага. – Я тогда молодых пристяжных к каурому запрег, – обратился он к Долохову, – так веришь ли, Федор Иваныч, 60 верст звери летели; держать нельзя, руки закоченели, мороз был. Бросил вожжи, держи, мол, ваше сиятельство, сам, так в сани и повалился. Так ведь не то что погонять, до места держать нельзя. В три часа донесли черти. Издохла левая только.


Анатоль вышел из комнаты и через несколько минут вернулся в подпоясанной серебряным ремнем шубке и собольей шапке, молодцовато надетой на бекрень и очень шедшей к его красивому лицу. Поглядевшись в зеркало и в той самой позе, которую он взял перед зеркалом, став перед Долоховым, он взял стакан вина.
– Ну, Федя, прощай, спасибо за всё, прощай, – сказал Анатоль. – Ну, товарищи, друзья… он задумался… – молодости… моей, прощайте, – обратился он к Макарину и другим.
Несмотря на то, что все они ехали с ним, Анатоль видимо хотел сделать что то трогательное и торжественное из этого обращения к товарищам. Он говорил медленным, громким голосом и выставив грудь покачивал одной ногой. – Все возьмите стаканы; и ты, Балага. Ну, товарищи, друзья молодости моей, покутили мы, пожили, покутили. А? Теперь, когда свидимся? за границу уеду. Пожили, прощай, ребята. За здоровье! Ура!.. – сказал он, выпил свой стакан и хлопнул его об землю.
– Будь здоров, – сказал Балага, тоже выпив свой стакан и обтираясь платком. Макарин со слезами на глазах обнимал Анатоля. – Эх, князь, уж как грустно мне с тобой расстаться, – проговорил он.
– Ехать, ехать! – закричал Анатоль.
Балага было пошел из комнаты.
– Нет, стой, – сказал Анатоль. – Затвори двери, сесть надо. Вот так. – Затворили двери, и все сели.
– Ну, теперь марш, ребята! – сказал Анатоль вставая.
Лакей Joseph подал Анатолю сумку и саблю, и все вышли в переднюю.
– А шуба где? – сказал Долохов. – Эй, Игнатка! Поди к Матрене Матвеевне, спроси шубу, салоп соболий. Я слыхал, как увозят, – сказал Долохов, подмигнув. – Ведь она выскочит ни жива, ни мертва, в чем дома сидела; чуть замешкаешься, тут и слезы, и папаша, и мамаша, и сейчас озябла и назад, – а ты в шубу принимай сразу и неси в сани.
Лакей принес женский лисий салоп.
– Дурак, я тебе сказал соболий. Эй, Матрешка, соболий! – крикнул он так, что далеко по комнатам раздался его голос.
Красивая, худая и бледная цыганка, с блестящими, черными глазами и с черными, курчавыми сизого отлива волосами, в красной шали, выбежала с собольим салопом на руке.
– Что ж, мне не жаль, ты возьми, – сказала она, видимо робея перед своим господином и жалея салопа.
Долохов, не отвечая ей, взял шубу, накинул ее на Матрешу и закутал ее.
– Вот так, – сказал Долохов. – И потом вот так, – сказал он, и поднял ей около головы воротник, оставляя его только перед лицом немного открытым. – Потом вот так, видишь? – и он придвинул голову Анатоля к отверстию, оставленному воротником, из которого виднелась блестящая улыбка Матреши.
– Ну прощай, Матреша, – сказал Анатоль, целуя ее. – Эх, кончена моя гульба здесь! Стешке кланяйся. Ну, прощай! Прощай, Матреша; ты мне пожелай счастья.
– Ну, дай то вам Бог, князь, счастья большого, – сказала Матреша, с своим цыганским акцентом.
У крыльца стояли две тройки, двое молодцов ямщиков держали их. Балага сел на переднюю тройку, и, высоко поднимая локти, неторопливо разобрал вожжи. Анатоль и Долохов сели к нему. Макарин, Хвостиков и лакей сели в другую тройку.
– Готовы, что ль? – спросил Балага.
– Пущай! – крикнул он, заматывая вокруг рук вожжи, и тройка понесла бить вниз по Никитскому бульвару.
– Тпрру! Поди, эй!… Тпрру, – только слышался крик Балаги и молодца, сидевшего на козлах. На Арбатской площади тройка зацепила карету, что то затрещало, послышался крик, и тройка полетела по Арбату.
Дав два конца по Подновинскому Балага стал сдерживать и, вернувшись назад, остановил лошадей у перекрестка Старой Конюшенной.
Молодец соскочил держать под уздцы лошадей, Анатоль с Долоховым пошли по тротуару. Подходя к воротам, Долохов свистнул. Свисток отозвался ему и вслед за тем выбежала горничная.
– На двор войдите, а то видно, сейчас выйдет, – сказала она.
Долохов остался у ворот. Анатоль вошел за горничной на двор, поворотил за угол и вбежал на крыльцо.
Гаврило, огромный выездной лакей Марьи Дмитриевны, встретил Анатоля.
– К барыне пожалуйте, – басом сказал лакей, загораживая дорогу от двери.
– К какой барыне? Да ты кто? – запыхавшимся шопотом спрашивал Анатоль.
– Пожалуйте, приказано привесть.
– Курагин! назад, – кричал Долохов. – Измена! Назад!
Долохов у калитки, у которой он остановился, боролся с дворником, пытавшимся запереть за вошедшим Анатолем калитку. Долохов последним усилием оттолкнул дворника и схватив за руку выбежавшего Анатоля, выдернул его за калитку и побежал с ним назад к тройке.


Марья Дмитриевна, застав заплаканную Соню в коридоре, заставила ее во всем признаться. Перехватив записку Наташи и прочтя ее, Марья Дмитриевна с запиской в руке взошла к Наташе.
– Мерзавка, бесстыдница, – сказала она ей. – Слышать ничего не хочу! – Оттолкнув удивленными, но сухими глазами глядящую на нее Наташу, она заперла ее на ключ и приказав дворнику пропустить в ворота тех людей, которые придут нынче вечером, но не выпускать их, а лакею приказав привести этих людей к себе, села в гостиной, ожидая похитителей.
Когда Гаврило пришел доложить Марье Дмитриевне, что приходившие люди убежали, она нахмурившись встала и заложив назад руки, долго ходила по комнатам, обдумывая то, что ей делать. В 12 часу ночи она, ощупав ключ в кармане, пошла к комнате Наташи. Соня, рыдая, сидела в коридоре.
– Марья Дмитриевна, пустите меня к ней ради Бога! – сказала она. Марья Дмитриевна, не отвечая ей, отперла дверь и вошла. «Гадко, скверно… В моем доме… Мерзавка, девчонка… Только отца жалко!» думала Марья Дмитриевна, стараясь утолить свой гнев. «Как ни трудно, уж велю всем молчать и скрою от графа». Марья Дмитриевна решительными шагами вошла в комнату. Наташа лежала на диване, закрыв голову руками, и не шевелилась. Она лежала в том самом положении, в котором оставила ее Марья Дмитриевна.
– Хороша, очень хороша! – сказала Марья Дмитриевна. – В моем доме любовникам свидания назначать! Притворяться то нечего. Ты слушай, когда я с тобой говорю. – Марья Дмитриевна тронула ее за руку. – Ты слушай, когда я говорю. Ты себя осрамила, как девка самая последняя. Я бы с тобой то сделала, да мне отца твоего жалко. Я скрою. – Наташа не переменила положения, но только всё тело ее стало вскидываться от беззвучных, судорожных рыданий, которые душили ее. Марья Дмитриевна оглянулась на Соню и присела на диване подле Наташи.
