Гарднер, Джон

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Джон Гарднер
John Champlin Gardner Junior
Дата рождения:

21 июля 1933(1933-07-21)

Место рождения:

Батавия (Нью-Йорк)

Дата смерти:

14 сентября 1982(1982-09-14) (49 лет)

Место смерти:

вблизи Саскуэханны (Пенсильвания)

Гражданство:

США США

Род деятельности:

писатель, переводчик, литературовед

[www.johngardner.org/ johngardner.org]  (англ.)]
[lib.ru/INPROZ/GARDNER_D/ Произведения на сайте Lib.ru]

Джон Чамплин Гарднер (21 июля 1933, Батавия (Нью-Йорк) — 14 сентября 1982, вблизи Саскуэханны, Пенсильвания) — американский писатель. Наиболее известен своим романом «Грендель» — пересказом мифа о Беовульфе.





Биография

Джон Гарднер родился в семье проповедника и учительницы английского языка. С детства он проявлял интерес к литературе и музыке.

В 1951 году Гарднер поступил в частный университет Депо, в программе которого большое внимание уделялось искусству и музыке. Начав обучение как студент-химик, он вскоре переключился на изучение литературы. В 1953 году, женившись, он перешёл из университета Депо в университет Вашингтона в Сент-Луисе, который закончил два года спустя. В 1956 году он получил степень магистра искусств, а в 1958 году — третью степень в Университете Айовы. После этого он преподавал средневековую литературу и основы литературного творчества в ряде колледжей. В 1961 году он опубликовал в соавторстве учебник «Формы художественной литературы» (англ. Forms of Fiction)[1]. В 60-е годы он опубликовал также ряд литературоведческих статей.

В дальнейшем Гарднер продолжал публиковать литературоведческие монографии. В 1974 году вышла его работа, посвящённая Уэйкфилдскому циклу мистерий (англ. The Construction of the Wakefield Cycle), а в 1977 году — о поэзии Чосера (англ. The Poetry of Chaucer). Особый интерес Гарднера вызывал эпос «Беовульф», по которому он провёл ряд семинаров в разных университетах[2].

В середине 1970-х годов у Гарднера был диагностирован рак прямой кишки. К началу 80-х годов он с трудом мог продолжать работу. Несмотря на это, в 1980 году он вторично женился, на коллеге из университета штата Нью-Йорк Лиз Розенберг. Пара перебралась в Саскуэханну, Пенсильвания, где они продолжали работу в филиале университета. В 1982 году они расстались из-за романа между Джоном и писательницей Сьюзен Шрив. Однако за две недели до намеченной свадьбы со Шрив Гарднер погиб в автокатастрофе.

После смерти Гарднера были изданы два написанных им пособия для начинающих писателей: «Искусство литературы» (англ. The Art of Fiction) и «Как стать романистом» (англ. On Becoming a Novelist)[2].

Переводы

В 1965 году в переводе Гарднера на современный английский язык выходит «Собрание сочинений автора Гавейна» (англ. The Complete Works of the Gawain-Poet).

В 1971 году выходит сборник сделанных Гарднером переводов средневековых английских поэм, среди которых «Смерть Артура».

С 1974 года Гарднер занимался изучением эпоса о Гильгамеше, и в 1976 году начал стихотворный перевод этого эпоса, адаптированный для широкой публики. Эта работа была им закончена в 1982 году, незадолго до смерти[1].

Сборник адаптированных для детей классических произведений, «Дракон, дракон и другие сказки» (англ. Dragon, Dragon and Other Tales), был признан в 1975 году «New York Times» «самой выдающейся книгой года».

