Гамбетта, Леон Мишель

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Леон Гамбетта
Léon Gambetta<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
 

Лео́н Мише́ль Гамбетта́ (фр. Léon Gambetta; 2 апреля 1838, Кагор — 31 декабря 1882, Севр), — французский политический деятель, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881—1882 годах.





Биография

Ранние годы

Детские годы Гамбетта ознаменовались лишь несчастным случаем, вследствие которого он навсегда лишился зрения на один глаз[1].

Образование

Учился он сначала в семинарии соседнего города Монтобана, потом в кагорском лицее; очень рано обратил на себя внимание своими выдающимися способностями.

В Париже в течение трёх лет, проведённых в Ecole de droit, Гамбетта усердно работал, изучая, помимо юридических наук, историю и литературу.

Страстный интерес к политической жизни очень быстро выдвинул его из толпы его современников. Его молодые товарищи охотно признавали его авторитет[1].

Адвокатская карьера

По окончании курса Гамбетта тотчас же записался в число стажёров коллегии адвокатов, и никогда не покидал адвокатского сословия, хотя в действительности его адвокатская деятельность была кратковременна.

В качестве адвоката, ещё даже не окончившего своего адвокатского стажа, Гамбетта выступил защитником по некоторым политическим процессам. Его ораторский талант привлёк внимание если не толпы, то лиц, интересующихся судебными делами[1].

Вместе с тем Гамбетта посещал лекции Сорбонны и Collège de France, изучая политические и административные науки, и проводил дни в Законодательном корпусе, следя за политическими дебатами.

Возвращаясь из нижней палаты законодательного собрания, он набрасывал на бумагу свои впечатления, и его наброски появлялись как корреспонденции из Парижа во французской газете, издававшейся во Франкфурте[1].

Гамбетта — республиканец

Разделяя со многими сверстниками ненависть к империи, Гамбетта не стеснялся развивать в кругу друзей республиканские идеи[2].

Положение, которое он завоевал в студенческом квартале, дало ему возможность энергичной оппозиционной агитации на выборах 1863 года за журналиста Прево-Парадоля.

Энергия и бесстрашие укрепили за ним видное место в либеральной оппозиции. Гамбетта стал часто и успешно выступать защитником по политическим процессам и по делам печати.

Защищая журналистов, открывших подписку на памятник убитого на баррикадах во время бонапартистского переворота (1851) депутата, Гамбетта призвал к ответу правительство Наполеона III:

И вы осмеливаетесь утверждать, что вы спасли общество, тогда как вы занесли над ним вашу преступную руку.

[2]

Имя Гамбетта было у всех на устах. Громкая известность открыла перед арену политической деятельности. Марсель предложил Гамбетта депутатские полномочия взамен своего умершего депутата. Правительство решило отсрочить все дополнительные выборы и таким образом отдалить его вступление на политическую сцену[2].

На всеобщих выборах 1869 года Гамбетта был избран в Законодательный корпус от Марселя и Парижа и быстро завоевал в нём видное положение. Империя переживала критический период. Правительство Наполеона III стремилось сделать пробуждённому общественному мнению несколько уступок. Тяжёлая задача призрачного обновления политического строя Франции возложена была на бывшего республиканца Эмиля Оливье[2].

Демократическая оппозиция не верила в искренность правительства, и Гамбетта явился выразителем бескомпромиссных настроений. В своей речи 5 апреля 1870 года он говорил:

Наступила пора, чтобы империя уступила своё место республике; если она не уступит его добровольно, то «явится кто-то, кто заставит её уступить, и этот кто-то… революция».

Гамбетта, однако, не стремился к насильственному перевороту. Он был сторонником революции, совершаемой избирательным бюллетенем[2].

Теряя почву под ногами, империя искала выход во франко-прусской войне. Усилия Гамбетта и Тьера предотвратить войну остались бесплодными. Тогда Гамбетта во имя спасения Франции голосует за военные кредиты и поддерживает меры, предложенные министрами Наполеона для организации защиты. Однако седанская капитуляция похоронила Вторую империю[2].

Ввиду наступающих немецких полчищ, Гамбетта прилагал усилия для поддержания закона и порядка, полагая, что революционный хаос благоприятен для врага. Он предложил Законодательному корпусу избрать правительство народной обороны, но династические чувства парламентского большинства взяли верх, и призыв Гамбетта не был услышан. Тогда Гамбетта взошёл на трибуну и перед растерявшимся большинством громко произнёс:

Луи Наполеон Бонапарт и его династия навсегда перестали царствовать во Франции.

Час спустя на площади ратуши была провозглашена Республика. Поспешно избранное Правительство народной обороны поручило Гамбетта пост министра внутренних дел. Прежде чем новое правительство успело что-либо предпринять, Париж был окружён и отрезан от страны. Гамбетта на воздушном шаре вылетел из Парижа и через два дня появился в Туре, проникнутый мыслью о спасении своей родины[2]. Франция была полностью дезорганизована, оставшись без армии, без оружия и крепостей. Гамбетта, облечённый диктаторскими полномочиями за месяц организовал оборону.

Собранная им армия в течение четырёх месяцев выдерживала натиск превосходящих германских сил.

Лишь немногие патриоты во главе с Гамбетта предпочитали продолжение войны расчленению Франции. 1 марта 1871 года в Бордо Национальное собрание большинством 516 голосов против 107 приняло унизительный мир. Гамбетта сложил с себя депутатские полномочия и покинул зал заседаний[2].