– Счастье его, что он от меня ушел; да я найду его, – сказала она своим грубым голосом; – слышишь ты что ли, что я говорю? – Она поддела своей большой рукой под лицо Наташи и повернула ее к себе. И Марья Дмитриевна, и Соня удивились, увидав лицо Наташи. Глаза ее были блестящи и сухи, губы поджаты, щеки опустились.
– Оставь… те… что мне… я… умру… – проговорила она, злым усилием вырвалась от Марьи Дмитриевны и легла в свое прежнее положение.
– Наталья!… – сказала Марья Дмитриевна. – Я тебе добра желаю. Ты лежи, ну лежи так, я тебя не трону, и слушай… Я не стану говорить, как ты виновата. Ты сама знаешь. Ну да теперь отец твой завтра приедет, что я скажу ему? А?
Опять тело Наташи заколебалось от рыданий.
– Ну узнает он, ну брат твой, жених!
– У меня нет жениха, я отказала, – прокричала Наташа.
– Всё равно, – продолжала Марья Дмитриевна. – Ну они узнают, что ж они так оставят? Ведь он, отец твой, я его знаю, ведь он, если его на дуэль вызовет, хорошо это будет? А?
– Ах, оставьте меня, зачем вы всему помешали! Зачем? зачем? кто вас просил? – кричала Наташа, приподнявшись на диване и злобно глядя на Марью Дмитриевну.
– Да чего ж ты хотела? – вскрикнула опять горячась Марья Дмитриевна, – что ж тебя запирали что ль? Ну кто ж ему мешал в дом ездить? Зачем же тебя, как цыганку какую, увозить?… Ну увез бы он тебя, что ж ты думаешь, его бы не нашли? Твой отец, или брат, или жених. А он мерзавец, негодяй, вот что!
– Он лучше всех вас, – вскрикнула Наташа, приподнимаясь. – Если бы вы не мешали… Ах, Боже мой, что это, что это! Соня, за что? Уйдите!… – И она зарыдала с таким отчаянием, с каким оплакивают люди только такое горе, которого они чувствуют сами себя причиной. Марья Дмитриевна начала было опять говорить; но Наташа закричала: – Уйдите, уйдите, вы все меня ненавидите, презираете. – И опять бросилась на диван.
Марья Дмитриевна продолжала еще несколько времени усовещивать Наташу и внушать ей, что всё это надо скрыть от графа, что никто не узнает ничего, ежели только Наташа возьмет на себя всё забыть и не показывать ни перед кем вида, что что нибудь случилось. Наташа не отвечала. Она и не рыдала больше, но с ней сделались озноб и дрожь. Марья Дмитриевна подложила ей подушку, накрыла ее двумя одеялами и сама принесла ей липового цвета, но Наташа не откликнулась ей. – Ну пускай спит, – сказала Марья Дмитриевна, уходя из комнаты, думая, что она спит. Но Наташа не спала и остановившимися раскрытыми глазами из бледного лица прямо смотрела перед собою. Всю эту ночь Наташа не спала, и не плакала, и не говорила с Соней, несколько раз встававшей и подходившей к ней.
На другой день к завтраку, как и обещал граф Илья Андреич, он приехал из Подмосковной. Он был очень весел: дело с покупщиком ладилось и ничто уже не задерживало его теперь в Москве и в разлуке с графиней, по которой он соскучился. Марья Дмитриевна встретила его и объявила ему, что Наташа сделалась очень нездорова вчера, что посылали за доктором, но что теперь ей лучше. Наташа в это утро не выходила из своей комнаты. С поджатыми растрескавшимися губами, сухими остановившимися глазами, она сидела у окна и беспокойно вглядывалась в проезжающих по улице и торопливо оглядывалась на входивших в комнату. Она очевидно ждала известий об нем, ждала, что он сам приедет или напишет ей.
Когда граф взошел к ней, она беспокойно оборотилась на звук его мужских шагов, и лицо ее приняло прежнее холодное и даже злое выражение. Она даже не поднялась на встречу ему.
– Что с тобой, мой ангел, больна? – спросил граф. Наташа помолчала.
– Да, больна, – отвечала она.
На беспокойные расспросы графа о том, почему она такая убитая и не случилось ли чего нибудь с женихом, она уверяла его, что ничего, и просила его не беспокоиться. Марья Дмитриевна подтвердила графу уверения Наташи, что ничего не случилось. Граф, судя по мнимой болезни, по расстройству дочери, по сконфуженным лицам Сони и Марьи Дмитриевны, ясно видел, что в его отсутствие должно было что нибудь случиться: но ему так страшно было думать, что что нибудь постыдное случилось с его любимою дочерью, он так любил свое веселое спокойствие, что он избегал расспросов и всё старался уверить себя, что ничего особенного не было и только тужил о том, что по случаю ее нездоровья откладывался их отъезд в деревню.


Со дня приезда своей жены в Москву Пьер сбирался уехать куда нибудь, только чтобы не быть с ней. Вскоре после приезда Ростовых в Москву, впечатление, которое производила на него Наташа, заставило его поторопиться исполнить свое намерение. Он поехал в Тверь ко вдове Иосифа Алексеевича, которая обещала давно передать ему бумаги покойного.
Когда Пьер вернулся в Москву, ему подали письмо от Марьи Дмитриевны, которая звала его к себе по весьма важному делу, касающемуся Андрея Болконского и его невесты. Пьер избегал Наташи. Ему казалось, что он имел к ней чувство более сильное, чем то, которое должен был иметь женатый человек к невесте своего друга. И какая то судьба постоянно сводила его с нею.
«Что такое случилось? И какое им до меня дело? думал он, одеваясь, чтобы ехать к Марье Дмитриевне. Поскорее бы приехал князь Андрей и женился бы на ней!» думал Пьер дорогой к Ахросимовой.
На Тверском бульваре кто то окликнул его.
– Пьер! Давно приехал? – прокричал ему знакомый голос. Пьер поднял голову. В парных санях, на двух серых рысаках, закидывающих снегом головашки саней, промелькнул Анатоль с своим всегдашним товарищем Макариным. Анатоль сидел прямо, в классической позе военных щеголей, закутав низ лица бобровым воротником и немного пригнув голову. Лицо его было румяно и свежо, шляпа с белым плюмажем была надета на бок, открывая завитые, напомаженные и осыпанные мелким снегом волосы.
«И право, вот настоящий мудрец! подумал Пьер, ничего не видит дальше настоящей минуты удовольствия, ничто не тревожит его, и оттого всегда весел, доволен и спокоен. Что бы я дал, чтобы быть таким как он!» с завистью подумал Пьер.
В передней Ахросимовой лакей, снимая с Пьера его шубу, сказал, что Марья Дмитриевна просят к себе в спальню.
Отворив дверь в залу, Пьер увидал Наташу, сидевшую у окна с худым, бледным и злым лицом. Она оглянулась на него, нахмурилась и с выражением холодного достоинства вышла из комнаты.
– Что случилось? – спросил Пьер, входя к Марье Дмитриевне.
– Хорошие дела, – отвечала Марья Дмитриевна: – пятьдесят восемь лет прожила на свете, такого сраму не видала. – И взяв с Пьера честное слово молчать обо всем, что он узнает, Марья Дмитриевна сообщила ему, что Наташа отказала своему жениху без ведома родителей, что причиной этого отказа был Анатоль Курагин, с которым сводила ее жена Пьера, и с которым она хотела бежать в отсутствие своего отца, с тем, чтобы тайно обвенчаться.
Пьер приподняв плечи и разинув рот слушал то, что говорила ему Марья Дмитриевна, не веря своим ушам. Невесте князя Андрея, так сильно любимой, этой прежде милой Наташе Ростовой, променять Болконского на дурака Анатоля, уже женатого (Пьер знал тайну его женитьбы), и так влюбиться в него, чтобы согласиться бежать с ним! – Этого Пьер не мог понять и не мог себе представить.
Милое впечатление Наташи, которую он знал с детства, не могло соединиться в его душе с новым представлением о ее низости, глупости и жестокости. Он вспомнил о своей жене. «Все они одни и те же», сказал он сам себе, думая, что не ему одному достался печальный удел быть связанным с гадкой женщиной. Но ему всё таки до слез жалко было князя Андрея, жалко было его гордости. И чем больше он жалел своего друга, тем с большим презрением и даже отвращением думал об этой Наташе, с таким выражением холодного достоинства сейчас прошедшей мимо него по зале. Он не знал, что душа Наташи была преисполнена отчаяния, стыда, унижения, и что она не виновата была в том, что лицо ее нечаянно выражало спокойное достоинство и строгость.
– Да как обвенчаться! – проговорил Пьер на слова Марьи Дмитриевны. – Он не мог обвенчаться: он женат.
– Час от часу не легче, – проговорила Марья Дмитриевна. – Хорош мальчик! То то мерзавец! А она ждет, второй день ждет. По крайней мере ждать перестанет, надо сказать ей.
Узнав от Пьера подробности женитьбы Анатоля, излив свой гнев на него ругательными словами, Марья Дмитриевна сообщила ему то, для чего она вызвала его. Марья Дмитриевна боялась, чтобы граф или Болконский, который мог всякую минуту приехать, узнав дело, которое она намерена была скрыть от них, не вызвали на дуэль Курагина, и потому просила его приказать от ее имени его шурину уехать из Москвы и не сметь показываться ей на глаза. Пьер обещал ей исполнить ее желание, только теперь поняв опасность, которая угрожала и старому графу, и Николаю, и князю Андрею. Кратко и точно изложив ему свои требования, она выпустила его в гостиную. – Смотри же, граф ничего не знает. Ты делай, как будто ничего не знаешь, – сказала она ему. – А я пойду сказать ей, что ждать нечего! Да оставайся обедать, коли хочешь, – крикнула Марья Дмитриевна Пьеру.
Пьер встретил старого графа. Он был смущен и расстроен. В это утро Наташа сказала ему, что она отказала Болконскому.
– Беда, беда, mon cher, – говорил он Пьеру, – беда с этими девками без матери; уж я так тужу, что приехал. Я с вами откровенен буду. Слышали, отказала жениху, ни у кого не спросивши ничего. Оно, положим, я никогда этому браку очень не радовался. Положим, он хороший человек, но что ж, против воли отца счастья бы не было, и Наташа без женихов не останется. Да всё таки долго уже так продолжалось, да и как же это без отца, без матери, такой шаг! А теперь больна, и Бог знает, что! Плохо, граф, плохо с дочерьми без матери… – Пьер видел, что граф был очень расстроен, старался перевести разговор на другой предмет, но граф опять возвращался к своему горю.
Соня с встревоженным лицом вошла в гостиную.
– Наташа не совсем здорова; она в своей комнате и желала бы вас видеть. Марья Дмитриевна у нее и просит вас тоже.
– Да ведь вы очень дружны с Болконским, верно что нибудь передать хочет, – сказал граф. – Ах, Боже мой, Боже мой! Как всё хорошо было! – И взявшись за редкие виски седых волос, граф вышел из комнаты.
Марья Дмитриевна объявила Наташе о том, что Анатоль был женат. Наташа не хотела верить ей и требовала подтверждения этого от самого Пьера. Соня сообщила это Пьеру в то время, как она через коридор провожала его в комнату Наташи.
Наташа, бледная, строгая сидела подле Марьи Дмитриевны и от самой двери встретила Пьера лихорадочно блестящим, вопросительным взглядом. Она не улыбнулась, не кивнула ему головой, она только упорно смотрела на него, и взгляд ее спрашивал его только про то: друг ли он или такой же враг, как и все другие, по отношению к Анатолю. Сам по себе Пьер очевидно не существовал для нее.
– Он всё знает, – сказала Марья Дмитриевна, указывая на Пьера и обращаясь к Наташе. – Он пускай тебе скажет, правду ли я говорила.
Наташа, как подстреленный, загнанный зверь смотрит на приближающихся собак и охотников, смотрела то на того, то на другого.
– Наталья Ильинична, – начал Пьер, опустив глаза и испытывая чувство жалости к ней и отвращения к той операции, которую он должен был делать, – правда это или не правда, это для вас должно быть всё равно, потому что…
– Так это не правда, что он женат!
– Нет, это правда.
– Он женат был и давно? – спросила она, – честное слово?
Пьер дал ей честное слово.
– Он здесь еще? – спросила она быстро.
– Да, я его сейчас видел.
Она очевидно была не в силах говорить и делала руками знаки, чтобы оставили ее.


Пьер не остался обедать, а тотчас же вышел из комнаты и уехал. Он поехал отыскивать по городу Анатоля Курагина, при мысли о котором теперь вся кровь у него приливала к сердцу и он испытывал затруднение переводить дыхание. На горах, у цыган, у Comoneno – его не было. Пьер поехал в клуб.
В клубе всё шло своим обыкновенным порядком: гости, съехавшиеся обедать, сидели группами и здоровались с Пьером и говорили о городских новостях. Лакей, поздоровавшись с ним, доложил ему, зная его знакомство и привычки, что место ему оставлено в маленькой столовой, что князь Михаил Захарыч в библиотеке, а Павел Тимофеич не приезжали еще. Один из знакомых Пьера между разговором о погоде спросил у него, слышал ли он о похищении Курагиным Ростовой, про которое говорят в городе, правда ли это? Пьер, засмеявшись, сказал, что это вздор, потому что он сейчас только от Ростовых. Он спрашивал у всех про Анатоля; ему сказал один, что не приезжал еще, другой, что он будет обедать нынче. Пьеру странно было смотреть на эту спокойную, равнодушную толпу людей, не знавшую того, что делалось у него в душе. Он прошелся по зале, дождался пока все съехались, и не дождавшись Анатоля, не стал обедать и поехал домой.
Анатоль, которого он искал, в этот день обедал у Долохова и совещался с ним о том, как поправить испорченное дело. Ему казалось необходимо увидаться с Ростовой. Вечером он поехал к сестре, чтобы переговорить с ней о средствах устроить это свидание. Когда Пьер, тщетно объездив всю Москву, вернулся домой, камердинер доложил ему, что князь Анатоль Васильич у графини. Гостиная графини была полна гостей.
Пьер не здороваясь с женою, которую он не видал после приезда (она больше чем когда нибудь ненавистна была ему в эту минуту), вошел в гостиную и увидав Анатоля подошел к нему.
– Ah, Pierre, – сказала графиня, подходя к мужу. – Ты не знаешь в каком положении наш Анатоль… – Она остановилась, увидав в опущенной низко голове мужа, в его блестящих глазах, в его решительной походке то страшное выражение бешенства и силы, которое она знала и испытала на себе после дуэли с Долоховым.
– Где вы – там разврат, зло, – сказал Пьер жене. – Анатоль, пойдемте, мне надо поговорить с вами, – сказал он по французски.
Анатоль оглянулся на сестру и покорно встал, готовый следовать за Пьером.