Гамбетта оставил Францию и провёл несколько месяцев почти на её границе, в испанском городе Сан-Себастиане. Это был страшный период междоусобной войны, вызванной Парижской коммуной.

Гамбетта был вновь избран в Национальное собрание на выборах в июле 1871 года. Он полагал, что только умеренная, сдержанная политика способна привлечь к Республике сельское население Франции и склонить Национальное собрание к окончательному признанию республиканских институтов[2].

Несмотря на прежнее враждебное отношение к нему Тьера, он решительно присоединился к его политической программе. Тьер провозгласил, что власть будет принадлежать той из борющихся партий, которая окажется более мудрой и достойной. Нужно, говорил Гамбетта, чтобы республиканская партия стала наиболее мудрой.

Гамбетта, с одной стороны, сдерживал нетерпеливые порывы республиканцев, с другой — вёл осторожную упорную борьбу с монархическими партиями, не скрывавшими намерения восстановить во Франции монархию. В этой борьбе Гамбетта показал себя искусным парламентским тактиком[2].

Гамбетта добивался осуществления двух новых задач республиканской программы: реформы народного образования и военной реформы. Он говорил:

Народное невежество, это общий источник и деспотизма и демагогии, обманов, влекущих нацию к конечной гибели; а повторение обрушившегося на Францию чужеземного нашествия может быть предупреждено только мощной военной организацией.

Авторитету Гамбетта охотно подчинилось республиканское меньшинство палаты.

Озлобление против него росло, но он не смущался ожесточёнными нападками, объезжал Францию из конца в конец и всюду пропагандировал умеренную, но твёрдую республиканскую линию. Каждые новые частные выборы показывали новые успехи республиканской партии.

Место Тьера, поддерживавшего Гамбетта, занял Мак-Магон, и новое правительство перешло в решительное наступление против республиканцев[2].

Сам граф Шамбор расстроил замыслы своих сторонников, предпочитая скорее отказаться от престола, чем пожертвовать белым знаменем. Монархисты решились затягивать, насколько возможно, неопределённое переходное состояние. Гамбетта, преследуя политику «результатов», склонил свою партию признать за Национальным собранием права Учредительной палаты в надежде, что образуется большинство в пользу окончательного установления республиканской формы правления. Эта политика увенчалась успехом.

31 января 1875 года Национальное собрание большинством в один голос провозгласило Республику, как законную форму правления Франции. Дело не обошлось без уступок. Республиканцы, в значительном большинстве враждебные учреждению второй палаты, согласились на учреждение Сената, защиту которого взял на себя Гамбетта, предсказывая, что он станет «великим советом французских общин». Сознавая, что от исхода выборов в новую палату зависит будущее республики, Гамбетта отдался избирательному движению[2].

Не проходило дня, чтобы он в том или ином городе Франции не разъяснял республиканскую программу. «Балаганным оратором» и «странствующим разносчиком» называли его враги. Да, отвечал он, «я разносчик Республики, и горжусь этим». Победили республиканцы, но монархисты была весьма далеки от окончательной сдачи.

Гамбетта был избран громадным большинством новой палаты в председатели бюджетной комиссии. Пятнадцать речей, посвящённых бюджетам военному, морскому, внутренних дел, иностранных дел, определили направление необходимых реформ. Указав на необходимость введения подоходного налога, Гамбетта крупными штрихами обрисовал финансовую политику, основанную на демократических началах.

Главной опорой монархистов был клерикализм. Далёкий от отождествления клерикализма и религии, Гамбетта не был врагом церкви, он даже был против отделения церкви от государства и отстаивал конкордат. Он требовал только, чтобы церковная кафедра не превращалась в политическую трибуну, чтобы духовные лица одинаково со всеми гражданами подчинялись существующим законам[2].

Но именно с утратой своего политического влияния клерикальная партия не желала мириться. Подчиняясь её влиянию, президент Мак-Магон удалил (16 мая 1877 года) умеренно-республиканское правительство Жюля Симона и призвал к власти врагов республики. Правительство отсрочило на месяц заседания палаты, что послужило прологом роспуска республиканской палаты, избранной всего год назад. Прежний административный персонал был заменён новым, из людей, во времена Империи не стеснявшихся законами и целой системой злоупотреблений доставлявших торжество кандидатам власти[2].

По инициативе Гамбетта республиканская партия обратилась к населению с манифестом, подписанным 368 депутатами и приглашавшим население, сохраняя порядок, протестовать избирательными бюллетенями против покушения на свободу и Республику. «Сила должна преклониться перед правом» — с этим лозунгом Гамбетта объезжал Францию, заявляя, что республиканское большинство вернётся в палату нетронутым, несмотря на все злоупотребления правительства. В ответ на прямое вмешательство в избирательную борьбу маршала Мак-Макона, выразившего решимость не отступать ни перед чем для «водворения порядка», Гамбетта произнес речь в Лилле:

Когда Франция возвысит свой державный голос, верьте мне, нужно будет или подчиниться, или уйти.

Правительство сочло, что сжатая формула Гамбетта «se soumettre ou se démettre» нанесла ему смертельную рану. Гамбетта привлекли к суду и присудили к трём месяцам тюрьмы и штрафу в 2000 франков, но его популярность только возросла. Приговор этот не был приведён в исполнение. Выборы 14 октября 1877 года оправдали лозунг Гамбетта: право подавляет силу[2].