Пьер, взяв его за руку, дернул к себе и пошел из комнаты.
– Si vous vous permettez dans mon salon, [Если вы позволите себе в моей гостиной,] – шопотом проговорила Элен; но Пьер, не отвечая ей вышел из комнаты.
Анатоль шел за ним обычной, молодцоватой походкой. Но на лице его было заметно беспокойство.
Войдя в свой кабинет, Пьер затворил дверь и обратился к Анатолю, не глядя на него.
– Вы обещали графине Ростовой жениться на ней и хотели увезти ее?
– Мой милый, – отвечал Анатоль по французски (как и шел весь разговор), я не считаю себя обязанным отвечать на допросы, делаемые в таком тоне.
Лицо Пьера, и прежде бледное, исказилось бешенством. Он схватил своей большой рукой Анатоля за воротник мундира и стал трясти из стороны в сторону до тех пор, пока лицо Анатоля не приняло достаточное выражение испуга.
– Когда я говорю, что мне надо говорить с вами… – повторял Пьер.
– Ну что, это глупо. А? – сказал Анатоль, ощупывая оторванную с сукном пуговицу воротника.
– Вы негодяй и мерзавец, и не знаю, что меня воздерживает от удовольствия разможжить вам голову вот этим, – говорил Пьер, – выражаясь так искусственно потому, что он говорил по французски. Он взял в руку тяжелое пресспапье и угрожающе поднял и тотчас же торопливо положил его на место.
– Обещали вы ей жениться?
– Я, я, я не думал; впрочем я никогда не обещался, потому что…
Пьер перебил его. – Есть у вас письма ее? Есть у вас письма? – повторял Пьер, подвигаясь к Анатолю.
Анатоль взглянул на него и тотчас же, засунув руку в карман, достал бумажник.
Пьер взял подаваемое ему письмо и оттолкнув стоявший на дороге стол повалился на диван.
– Je ne serai pas violent, ne craignez rien, [Не бойтесь, я насилия не употреблю,] – сказал Пьер, отвечая на испуганный жест Анатоля. – Письма – раз, – сказал Пьер, как будто повторяя урок для самого себя. – Второе, – после минутного молчания продолжал он, опять вставая и начиная ходить, – вы завтра должны уехать из Москвы.
– Но как же я могу…
– Третье, – не слушая его, продолжал Пьер, – вы никогда ни слова не должны говорить о том, что было между вами и графиней. Этого, я знаю, я не могу запретить вам, но ежели в вас есть искра совести… – Пьер несколько раз молча прошел по комнате. Анатоль сидел у стола и нахмурившись кусал себе губы.
– Вы не можете не понять наконец, что кроме вашего удовольствия есть счастье, спокойствие других людей, что вы губите целую жизнь из того, что вам хочется веселиться. Забавляйтесь с женщинами подобными моей супруге – с этими вы в своем праве, они знают, чего вы хотите от них. Они вооружены против вас тем же опытом разврата; но обещать девушке жениться на ней… обмануть, украсть… Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребенка!…
Пьер замолчал и взглянул на Анатоля уже не гневным, но вопросительным взглядом.
– Этого я не знаю. А? – сказал Анатоль, ободряясь по мере того, как Пьер преодолевал свой гнев. – Этого я не знаю и знать не хочу, – сказал он, не глядя на Пьера и с легким дрожанием нижней челюсти, – но вы сказали мне такие слова: подло и тому подобное, которые я comme un homme d'honneur [как честный человек] никому не позволю.
Пьер с удивлением посмотрел на него, не в силах понять, чего ему было нужно.
– Хотя это и было с глазу на глаз, – продолжал Анатоль, – но я не могу…
– Что ж, вам нужно удовлетворение? – насмешливо сказал Пьер.
– По крайней мере вы можете взять назад свои слова. А? Ежели вы хотите, чтоб я исполнил ваши желанья. А?
– Беру, беру назад, – проговорил Пьер и прошу вас извинить меня. Пьер взглянул невольно на оторванную пуговицу. – И денег, ежели вам нужно на дорогу. – Анатоль улыбнулся.
Это выражение робкой и подлой улыбки, знакомой ему по жене, взорвало Пьера.
– О, подлая, бессердечная порода! – проговорил он и вышел из комнаты.
На другой день Анатоль уехал в Петербург.


Пьер поехал к Марье Дмитриевне, чтобы сообщить об исполнении ее желанья – об изгнании Курагина из Москвы. Весь дом был в страхе и волнении. Наташа была очень больна, и, как Марья Дмитриевна под секретом сказала ему, она в ту же ночь, как ей было объявлено, что Анатоль женат, отравилась мышьяком, который она тихонько достала. Проглотив его немного, она так испугалась, что разбудила Соню и объявила ей то, что она сделала. Во время были приняты нужные меры против яда, и теперь она была вне опасности; но всё таки слаба так, что нельзя было думать везти ее в деревню и послано было за графиней. Пьер видел растерянного графа и заплаканную Соню, но не мог видеть Наташи.
Пьер в этот день обедал в клубе и со всех сторон слышал разговоры о попытке похищения Ростовой и с упорством опровергал эти разговоры, уверяя всех, что больше ничего не было, как только то, что его шурин сделал предложение Ростовой и получил отказ. Пьеру казалось, что на его обязанности лежит скрыть всё дело и восстановить репутацию Ростовой.
Он со страхом ожидал возвращения князя Андрея и каждый день заезжал наведываться о нем к старому князю.
Князь Николай Андреич знал через m lle Bourienne все слухи, ходившие по городу, и прочел ту записку к княжне Марье, в которой Наташа отказывала своему жениху. Он казался веселее обыкновенного и с большим нетерпением ожидал сына.
Чрез несколько дней после отъезда Анатоля, Пьер получил записку от князя Андрея, извещавшего его о своем приезде и просившего Пьера заехать к нему.
Князь Андрей, приехав в Москву, в первую же минуту своего приезда получил от отца записку Наташи к княжне Марье, в которой она отказывала жениху (записку эту похитила у княжны Марьи и передала князю m lle Вourienne) и услышал от отца с прибавлениями рассказы о похищении Наташи.
Князь Андрей приехал вечером накануне. Пьер приехал к нему на другое утро. Пьер ожидал найти князя Андрея почти в том же положении, в котором была и Наташа, и потому он был удивлен, когда, войдя в гостиную, услыхал из кабинета громкий голос князя Андрея, оживленно говорившего что то о какой то петербургской интриге. Старый князь и другой чей то голос изредка перебивали его. Княжна Марья вышла навстречу к Пьеру. Она вздохнула, указывая глазами на дверь, где был князь Андрей, видимо желая выразить свое сочувствие к его горю; но Пьер видел по лицу княжны Марьи, что она была рада и тому, что случилось, и тому, как ее брат принял известие об измене невесты.
– Он сказал, что ожидал этого, – сказала она. – Я знаю, что гордость его не позволит ему выразить своего чувства, но всё таки лучше, гораздо лучше он перенес это, чем я ожидала. Видно, так должно было быть…
– Но неужели совершенно всё кончено? – сказал Пьер.
Княжна Марья с удивлением посмотрела на него. Она не понимала даже, как можно было об этом спрашивать. Пьер вошел в кабинет. Князь Андрей, весьма изменившийся, очевидно поздоровевший, но с новой, поперечной морщиной между бровей, в штатском платье, стоял против отца и князя Мещерского и горячо спорил, делая энергические жесты. Речь шла о Сперанском, известие о внезапной ссылке и мнимой измене которого только что дошло до Москвы.