Президенту пришлось «подчиниться» народной воле. Строгое применение парламентаризма требовало бы, чтобы после возвращения республиканского большинства президент поручил Гамбетта формирование кабинета. В одной из своих речей Гамбетта изложил свою политическую программу. Это была программа человека, сознающего, что мерное и ровное движение вперёд плодотворнее опасных и ненадёжных скачков в неизвестное.

Реформа народного образования, военная реформа, урегулирование отношений между церковью и государством, реформа судебная, реформа законодательства, касающегося ассоциаций, рабочих союзов, реформа финансовая, меры, направленные к обеспечению рабочих на случай болезни, старости, несчастных случаев — эта программа вызвала нарекания за «излишнюю умеренность» и обвинения в «оппортунизме». Он восставал против утопий тех, кто «верует в панацею», способную в 24 часа облагодетельствовать человечество. Разрешение социального вопроса, или, как он выражался, «целого ряда социальных задач», может быть достигнуто лишь постепенным разрешением одной задачи за другой, «а не какой-то единой формулой». Умеренным было и его отношение к внешней политике[3].

Идея реванша никогда его не покидала, но борьба с Германией за возврат Эльзаса и Лотарингии рисовалась ему в относительно далёком будущем, когда Франция воспрянет и окрепнет. До тех пор он рекомендовал не произносить вызывающих слов, никогда не говорить о победителе, но «постоянно думать о нём». Как ни сдержанна была его программа, обращение к Гамбетта означало для Президента, что монархические надежды похоронены навсегда. Мак-Магон предпочёл обратиться к Дюфору, и тем создал для Гамбетта невозможное положение. Гамбетта играл слишком видную роль, чтобы правительство во всех серьёзных вопросах не интересовалось его мнением и не обращалось к нему за советом[3].

Этого было достаточно, чтобы его враги стали обвинять его в «закулисной власти» не соединённой с ответственностью. К враждебным ему монархистам присоединились радикальные республиканцы. Ложное положение Гамбетта, должно было, по-видимому, прекратиться, когда Мак-Магон решился, наконец, уйти (1879). Кандидатура Гамбетта на президентский пост представлялась естественной. Но во избежание раздоров в республиканском лагере, Гамбетта указал на Жюля Греви как на кандидата, на котором могут сойтись все республиканцы. Гамбетта стал «великим избирателем» Греви, и тот занял пост Президента. Все были уверены, что новый Президент Республики тут же назначит Гамбетта премьером, но Греви, по-видимому, думал иначе[3].

Палата депутатов большинством 314 голосов из 405 избрала его тогда своим председателем. Как ни почётна была эта роль, она не устраняла его аномального положения. Враждебные толки о «закулисном правительстве» Гамбетта усиливались и компрометировали как его, так и новых министров. В заявлениях Гамбетта, что он никогда не отказывался от ответственности, сопряжённой с постом главы правительства, и примет её, как только она ему будет предложена, усматривали одно лишь лицемерие[3].

Занимая пост президента палаты, Гамбетта по-прежнему оставался вождём республиканского большинства, голос которого имел наибольший вес при разрешении самых важных вопросов. Ему волей-неволей часто приходилось покидать председательское кресло, вмешиваться в дебаты, и его мнение в большинстве случаев оказывалось решающим. Возвращение палаты из Версаля в Париж и амнистия, покрывшая забвением дела Коммуны, были проведены главным образом благодаря влиянию Гамбетта[3].

Зато росла и клевета против него. Гамбетта был горячим сторонником выборов по спискам, а не по округам, считая, что только выборы по спискам способны образовать палату, которая будет на высоте задачи возрождения Франции. Один из его друзей, Барду, внёс проект закона о замене выборов по округам системой выборов по спискам. Тотчас же поднялась искусственная буря, и начал распространяться слух, что Гамбетта стремится изменить выборную систему с целью достижения собственной диктатуры[3].

Проект закона об изменении выборной системы был отвергнут сенатом. Новые выборы в августе 1881 года, ввели в палату депутатов значительное республиканское большинство, но не сплочённое и не расположенное к демократическим реформам, входивших в программу Гамбетта. Большинство это скоро, при обсуждении тунисских дел, обнаружило свою разрозненность, и потребовалось вмешательство Гамбетта, чтобы завершить дебаты. Палата приняла его предложение перейти к очередным делам, выражавшее решимость соблюдать договор, подписанный именем французской нации[3][уточнить].

На другой день, 14 ноября 1881 года, правительство Жюля Ферри ушло в отставку, и президент Греви поручил Гамбетта сформировать новый кабинет министров. Сразу появилась легенда об образовании «великого правительства» из бывших председателей совета министров с Гамбетта во главе. Легенду эту сочувственно приняло общественное мнение и Гамбетта должен был уступить его натиску[3].

Попытка «великого правительства» не удалась и потому, что многие из бывших председателей правительства не разделяли всех взглядов Гамбетта на необходимые реформы. Тогда он образовал правительство, тесно сплочённое, однородное, твёрдо решившееся провести в жизнь политическую программу Гамбетта. Самым жгучим вопросом был вопрос о пересмотре конституции. Гамбетта требовал, чтобы пределы пересмотра конституции были точно определены, чтобы между палатой и сенатом состоялось предварительное соглашение относительно тех вопросов, которые будут подлежать решению. Вместе с тем он потребовал, чтобы в число этих вопросов был включён и вопрос об изменении системы выборов[3].