– Теперь судят и обвиняют его (Сперанского) все те, которые месяц тому назад восхищались им, – говорил князь Андрей, – и те, которые не в состоянии были понимать его целей. Судить человека в немилости очень легко и взваливать на него все ошибки другого; а я скажу, что ежели что нибудь сделано хорошего в нынешнее царствованье, то всё хорошее сделано им – им одним. – Он остановился, увидав Пьера. Лицо его дрогнуло и тотчас же приняло злое выражение. – И потомство отдаст ему справедливость, – договорил он, и тотчас же обратился к Пьеру.
– Ну ты как? Все толстеешь, – говорил он оживленно, но вновь появившаяся морщина еще глубже вырезалась на его лбу. – Да, я здоров, – отвечал он на вопрос Пьера и усмехнулся. Пьеру ясно было, что усмешка его говорила: «здоров, но здоровье мое никому не нужно». Сказав несколько слов с Пьером об ужасной дороге от границ Польши, о том, как он встретил в Швейцарии людей, знавших Пьера, и о господине Десале, которого он воспитателем для сына привез из за границы, князь Андрей опять с горячностью вмешался в разговор о Сперанском, продолжавшийся между двумя стариками.
– Ежели бы была измена и были бы доказательства его тайных сношений с Наполеоном, то их всенародно объявили бы – с горячностью и поспешностью говорил он. – Я лично не люблю и не любил Сперанского, но я люблю справедливость. – Пьер узнавал теперь в своем друге слишком знакомую ему потребность волноваться и спорить о деле для себя чуждом только для того, чтобы заглушить слишком тяжелые задушевные мысли.
Когда князь Мещерский уехал, князь Андрей взял под руку Пьера и пригласил его в комнату, которая была отведена для него. В комнате была разбита кровать, лежали раскрытые чемоданы и сундуки. Князь Андрей подошел к одному из них и достал шкатулку. Из шкатулки он достал связку в бумаге. Он всё делал молча и очень быстро. Он приподнялся, прокашлялся. Лицо его было нахмурено и губы поджаты.
– Прости меня, ежели я тебя утруждаю… – Пьер понял, что князь Андрей хотел говорить о Наташе, и широкое лицо его выразило сожаление и сочувствие. Это выражение лица Пьера рассердило князя Андрея; он решительно, звонко и неприятно продолжал: – Я получил отказ от графини Ростовой, и до меня дошли слухи об искании ее руки твоим шурином, или тому подобное. Правда ли это?
– И правда и не правда, – начал Пьер; но князь Андрей перебил его.
– Вот ее письма и портрет, – сказал он. Он взял связку со стола и передал Пьеру.
– Отдай это графине… ежели ты увидишь ее.
– Она очень больна, – сказал Пьер.
– Так она здесь еще? – сказал князь Андрей. – А князь Курагин? – спросил он быстро.
– Он давно уехал. Она была при смерти…
– Очень сожалею об ее болезни, – сказал князь Андрей. – Он холодно, зло, неприятно, как его отец, усмехнулся.
– Но господин Курагин, стало быть, не удостоил своей руки графиню Ростову? – сказал князь Андрей. Он фыркнул носом несколько раз.
– Он не мог жениться, потому что он был женат, – сказал Пьер.
Князь Андрей неприятно засмеялся, опять напоминая своего отца.
– А где же он теперь находится, ваш шурин, могу ли я узнать? – сказал он.
– Он уехал в Петер…. впрочем я не знаю, – сказал Пьер.
– Ну да это всё равно, – сказал князь Андрей. – Передай графине Ростовой, что она была и есть совершенно свободна, и что я желаю ей всего лучшего.
Пьер взял в руки связку бумаг. Князь Андрей, как будто вспоминая, не нужно ли ему сказать еще что нибудь или ожидая, не скажет ли чего нибудь Пьер, остановившимся взглядом смотрел на него.
– Послушайте, помните вы наш спор в Петербурге, – сказал Пьер, помните о…
– Помню, – поспешно отвечал князь Андрей, – я говорил, что падшую женщину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не могу.
– Разве можно это сравнивать?… – сказал Пьер. Князь Андрей перебил его. Он резко закричал:
– Да, опять просить ее руки, быть великодушным, и тому подобное?… Да, это очень благородно, но я не способен итти sur les brisees de monsieur [итти по стопам этого господина]. – Ежели ты хочешь быть моим другом, не говори со мною никогда про эту… про всё это. Ну, прощай. Так ты передашь…
Пьер вышел и пошел к старому князю и княжне Марье.
Старик казался оживленнее обыкновенного. Княжна Марья была такая же, как и всегда, но из за сочувствия к брату, Пьер видел в ней радость к тому, что свадьба ее брата расстроилась. Глядя на них, Пьер понял, какое презрение и злобу они имели все против Ростовых, понял, что нельзя было при них даже и упоминать имя той, которая могла на кого бы то ни было променять князя Андрея.
За обедом речь зашла о войне, приближение которой уже становилось очевидно. Князь Андрей не умолкая говорил и спорил то с отцом, то с Десалем, швейцарцем воспитателем, и казался оживленнее обыкновенного, тем оживлением, которого нравственную причину так хорошо знал Пьер.


В этот же вечер, Пьер поехал к Ростовым, чтобы исполнить свое поручение. Наташа была в постели, граф был в клубе, и Пьер, передав письма Соне, пошел к Марье Дмитриевне, интересовавшейся узнать о том, как князь Андрей принял известие. Через десять минут Соня вошла к Марье Дмитриевне.
– Наташа непременно хочет видеть графа Петра Кирилловича, – сказала она.
– Да как же, к ней что ль его свести? Там у вас не прибрано, – сказала Марья Дмитриевна.
– Нет, она оделась и вышла в гостиную, – сказала Соня.
Марья Дмитриевна только пожала плечами.
– Когда это графиня приедет, измучила меня совсем. Ты смотри ж, не говори ей всего, – обратилась она к Пьеру. – И бранить то ее духу не хватает, так жалка, так жалка!
Наташа, исхудавшая, с бледным и строгим лицом (совсем не пристыженная, какою ее ожидал Пьер) стояла по середине гостиной. Когда Пьер показался в двери, она заторопилась, очевидно в нерешительности, подойти ли к нему или подождать его.
Пьер поспешно подошел к ней. Он думал, что она ему, как всегда, подаст руку; но она, близко подойдя к нему, остановилась, тяжело дыша и безжизненно опустив руки, совершенно в той же позе, в которой она выходила на середину залы, чтоб петь, но совсем с другим выражением.
– Петр Кирилыч, – начала она быстро говорить – князь Болконский был вам друг, он и есть вам друг, – поправилась она (ей казалось, что всё только было, и что теперь всё другое). – Он говорил мне тогда, чтобы обратиться к вам…
Пьер молча сопел носом, глядя на нее. Он до сих пор в душе своей упрекал и старался презирать ее; но теперь ему сделалось так жалко ее, что в душе его не было места упреку.
– Он теперь здесь, скажите ему… чтобы он прост… простил меня. – Она остановилась и еще чаще стала дышать, но не плакала.
– Да… я скажу ему, – говорил Пьер, но… – Он не знал, что сказать.
Наташа видимо испугалась той мысли, которая могла притти Пьеру.
– Нет, я знаю, что всё кончено, – сказала она поспешно. – Нет, это не может быть никогда. Меня мучает только зло, которое я ему сделала. Скажите только ему, что я прошу его простить, простить, простить меня за всё… – Она затряслась всем телом и села на стул.
Еще никогда не испытанное чувство жалости переполнило душу Пьера.