Партия монархическая, партия крайне радикальная, партия Елисейского дворца, или, иначе, Президента республики, не относившегося дружелюбно к Гамбетта, сложились в оппозиционную группу, воодушевлённую желанием поколебать его влияние и свергнуть его правительство.

Эта цель была достигнута и меньше чем через три месяца (26 января 1882) Гамбетта уступил власть своему сотруднику по делу народной обороны — Фрейсине. Гамбетта покинул власть без озлобления и горечи.

Он твёрдо верил, что наступят лучшие условия для осуществления его программы. Избранный тотчас же председателем комиссии по военной реформе, он вернулся к парламентской работе, а также к созданной им ещё в начальный, острый период борьбы с монархической коалицией газете «Французская республика», руководство которой он никогда не покидал. Он не стал врагом нового кабинета, а напротив, поддерживал его, своим поколебленным, но не утраченным после крушения его эфемерного правительства, авторитетом[3].

Неудачи нового кабинета во внешней политике[какие?], шаткость и неопределённость во внутренней опять увеличили обаяние Гамбетта. Каждый день, особенно в провинции, выражали надежду, что он снова возьмёт в руки бразды правления. Этим надежды не сбылись. Пистолетный выстрел, сделанный вероятно по неосторожности самим Гамбетта, причинил 31 декабря 1882 года тяжёлое ранение и смерть человеку, прочно связавшему своё имя с историей третьей Французской республики[4].

Память

  • Именем Гамбетта названа станция парижского метрополитена (линии 3 и 3bis).
  • В 1901 году был спущен на воду крейсер «Леон Гамбетта», первый из крейсеров этой серии.
  • В Сайгоне была установлена статуя Гамбетта и имелась улица Гамбетта.
  • В честь Гамбетта названы центральный бульвар Ниццы и площадь в Кавайоне.

Публикации

Собрание журнальных работ, речей и депеш Гамбетта изданы Рейнаком под заглавием: «Discours et plaidoyers politiques» (1880-84) и «Depeches» (1886).

Галерея

Библиография

  • Lannelongue, Blessure et maladie de M. Gambetta, Paris, G. Masson, 1883 [lire en ligne]
  • Lettres de Gambetta, recueillies et annotées par Daniel Halévy et Émile Pillias, Grasset, Paris, 1938
  • Discours et plaidoyers politiques de M. Gambetta, édités par Joseph Reinach, Charpentier, Paris, 1881—1885, 11 volumes.
  • Francis Laur, Le Coeur de Gambetta, Paris, 1907.
  • Pierre Barral, Les Fondateurs de la IIIe République, Paris, Armand Colin, 1968
  • Jacques Chastenet, Gambetta, Paris, 1968
  • André Beauguitte, Le Tiroir secret, Presse-Diffusion, 1968, 260 p. (Lettres de Léonie à Gambetta)
  • John Patrick Tuer Bury, Gambetta’s Final Years. The Era of Difficulties, 1877—1882, Longman, Londres, 1982.
  • Jean-Philippe Dumas, Gambetta, le commis-voyageur de la République, Belin, Paris, 2011.
  • Jérôme Grévy, La République des opportunistes, Perrin, Paris, 1998.
  • Éric Bonhomme, La République improvisée. L’exercice du pouvoir sous la Défense nationale (4 septembre 1870-8 février 1871), Talence, Eurédit 2000, 532 p.
  • Dimitri Casali et Liesel Schiffer, Ces immigrés qui ont fait la France, éd. Aubanel, Paris, 2007, 223 p. (ISBN 270060511X et 978-2700605112)
  • Benoît Yvert (dir.), Premiers ministres et présidents du Conseil. Histoire et dictionnaire raisonné des chefs du gouvernement en France (1815—2007), Paris, Perrin, 2007, 916 p.
  • Pierre Barral, Léon Gambetta. Tribun et stratège de la République (1838—1882), Toulouse, Privat, 2008, 314 p.
  • Jean-Marie Mayeur, Gambetta, la patrie et la république, Paris, Fayard, 2008, 568 p.
  • François Broche, La IIIème République de Thiers à Casimir-Perrier (1870—1895), Pygmalion, 2001
  • Susan Foley, " J’avais tant besoin d’être aimée … par correspondance : les discours de l’amour dans la correspondance de Léonie Léon et Léon Gambetta, 1872—1882 ", dans Clio, no 24, 2006 [texte intégral]

Напишите отзыв о статье "Гамбетта, Леон Мишель"

Примечания

  1. 1 2 3 4 Jacques Chastenet, Gambetta, Paris, 1968
  2. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 Discours et plaidoyers politiques de M. Gambetta. // édités par Joseph Reinach. — P.: Charpentier, 1881—1885.
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Pierre Barral. Les Fondateurs de la IIIe République. — P.: Armand Colin, 1968.
  4. John Patrick Tuer Bury. Gambetta’s Final Years. The Era of Difficulties, 1877—1882. — L.: Longman, 1982.

Ссылки

Отрывок, характеризующий Гамбетта, Леон Мишель

Утро было теплое и серое. Княжна Марья остановилась на крыльце, не переставая ужасаться перед своей душевной мерзостью и стараясь привести в порядок свои мысли, прежде чем войти к нему.
Доктор сошел с лестницы и подошел к ней.
– Ему получше нынче, – сказал доктор. – Я вас искал. Можно кое что понять из того, что он говорит, голова посвежее. Пойдемте. Он зовет вас…
Сердце княжны Марьи так сильно забилось при этом известии, что она, побледнев, прислонилась к двери, чтобы не упасть. Увидать его, говорить с ним, подпасть под его взгляд теперь, когда вся душа княжны Марьи была переполнена этих страшных преступных искушений, – было мучительно радостно и ужасно.
– Пойдемте, – сказал доктор.
Княжна Марья вошла к отцу и подошла к кровати. Он лежал высоко на спине, с своими маленькими, костлявыми, покрытыми лиловыми узловатыми жилками ручками на одеяле, с уставленным прямо левым глазом и с скосившимся правым глазом, с неподвижными бровями и губами. Он весь был такой худенький, маленький и жалкий. Лицо его, казалось, ссохлось или растаяло, измельчало чертами. Княжна Марья подошла и поцеловала его руку. Левая рука сжала ее руку так, что видно было, что он уже давно ждал ее. Он задергал ее руку, и брови и губы его сердито зашевелились.
Она испуганно глядела на него, стараясь угадать, чего он хотел от нее. Когда она, переменя положение, подвинулась, так что левый глаз видел ее лицо, он успокоился, на несколько секунд не спуская с нее глаза. Потом губы и язык его зашевелились, послышались звуки, и он стал говорить, робко и умоляюще глядя на нее, видимо, боясь, что она не поймет его.
Княжна Марья, напрягая все силы внимания, смотрела на него. Комический труд, с которым он ворочал языком, заставлял княжну Марью опускать глаза и с трудом подавлять поднимавшиеся в ее горле рыдания. Он сказал что то, по нескольку раз повторяя свои слова. Княжна Марья не могла понять их; но она старалась угадать то, что он говорил, и повторяла вопросительно сказанные им слона.
– Гага – бои… бои… – повторил он несколько раз. Никак нельзя было понять этих слов. Доктор думал, что он угадал, и, повторяя его слова, спросил: княжна боится? Он отрицательно покачал головой и опять повторил то же…
– Душа, душа болит, – разгадала и сказала княжна Марья. Он утвердительно замычал, взял ее руку и стал прижимать ее к различным местам своей груди, как будто отыскивая настоящее для нее место.
– Все мысли! об тебе… мысли, – потом выговорил он гораздо лучше и понятнее, чем прежде, теперь, когда он был уверен, что его понимают. Княжна Марья прижалась головой к его руке, стараясь скрыть свои рыдания и слезы.
Он рукой двигал по ее волосам.
– Я тебя звал всю ночь… – выговорил он.
– Ежели бы я знала… – сквозь слезы сказала она. – Я боялась войти.
Он пожал ее руку.
– Не спала ты?
– Нет, я не спала, – сказала княжна Марья, отрицательно покачав головой. Невольно подчиняясь отцу, она теперь так же, как он говорил, старалась говорить больше знаками и как будто тоже с трудом ворочая язык.
– Душенька… – или – дружок… – Княжна Марья не могла разобрать; но, наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил. – Зачем не пришла?
«А я желала, желала его смерти! – думала княжна Марья. Он помолчал.
– Спасибо тебе… дочь, дружок… за все, за все… прости… спасибо… прости… спасибо!.. – И слезы текли из его глаз. – Позовите Андрюшу, – вдруг сказал он, и что то детски робкое и недоверчивое выразилось в его лице при этом спросе. Он как будто сам знал, что спрос его не имеет смысла. Так, по крайней мере, показалось княжне Марье.
– Я от него получила письмо, – отвечала княжна Марья.
Он с удивлением и робостью смотрел на нее.
– Где же он?
– Он в армии, mon pere, в Смоленске.
Он долго молчал, закрыв глаза; потом утвердительно, как бы в ответ на свои сомнения и в подтверждение того, что он теперь все понял и вспомнил, кивнул головой и открыл глаза.
– Да, – сказал он явственно и тихо. – Погибла Россия! Погубили! – И он опять зарыдал, и слезы потекли у него из глаз. Княжна Марья не могла более удерживаться и плакала тоже, глядя на его лицо.
Он опять закрыл глаза. Рыдания его прекратились. Он сделал знак рукой к глазам; и Тихон, поняв его, отер ему слезы.
Потом он открыл глаза и сказал что то, чего долго никто не мог понять и, наконец, понял и передал один Тихон. Княжна Марья отыскивала смысл его слов в том настроении, в котором он говорил за минуту перед этим. То она думала, что он говорит о России, то о князе Андрее, то о ней, о внуке, то о своей смерти. И от этого она не могла угадать его слов.
– Надень твое белое платье, я люблю его, – говорил он.
Поняв эти слова, княжна Марья зарыдала еще громче, и доктор, взяв ее под руку, вывел ее из комнаты на террасу, уговаривая ее успокоиться и заняться приготовлениями к отъезду. После того как княжна Марья вышла от князя, он опять заговорил о сыне, о войне, о государе, задергал сердито бровями, стал возвышать хриплый голос, и с ним сделался второй и последний удар.
Княжна Марья остановилась на террасе. День разгулялся, было солнечно и жарко. Она не могла ничего понимать, ни о чем думать и ничего чувствовать, кроме своей страстной любви к отцу, любви, которой, ей казалось, она не знала до этой минуты. Она выбежала в сад и, рыдая, побежала вниз к пруду по молодым, засаженным князем Андреем, липовым дорожкам.
– Да… я… я… я. Я желала его смерти. Да, я желала, чтобы скорее кончилось… Я хотела успокоиться… А что ж будет со мной? На что мне спокойствие, когда его не будет, – бормотала вслух княжна Марья, быстрыми шагами ходя по саду и руками давя грудь, из которой судорожно вырывались рыдания. Обойдя по саду круг, который привел ее опять к дому, она увидала идущих к ней навстречу m lle Bourienne (которая оставалась в Богучарове и не хотела оттуда уехать) и незнакомого мужчину. Это был предводитель уезда, сам приехавший к княжне с тем, чтобы представить ей всю необходимость скорого отъезда. Княжна Марья слушала и не понимала его; она ввела его в дом, предложила ему завтракать и села с ним. Потом, извинившись перед предводителем, она подошла к двери старого князя. Доктор с встревоженным лицом вышел к ней и сказал, что нельзя.
– Идите, княжна, идите, идите!
Княжна Марья пошла опять в сад и под горой у пруда, в том месте, где никто не мог видеть, села на траву. Она не знала, как долго она пробыла там. Чьи то бегущие женские шаги по дорожке заставили ее очнуться. Она поднялась и увидала, что Дуняша, ее горничная, очевидно, бежавшая за нею, вдруг, как бы испугавшись вида своей барышни, остановилась.
– Пожалуйте, княжна… князь… – сказала Дуняша сорвавшимся голосом.
– Сейчас, иду, иду, – поспешно заговорила княжна, не давая времени Дуняше договорить ей то, что она имела сказать, и, стараясь не видеть Дуняши, побежала к дому.
– Княжна, воля божья совершается, вы должны быть на все готовы, – сказал предводитель, встречая ее у входной двери.
– Оставьте меня. Это неправда! – злобно крикнула она на него. Доктор хотел остановить ее. Она оттолкнула его и подбежала к двери. «И к чему эти люди с испуганными лицами останавливают меня? Мне никого не нужно! И что они тут делают? – Она отворила дверь, и яркий дневной свет в этой прежде полутемной комнате ужаснул ее. В комнате были женщины и няня. Они все отстранились от кровати, давая ей дорогу. Он лежал все так же на кровати; но строгий вид его спокойного лица остановил княжну Марью на пороге комнаты.
«Нет, он не умер, это не может быть! – сказала себе княжна Марья, подошла к нему и, преодолевая ужас, охвативший ее, прижала к щеке его свои губы. Но она тотчас же отстранилась от него. Мгновенно вся сила нежности к нему, которую она чувствовала в себе, исчезла и заменилась чувством ужаса к тому, что было перед нею. «Нет, нет его больше! Его нет, а есть тут же, на том же месте, где был он, что то чуждое и враждебное, какая то страшная, ужасающая и отталкивающая тайна… – И, закрыв лицо руками, княжна Марья упала на руки доктора, поддержавшего ее.
В присутствии Тихона и доктора женщины обмыли то, что был он, повязали платком голову, чтобы не закостенел открытый рот, и связали другим платком расходившиеся ноги. Потом они одели в мундир с орденами и положили на стол маленькое ссохшееся тело. Бог знает, кто и когда позаботился об этом, но все сделалось как бы само собой. К ночи кругом гроба горели свечи, на гробу был покров, на полу был посыпан можжевельник, под мертвую ссохшуюся голову была положена печатная молитва, а в углу сидел дьячок, читая псалтырь.
Как лошади шарахаются, толпятся и фыркают над мертвой лошадью, так в гостиной вокруг гроба толпился народ чужой и свой – предводитель, и староста, и бабы, и все с остановившимися испуганными глазами, крестились и кланялись, и целовали холодную и закоченевшую руку старого князя.