– Я скажу ему, я всё еще раз скажу ему, – сказал Пьер; – но… я бы желал знать одно…
«Что знать?» спросил взгляд Наташи.
– Я бы желал знать, любили ли вы… – Пьер не знал как назвать Анатоля и покраснел при мысли о нем, – любили ли вы этого дурного человека?
– Не называйте его дурным, – сказала Наташа. – Но я ничего – ничего не знаю… – Она опять заплакала.
И еще больше чувство жалости, нежности и любви охватило Пьера. Он слышал как под очками его текли слезы и надеялся, что их не заметят.
– Не будем больше говорить, мой друг, – сказал Пьер.
Так странно вдруг для Наташи показался этот его кроткий, нежный, задушевный голос.
– Не будем говорить, мой друг, я всё скажу ему; но об одном прошу вас – считайте меня своим другом, и ежели вам нужна помощь, совет, просто нужно будет излить свою душу кому нибудь – не теперь, а когда у вас ясно будет в душе – вспомните обо мне. – Он взял и поцеловал ее руку. – Я счастлив буду, ежели в состоянии буду… – Пьер смутился.
– Не говорите со мной так: я не стою этого! – вскрикнула Наташа и хотела уйти из комнаты, но Пьер удержал ее за руку. Он знал, что ему нужно что то еще сказать ей. Но когда он сказал это, он удивился сам своим словам.
– Перестаньте, перестаньте, вся жизнь впереди для вас, – сказал он ей.
– Для меня? Нет! Для меня всё пропало, – сказала она со стыдом и самоунижением.
– Все пропало? – повторил он. – Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире, и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей.
Наташа в первый раз после многих дней заплакала слезами благодарности и умиления и взглянув на Пьера вышла из комнаты.
Пьер тоже вслед за нею почти выбежал в переднюю, удерживая слезы умиления и счастья, давившие его горло, не попадая в рукава надел шубу и сел в сани.
– Теперь куда прикажете? – спросил кучер.
«Куда? спросил себя Пьер. Куда же можно ехать теперь? Неужели в клуб или гости?» Все люди казались так жалки, так бедны в сравнении с тем чувством умиления и любви, которое он испытывал; в сравнении с тем размягченным, благодарным взглядом, которым она последний раз из за слез взглянула на него.
– Домой, – сказал Пьер, несмотря на десять градусов мороза распахивая медвежью шубу на своей широкой, радостно дышавшей груди.
Было морозно и ясно. Над грязными, полутемными улицами, над черными крышами стояло темное, звездное небо. Пьер, только глядя на небо, не чувствовал оскорбительной низости всего земного в сравнении с высотою, на которой находилась его душа. При въезде на Арбатскую площадь, огромное пространство звездного темного неба открылось глазам Пьера. Почти в середине этого неба над Пречистенским бульваром, окруженная, обсыпанная со всех сторон звездами, но отличаясь от всех близостью к земле, белым светом, и длинным, поднятым кверху хвостом, стояла огромная яркая комета 1812 го года, та самая комета, которая предвещала, как говорили, всякие ужасы и конец света. Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду, которая, как будто, с невыразимой быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место, на черном небе, и остановилась, энергично подняв кверху хвост, светясь и играя своим белым светом между бесчисленными другими, мерцающими звездами. Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, что было в его расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе.


С конца 1811 го года началось усиленное вооружение и сосредоточение сил Западной Европы, и в 1812 году силы эти – миллионы людей (считая тех, которые перевозили и кормили армию) двинулись с Запада на Восток, к границам России, к которым точно так же с 1811 го года стягивались силы России. 12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг, против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления.
Что произвело это необычайное событие? Какие были причины его? Историки с наивной уверенностью говорят, что причинами этого события были обида, нанесенная герцогу Ольденбургскому, несоблюдение континентальной системы, властолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибки дипломатов и т. п.
Следовательно, стоило только Меттерниху, Румянцеву или Талейрану, между выходом и раутом, хорошенько постараться и написать поискуснее бумажку или Наполеону написать к Александру: Monsieur mon frere, je consens a rendre le duche au duc d'Oldenbourg, [Государь брат мой, я соглашаюсь возвратить герцогство Ольденбургскому герцогу.] – и войны бы не было.
Понятно, что таким представлялось дело современникам. Понятно, что Наполеону казалось, что причиной войны были интриги Англии (как он и говорил это на острове Св. Елены); понятно, что членам английской палаты казалось, что причиной войны было властолюбие Наполеона; что принцу Ольденбургскому казалось, что причиной войны было совершенное против него насилие; что купцам казалось, что причиной войны была континентальная система, разорявшая Европу, что старым солдатам и генералам казалось, что главной причиной была необходимость употребить их в дело; легитимистам того времени то, что необходимо было восстановить les bons principes [хорошие принципы], а дипломатам того времени то, что все произошло оттого, что союз России с Австрией в 1809 году не был достаточно искусно скрыт от Наполеона и что неловко был написан memorandum за № 178. Понятно, что эти и еще бесчисленное, бесконечное количество причин, количество которых зависит от бесчисленного различия точек зрения, представлялось современникам; но для нас – потомков, созерцающих во всем его объеме громадность совершившегося события и вникающих в его простой и страшный смысл, причины эти представляются недостаточными. Для нас непонятно, чтобы миллионы людей христиан убивали и мучили друг друга, потому что Наполеон был властолюбив, Александр тверд, политика Англии хитра и герцог Ольденбургский обижен. Нельзя понять, какую связь имеют эти обстоятельства с самым фактом убийства и насилия; почему вследствие того, что герцог обижен, тысячи людей с другого края Европы убивали и разоряли людей Смоленской и Московской губерний и были убиваемы ими.
Для нас, потомков, – не историков, не увлеченных процессом изыскания и потому с незатемненным здравым смыслом созерцающих событие, причины его представляются в неисчислимом количестве. Чем больше мы углубляемся в изыскание причин, тем больше нам их открывается, и всякая отдельно взятая причина или целый ряд причин представляются нам одинаково справедливыми сами по себе, и одинаково ложными по своей ничтожности в сравнении с громадностью события, и одинаково ложными по недействительности своей (без участия всех других совпавших причин) произвести совершившееся событие. Такой же причиной, как отказ Наполеона отвести свои войска за Вислу и отдать назад герцогство Ольденбургское, представляется нам и желание или нежелание первого французского капрала поступить на вторичную службу: ибо, ежели бы он не захотел идти на службу и не захотел бы другой, и третий, и тысячный капрал и солдат, настолько менее людей было бы в войске Наполеона, и войны не могло бы быть.
Ежели бы Наполеон не оскорбился требованием отступить за Вислу и не велел наступать войскам, не было бы войны; но ежели бы все сержанты не пожелали поступить на вторичную службу, тоже войны не могло бы быть. Тоже не могло бы быть войны, ежели бы не было интриг Англии, и не было бы принца Ольденбургского и чувства оскорбления в Александре, и не было бы самодержавной власти в России, и не было бы французской революции и последовавших диктаторства и империи, и всего того, что произвело французскую революцию, и так далее. Без одной из этих причин ничего не могло бы быть. Стало быть, причины эти все – миллиарды причин – совпали для того, чтобы произвести то, что было. И, следовательно, ничто не было исключительной причиной события, а событие должно было совершиться только потому, что оно должно было совершиться. Должны были миллионы людей, отрекшись от своих человеческих чувств и своего разума, идти на Восток с Запада и убивать себе подобных, точно так же, как несколько веков тому назад с Востока на Запад шли толпы людей, убивая себе подобных.