Богучарово было всегда, до поселения в нем князя Андрея, заглазное именье, и мужики богучаровские имели совсем другой характер от лысогорских. Они отличались от них и говором, и одеждой, и нравами. Они назывались степными. Старый князь хвалил их за их сносливость в работе, когда они приезжали подсоблять уборке в Лысых Горах или копать пруды и канавы, но не любил их за их дикость.
Последнее пребывание в Богучарове князя Андрея, с его нововведениями – больницами, школами и облегчением оброка, – не смягчило их нравов, а, напротив, усилило в них те черты характера, которые старый князь называл дикостью. Между ними всегда ходили какие нибудь неясные толки, то о перечислении их всех в казаки, то о новой вере, в которую их обратят, то о царских листах каких то, то о присяге Павлу Петровичу в 1797 году (про которую говорили, что тогда еще воля выходила, да господа отняли), то об имеющем через семь лет воцариться Петре Феодоровиче, при котором все будет вольно и так будет просто, что ничего не будет. Слухи о войне в Бонапарте и его нашествии соединились для них с такими же неясными представлениями об антихристе, конце света и чистой воле.
В окрестности Богучарова были всё большие села, казенные и оброчные помещичьи. Живущих в этой местности помещиков было очень мало; очень мало было также дворовых и грамотных, и в жизни крестьян этой местности были заметнее и сильнее, чем в других, те таинственные струи народной русской жизни, причины и значение которых бывают необъяснимы для современников. Одно из таких явлений было проявившееся лет двадцать тому назад движение между крестьянами этой местности к переселению на какие то теплые реки. Сотни крестьян, в том числе и богучаровские, стали вдруг распродавать свой скот и уезжать с семействами куда то на юго восток. Как птицы летят куда то за моря, стремились эти люди с женами и детьми туда, на юго восток, где никто из них не был. Они поднимались караванами, поодиночке выкупались, бежали, и ехали, и шли туда, на теплые реки. Многие были наказаны, сосланы в Сибирь, многие с холода и голода умерли по дороге, многие вернулись сами, и движение затихло само собой так же, как оно и началось без очевидной причины. Но подводные струи не переставали течь в этом народе и собирались для какой то новой силы, имеющей проявиться так же странно, неожиданно и вместе с тем просто, естественно и сильно. Теперь, в 1812 м году, для человека, близко жившего с народом, заметно было, что эти подводные струи производили сильную работу и были близки к проявлению.
Алпатыч, приехав в Богучарово несколько времени перед кончиной старого князя, заметил, что между народом происходило волнение и что, противно тому, что происходило в полосе Лысых Гор на шестидесятиверстном радиусе, где все крестьяне уходили (предоставляя казакам разорять свои деревни), в полосе степной, в богучаровской, крестьяне, как слышно было, имели сношения с французами, получали какие то бумаги, ходившие между ними, и оставались на местах. Он знал через преданных ему дворовых людей, что ездивший на днях с казенной подводой мужик Карп, имевший большое влияние на мир, возвратился с известием, что казаки разоряют деревни, из которых выходят жители, но что французы их не трогают. Он знал, что другой мужик вчера привез даже из села Вислоухова – где стояли французы – бумагу от генерала французского, в которой жителям объявлялось, что им не будет сделано никакого вреда и за все, что у них возьмут, заплатят, если они останутся. В доказательство того мужик привез из Вислоухова сто рублей ассигнациями (он не знал, что они были фальшивые), выданные ему вперед за сено.
Наконец, важнее всего, Алпатыч знал, что в тот самый день, как он приказал старосте собрать подводы для вывоза обоза княжны из Богучарова, поутру была на деревне сходка, на которой положено было не вывозиться и ждать. А между тем время не терпело. Предводитель, в день смерти князя, 15 го августа, настаивал у княжны Марьи на том, чтобы она уехала в тот же день, так как становилось опасно. Он говорил, что после 16 го он не отвечает ни за что. В день же смерти князя он уехал вечером, но обещал приехать на похороны на другой день. Но на другой день он не мог приехать, так как, по полученным им самим известиям, французы неожиданно подвинулись, и он только успел увезти из своего имения свое семейство и все ценное.
Лет тридцать Богучаровым управлял староста Дрон, которого старый князь звал Дронушкой.
Дрон был один из тех крепких физически и нравственно мужиков, которые, как только войдут в года, обрастут бородой, так, не изменяясь, живут до шестидесяти – семидесяти лет, без одного седого волоса или недостатка зуба, такие же прямые и сильные в шестьдесят лет, как и в тридцать.
Дрон, вскоре после переселения на теплые реки, в котором он участвовал, как и другие, был сделан старостой бурмистром в Богучарове и с тех пор двадцать три года безупречно пробыл в этой должности. Мужики боялись его больше, чем барина. Господа, и старый князь, и молодой, и управляющий, уважали его и в шутку называли министром. Во все время своей службы Дрон нн разу не был ни пьян, ни болен; никогда, ни после бессонных ночей, ни после каких бы то ни было трудов, не выказывал ни малейшей усталости и, не зная грамоте, никогда не забывал ни одного счета денег и пудов муки по огромным обозам, которые он продавал, и ни одной копны ужи на хлеба на каждой десятине богучаровских полей.
Этого то Дрона Алпатыч, приехавший из разоренных Лысых Гор, призвал к себе в день похорон князя и приказал ему приготовить двенадцать лошадей под экипажи княжны и восемнадцать подвод под обоз, который должен был быть поднят из Богучарова. Хотя мужики и были оброчные, исполнение приказания этого не могло встретить затруднения, по мнению Алпатыча, так как в Богучарове было двести тридцать тягол и мужики были зажиточные. Но староста Дрон, выслушав приказание, молча опустил глаза. Алпатыч назвал ему мужиков, которых он знал и с которых он приказывал взять подводы.
Дрон отвечал, что лошади у этих мужиков в извозе. Алпатыч назвал других мужиков, и у тех лошадей не было, по словам Дрона, одни были под казенными подводами, другие бессильны, у третьих подохли лошади от бескормицы. Лошадей, по мнению Дрона, нельзя было собрать не только под обоз, но и под экипажи.
Алпатыч внимательно посмотрел на Дрона и нахмурился. Как Дрон был образцовым старостой мужиком, так и Алпатыч недаром управлял двадцать лет имениями князя и был образцовым управляющим. Он в высшей степени способен был понимать чутьем потребности и инстинкты народа, с которым имел дело, и потому он был превосходным управляющим. Взглянув на Дрона, он тотчас понял, что ответы Дрона не были выражением мысли Дрона, но выражением того общего настроения богучаровского мира, которым староста уже был захвачен. Но вместе с тем он знал, что нажившийся и ненавидимый миром Дрон должен был колебаться между двумя лагерями – господским и крестьянским. Это колебание он заметил в его взгляде, и потому Алпатыч, нахмурившись, придвинулся к Дрону.
– Ты, Дронушка, слушай! – сказал он. – Ты мне пустого не говори. Его сиятельство князь Андрей Николаич сами мне приказали, чтобы весь народ отправить и с неприятелем не оставаться, и царский на то приказ есть. А кто останется, тот царю изменник. Слышишь?
– Слушаю, – отвечал Дрон, не поднимая глаз.
Алпатыч не удовлетворился этим ответом.
– Эй, Дрон, худо будет! – сказал Алпатыч, покачав головой.
– Власть ваша! – сказал Дрон печально.
– Эй, Дрон, оставь! – повторил Алпатыч, вынимая руку из за пазухи и торжественным жестом указывая ею на пол под ноги Дрона. – Я не то, что тебя насквозь, я под тобой на три аршина все насквозь вижу, – сказал он, вглядываясь в пол под ноги Дрона.
Дрон смутился, бегло взглянул на Алпатыча и опять опустил глаза.
– Ты вздор то оставь и народу скажи, чтобы собирались из домов идти в Москву и готовили подводы завтра к утру под княжнин обоз, да сам на сходку не ходи. Слышишь?
Дрон вдруг упал в ноги.
– Яков Алпатыч, уволь! Возьми от меня ключи, уволь ради Христа.
– Оставь! – сказал Алпатыч строго. – Под тобой насквозь на три аршина вижу, – повторил он, зная, что его мастерство ходить за пчелами, знание того, когда сеять овес, и то, что он двадцать лет умел угодить старому князю, давно приобрели ему славу колдуна и что способность видеть на три аршина под человеком приписывается колдунам.
Дрон встал и хотел что то сказать, но Алпатыч перебил его:
– Что вы это вздумали? А?.. Что ж вы думаете? А?
– Что мне с народом делать? – сказал Дрон. – Взбуровило совсем. Я и то им говорю…
– То то говорю, – сказал Алпатыч. – Пьют? – коротко спросил он.
– Весь взбуровился, Яков Алпатыч: другую бочку привезли.
– Так ты слушай. Я к исправнику поеду, а ты народу повести, и чтоб они это бросили, и чтоб подводы были.
– Слушаю, – отвечал Дрон.
Больше Яков Алпатыч не настаивал. Он долго управлял народом и знал, что главное средство для того, чтобы люди повиновались, состоит в том, чтобы не показывать им сомнения в том, что они могут не повиноваться. Добившись от Дрона покорного «слушаю с», Яков Алпатыч удовлетворился этим, хотя он не только сомневался, но почти был уверен в том, что подводы без помощи воинской команды не будут доставлены.
И действительно, к вечеру подводы не были собраны. На деревне у кабака была опять сходка, и на сходке положено было угнать лошадей в лес и не выдавать подвод. Ничего не говоря об этом княжне, Алпатыч велел сложить с пришедших из Лысых Гор свою собственную кладь и приготовить этих лошадей под кареты княжны, а сам поехал к начальству.