Действия Наполеона и Александра, от слова которых зависело, казалось, чтобы событие совершилось или не совершилось, – были так же мало произвольны, как и действие каждого солдата, шедшего в поход по жребию или по набору. Это не могло быть иначе потому, что для того, чтобы воля Наполеона и Александра (тех людей, от которых, казалось, зависело событие) была исполнена, необходимо было совпадение бесчисленных обстоятельств, без одного из которых событие не могло бы совершиться. Необходимо было, чтобы миллионы людей, в руках которых была действительная сила, солдаты, которые стреляли, везли провиант и пушки, надо было, чтобы они согласились исполнить эту волю единичных и слабых людей и были приведены к этому бесчисленным количеством сложных, разнообразных причин.
Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объяснить эти явления в истории, тем они становятся для нас неразумнее и непонятнее.
Каждый человек живет для себя, пользуется свободой для достижения своих личных целей и чувствует всем существом своим, что он может сейчас сделать или не сделать такое то действие; но как скоро он сделает его, так действие это, совершенное в известный момент времени, становится невозвратимым и делается достоянием истории, в которой оно имеет не свободное, а предопределенное значение.
Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы.
Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и действие его, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение. Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка.
«Сердце царево в руце божьей».
Царь – есть раб истории.
История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя как орудием для своих целей.
Наполеон, несмотря на то, что ему более чем когда нибудь, теперь, в 1812 году, казалось, что от него зависело verser или не verser le sang de ses peuples [проливать или не проливать кровь своих народов] (как в последнем письме писал ему Александр), никогда более как теперь не подлежал тем неизбежным законам, которые заставляли его (действуя в отношении себя, как ему казалось, по своему произволу) делать для общего дела, для истории то, что должно было совершиться.
Люди Запада двигались на Восток для того, чтобы убивать друг друга. И по закону совпадения причин подделались сами собою и совпали с этим событием тысячи мелких причин для этого движения и для войны: укоры за несоблюдение континентальной системы, и герцог Ольденбургский, и движение войск в Пруссию, предпринятое (как казалось Наполеону) для того только, чтобы достигнуть вооруженного мира, и любовь и привычка французского императора к войне, совпавшая с расположением его народа, увлечение грандиозностью приготовлений, и расходы по приготовлению, и потребность приобретения таких выгод, которые бы окупили эти расходы, и одурманившие почести в Дрездене, и дипломатические переговоры, которые, по взгляду современников, были ведены с искренним желанием достижения мира и которые только уязвляли самолюбие той и другой стороны, и миллионы миллионов других причин, подделавшихся под имеющее совершиться событие, совпавших с ним.
Когда созрело яблоко и падает, – отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле, оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, что тяжелеет, что ветер трясет его, оттого ли, что стоящему внизу мальчику хочется съесть его?
Ничто не причина. Все это только совпадение тех условий, при которых совершается всякое жизненное, органическое, стихийное событие. И тот ботаник, который найдет, что яблоко падает оттого, что клетчатка разлагается и тому подобное, будет так же прав, и так же не прав, как и тот ребенок, стоящий внизу, который скажет, что яблоко упало оттого, что ему хотелось съесть его и что он молился об этом. Так же прав и не прав будет тот, кто скажет, что Наполеон пошел в Москву потому, что он захотел этого, и оттого погиб, что Александр захотел его погибели: как прав и не прав будет тот, кто скажет, что завалившаяся в миллион пудов подкопанная гора упала оттого, что последний работник ударил под нее последний раз киркою. В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименований событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самым событием.
Каждое действие их, кажущееся им произвольным для самих себя, в историческом смысле непроизвольно, а находится в связи со всем ходом истории и определено предвечно.


29 го мая Наполеон выехал из Дрездена, где он пробыл три недели, окруженный двором, составленным из принцев, герцогов, королей и даже одного императора. Наполеон перед отъездом обласкал принцев, королей и императора, которые того заслуживали, побранил королей и принцев, которыми он был не вполне доволен, одарил своими собственными, то есть взятыми у других королей, жемчугами и бриллиантами императрицу австрийскую и, нежно обняв императрицу Марию Луизу, как говорит его историк, оставил ее огорченною разлукой, которую она – эта Мария Луиза, считавшаяся его супругой, несмотря на то, что в Париже оставалась другая супруга, – казалось, не в силах была перенести. Несмотря на то, что дипломаты еще твердо верили в возможность мира и усердно работали с этой целью, несмотря на то, что император Наполеон сам писал письмо императору Александру, называя его Monsieur mon frere [Государь брат мой] и искренно уверяя, что он не желает войны и что всегда будет любить и уважать его, – он ехал к армии и отдавал на каждой станции новые приказания, имевшие целью торопить движение армии от запада к востоку. Он ехал в дорожной карете, запряженной шестериком, окруженный пажами, адъютантами и конвоем, по тракту на Позен, Торн, Данциг и Кенигсберг. В каждом из этих городов тысячи людей с трепетом и восторгом встречали его.
Армия подвигалась с запада на восток, и переменные шестерни несли его туда же. 10 го июня он догнал армию и ночевал в Вильковисском лесу, в приготовленной для него квартире, в имении польского графа.
На другой день Наполеон, обогнав армию, в коляске подъехал к Неману и, с тем чтобы осмотреть местность переправы, переоделся в польский мундир и выехал на берег.
Увидав на той стороне казаков (les Cosaques) и расстилавшиеся степи (les Steppes), в середине которых была Moscou la ville sainte, [Москва, священный город,] столица того, подобного Скифскому, государства, куда ходил Александр Македонский, – Наполеон, неожиданно для всех и противно как стратегическим, так и дипломатическим соображениям, приказал наступление, и на другой день войска его стали переходить Неман.
12 го числа рано утром он вышел из палатки, раскинутой в этот день на крутом левом берегу Немана, и смотрел в зрительную трубу на выплывающие из Вильковисского леса потоки своих войск, разливающихся по трем мостам, наведенным на Немане. Войска знали о присутствии императора, искали его глазами, и, когда находили на горе перед палаткой отделившуюся от свиты фигуру в сюртуке и шляпе, они кидали вверх шапки, кричали: «Vive l'Empereur! [Да здравствует император!] – и одни за другими, не истощаясь, вытекали, всё вытекали из огромного, скрывавшего их доселе леса и, расстрояясь, по трем мостам переходили на ту сторону.
– On fera du chemin cette fois ci. Oh! quand il s'en mele lui meme ca chauffe… Nom de Dieu… Le voila!.. Vive l'Empereur! Les voila donc les Steppes de l'Asie! Vilain pays tout de meme. Au revoir, Beauche; je te reserve le plus beau palais de Moscou. Au revoir! Bonne chance… L'as tu vu, l'Empereur? Vive l'Empereur!.. preur! Si on me fait gouverneur aux Indes, Gerard, je te fais ministre du Cachemire, c'est arrete. Vive l'Empereur! Vive! vive! vive! Les gredins de Cosaques, comme ils filent. Vive l'Empereur! Le voila! Le vois tu? Je l'ai vu deux fois comme jete vois. Le petit caporal… Je l'ai vu donner la croix a l'un des vieux… Vive l'Empereur!.. [Теперь походим! О! как он сам возьмется, дело закипит. Ей богу… Вот он… Ура, император! Так вот они, азиатские степи… Однако скверная страна. До свиданья, Боше. Я тебе оставлю лучший дворец в Москве. До свиданья, желаю успеха. Видел императора? Ура! Ежели меня сделают губернатором в Индии, я тебя сделаю министром Кашмира… Ура! Император вот он! Видишь его? Я его два раза как тебя видел. Маленький капрал… Я видел, как он навесил крест одному из стариков… Ура, император!] – говорили голоса старых и молодых людей, самых разнообразных характеров и положений в обществе. На всех лицах этих людей было одно общее выражение радости о начале давно ожидаемого похода и восторга и преданности к человеку в сером сюртуке, стоявшему на горе.