Х
После похорон отца княжна Марья заперлась в своей комнате и никого не впускала к себе. К двери подошла девушка сказать, что Алпатыч пришел спросить приказания об отъезде. (Это было еще до разговора Алпатыча с Дроном.) Княжна Марья приподнялась с дивана, на котором она лежала, и сквозь затворенную дверь проговорила, что она никуда и никогда не поедет и просит, чтобы ее оставили в покое.
Окна комнаты, в которой лежала княжна Марья, были на запад. Она лежала на диване лицом к стене и, перебирая пальцами пуговицы на кожаной подушке, видела только эту подушку, и неясные мысли ее были сосредоточены на одном: она думала о невозвратимости смерти и о той своей душевной мерзости, которой она не знала до сих пор и которая выказалась во время болезни ее отца. Она хотела, но не смела молиться, не смела в том душевном состоянии, в котором она находилась, обращаться к богу. Она долго лежала в этом положении.
Солнце зашло на другую сторону дома и косыми вечерними лучами в открытые окна осветило комнату и часть сафьянной подушки, на которую смотрела княжна Марья. Ход мыслей ее вдруг приостановился. Она бессознательно приподнялась, оправила волоса, встала и подошла к окну, невольно вдыхая в себя прохладу ясного, но ветреного вечера.
«Да, теперь тебе удобно любоваться вечером! Его уж нет, и никто тебе не помешает», – сказала она себе, и, опустившись на стул, она упала головой на подоконник.
Кто то нежным и тихим голосом назвал ее со стороны сада и поцеловал в голову. Она оглянулась. Это была m lle Bourienne, в черном платье и плерезах. Она тихо подошла к княжне Марье, со вздохом поцеловала ее и тотчас же заплакала. Княжна Марья оглянулась на нее. Все прежние столкновения с нею, ревность к ней, вспомнились княжне Марье; вспомнилось и то, как он последнее время изменился к m lle Bourienne, не мог ее видеть, и, стало быть, как несправедливы были те упреки, которые княжна Марья в душе своей делала ей. «Да и мне ли, мне ли, желавшей его смерти, осуждать кого нибудь! – подумала она.