13 го июня Наполеону подали небольшую чистокровную арабскую лошадь, и он сел и поехал галопом к одному из мостов через Неман, непрестанно оглушаемый восторженными криками, которые он, очевидно, переносил только потому, что нельзя было запретить им криками этими выражать свою любовь к нему; но крики эти, сопутствующие ему везде, тяготили его и отвлекали его от военной заботы, охватившей его с того времени, как он присоединился к войску. Он проехал по одному из качавшихся на лодках мостов на ту сторону, круто повернул влево и галопом поехал по направлению к Ковно, предшествуемый замиравшими от счастия, восторженными гвардейскими конными егерями, расчищая дорогу по войскам, скакавшим впереди его. Подъехав к широкой реке Вилии, он остановился подле польского уланского полка, стоявшего на берегу.
– Виват! – также восторженно кричали поляки, расстроивая фронт и давя друг друга, для того чтобы увидать его. Наполеон осмотрел реку, слез с лошади и сел на бревно, лежавшее на берегу. По бессловесному знаку ему подали трубу, он положил ее на спину подбежавшего счастливого пажа и стал смотреть на ту сторону. Потом он углубился в рассматриванье листа карты, разложенного между бревнами. Не поднимая головы, он сказал что то, и двое его адъютантов поскакали к польским уланам.
– Что? Что он сказал? – слышалось в рядах польских улан, когда один адъютант подскакал к ним.
Было приказано, отыскав брод, перейти на ту сторону. Польский уланский полковник, красивый старый человек, раскрасневшись и путаясь в словах от волнения, спросил у адъютанта, позволено ли ему будет переплыть с своими уланами реку, не отыскивая брода. Он с очевидным страхом за отказ, как мальчик, который просит позволения сесть на лошадь, просил, чтобы ему позволили переплыть реку в глазах императора. Адъютант сказал, что, вероятно, император не будет недоволен этим излишним усердием.
Как только адъютант сказал это, старый усатый офицер с счастливым лицом и блестящими глазами, подняв кверху саблю, прокричал: «Виват! – и, скомандовав уланам следовать за собой, дал шпоры лошади и подскакал к реке. Он злобно толкнул замявшуюся под собой лошадь и бухнулся в воду, направляясь вглубь к быстрине течения. Сотни уланов поскакали за ним. Было холодно и жутко на середине и на быстрине теченья. Уланы цеплялись друг за друга, сваливались с лошадей, лошади некоторые тонули, тонули и люди, остальные старались плыть кто на седле, кто держась за гриву. Они старались плыть вперед на ту сторону и, несмотря на то, что за полверсты была переправа, гордились тем, что они плывут и тонут в этой реке под взглядами человека, сидевшего на бревне и даже не смотревшего на то, что они делали. Когда вернувшийся адъютант, выбрав удобную минуту, позволил себе обратить внимание императора на преданность поляков к его особе, маленький человек в сером сюртуке встал и, подозвав к себе Бертье, стал ходить с ним взад и вперед по берегу, отдавая ему приказания и изредка недовольно взглядывая на тонувших улан, развлекавших его внимание.
Для него было не ново убеждение в том, что присутствие его на всех концах мира, от Африки до степей Московии, одинаково поражает и повергает людей в безумие самозабвения. Он велел подать себе лошадь и поехал в свою стоянку.
Человек сорок улан потонуло в реке, несмотря на высланные на помощь лодки. Большинство прибилось назад к этому берегу. Полковник и несколько человек переплыли реку и с трудом вылезли на тот берег. Но как только они вылезли в обшлепнувшемся на них, стекающем ручьями мокром платье, они закричали: «Виват!», восторженно глядя на то место, где стоял Наполеон, но где его уже не было, и в ту минуту считали себя счастливыми.
Ввечеру Наполеон между двумя распоряжениями – одно о том, чтобы как можно скорее доставить заготовленные фальшивые русские ассигнации для ввоза в Россию, и другое о том, чтобы расстрелять саксонца, в перехваченном письме которого найдены сведения о распоряжениях по французской армии, – сделал третье распоряжение – о причислении бросившегося без нужды в реку польского полковника к когорте чести (Legion d'honneur), которой Наполеон был главою.
Qnos vult perdere – dementat. [Кого хочет погубить – лишит разума (лат.) ]


Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали и для приготовления к которой император приехал из Петербурга. Общего плана действий не было. Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен быть принят, только еще более усилились после месячного пребывания императора в главной квартире. В трех армиях был в каждой отдельный главнокомандующий, но общего начальника над всеми армиями не было, и император не принимал на себя этого звания.
Чем дольше жил император в Вильне, тем менее и менее готовились к войне, уставши ожидать ее. Все стремления людей, окружавших государя, казалось, были направлены только на то, чтобы заставлять государя, приятно проводя время, забыть о предстоящей войне.
После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее могла быть приятна государю, была приглашена быть хозяйкой бала. Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13 июня был назначен обед, бал, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, загородном доме графа Бенигсена.
В тот самый день, в который Наполеоном был отдан приказ о переходе через Неман и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена – на бале, даваемом генерал адъютантами.
Был веселый, блестящий праздник; знатоки дела говорили, что редко собиралось в одном месте столько красавиц. Графиня Безухова в числе других русских дам, приехавших за государем из Петербурга в Вильну, была на этом бале, затемняя своей тяжелой, так называемой русской красотой утонченных польских дам. Она была замечена, и государь удостоил ее танца.
Борис Друбецкой, en garcon (холостяком), как он говорил, оставив свою жену в Москве, был также на этом бале и, хотя не генерал адъютант, был участником на большую сумму в подписке для бала. Борис теперь был богатый человек, далеко ушедший в почестях, уже не искавший покровительства, а на ровной ноге стоявший с высшими из своих сверстников.
В двенадцать часов ночи еще танцевали. Элен, не имевшая достойного кавалера, сама предложила мазурку Борису. Они сидели в третьей паре. Борис, хладнокровно поглядывая на блестящие обнаженные плечи Элен, выступавшие из темного газового с золотом платья, рассказывал про старых знакомых и вместе с тем, незаметно для самого себя и для других, ни на секунду не переставал наблюдать государя, находившегося в той же зале. Государь не танцевал; он стоял в дверях и останавливал то тех, то других теми ласковыми словами, которые он один только умел говорить.
При начале мазурки Борис видел, что генерал адъютант Балашев, одно из ближайших лиц к государю, подошел к нему и непридворно остановился близко от государя, говорившего с польской дамой. Поговорив с дамой, государь взглянул вопросительно и, видно, поняв, что Балашев поступил так только потому, что на то были важные причины, слегка кивнул даме и обратился к Балашеву. Только что Балашев начал говорить, как удивление выразилось на лице государя. Он взял под руку Балашева и пошел с ним через залу, бессознательно для себя расчищая с обеих сторон сажени на три широкую дорогу сторонившихся перед ним. Борис заметил взволнованное лицо Аракчеева, в то время как государь пошел с Балашевым. Аракчеев, исподлобья глядя на государя и посапывая красным носом, выдвинулся из толпы, как бы ожидая, что государь обратится к нему. (Борис понял, что Аракчеев завидует Балашеву и недоволен тем, что какая то, очевидно, важная, новость не через него передана государю.)