Художественные произведения

Первые два романа Гарднера, «Воскрешение» (англ. The Resurrection) и «Гибель Агатона» (англ. The Wreckage of Agathone), вызвали больше критических, чем положительных отзывов. Журнал «Time» назвал второй роман, действие которого происходит в древней Спарте, скорее истерическим, чем историческим (англ. more hysterical than historical). Перелом происходит с написанием «Гренделя» (англ. Grendel), пересказывающего сюжет «Беовульфа» с точки зрения чудовища, чьему образу были приданы более человеческие черты. Роман «Грендель» в 1971 году признан одним из лучших литературных произведений года журналами «Time» и «Newsweek»[1].

Благодаря успеху Гренделя, Гарднеру удалось издать более ранний роман «Диалоги с Солнечным» (англ. The Sunlight Dialogues), получивший высокие оценки и державшийся в списке бестселлеров газеты «New York Times» 16 недель[1].

Роман «Октябрьский свет» (англ. October Light, 1976) удостоен премии Национального общества литературных критиков[1].

В 1978 году вышло вызвавшее споры эссе Гарднера «О нравственной литературе» (англ. On Moral Fiction), где он выступил против субъективистских философско-эстетических концепций в современной литературе. По мнению Гарднера, настоящее искусство морально и стремится сделать жизнь лучше, оно противостоит энтропии и хаосу, утверждая концепции добра, правды и красоты — «относительных абсолютных ценностей» (англ. relative absolute values). Литература должна заниматься, утверждает Гарднер, не абстрактными построениями, а с взаимоотношениями живых людей, а современные ему писатели отодвинули человеческий характер и нравственные позиции персонажей на второй план, сосредоточившись на технике словесной игры. При этом романы самого Гарднера отличает постмодернистский, экспериментальный стиль, против которого он выступил в программном эссе[2].

Произведения Гарднера переведены на болгарский, венгерский, монгольский, немецкий, польский, русский, сербский, словацкий, французский, хорватский, чешский, японский языки.

Награды и звания

Научная и литературная деятельность Джона Гарднера принесла ему ряд наград и премий:

На русском языке

  • Гарднер Джон. Никелевая гора. Роман. Королевский гамбит. Повесть. Рассказы. / Пер. с англ. Послесл. Г. Злобина. - М., 1979.
  • Гарднер Дж. Осенний свет. / Пер. с англ. И. Бернштейн. - М., Прогресс, 1981; М., Астрель, 2010.
  • Гарднер Джон Искусство жить: Рассказы. Пер. с англ. Сост. Г. Орехановой. Предисл. Н.Анастасьева. - М.: Известия, 1984.- 256 с. (Библиотека журнала «Иностранная литература»)
  • Гарднер Дж. Жизнь и время Чосера. / Предисл. 3. Гачегиладзе. - М., 1986.
  • Гарднер Дж. Крушение Агатона. Грендель: Романы/ Пер. с англ., предисл., коммеит. II. Махлаюка, С.Слободянюка., СПб., 1995.

Напишите отзыв о статье "Гарднер, Джон"

Литература

  • Венедиктова Т. Д. В поисках человечности (о героях романов Джона Гарднера) // Проблемы американистики 3. М., 1985. С. 280-295.
  • Осипова Э.Ф. Философская проблематика романов Джона Гарднера. //Традиции и взаимодействие в зарубежной литературе XIX-XX вв.. Пермь, 1986.
  • Петрухина М. А. Проблема нравственности в литературе США 70-х годов. (Дж. Гарднер «О нравственной литературе») // Филологические науки. 1986. №3. С. 44-49.
  • Федосенок И. В. Реализм против модернизма: Эстетические и этические взгляды Дж. Гарднера в книге «О нравственной литературе» // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 1984. № 6. С. 20-26.
  • Борышнева Нелли Николаевна. Поэтика романов Джона Гарднера (Роль средневекового компонента в становлении романного мышления) : Дис. ... канд. филол. наук : 10.01.03 : Н. Новгород, 2004 173 c. РГБ ОД, 61:04-10/1030
  • Allan Chavkin, ed (1990). Conversations with John Gardner. University Press of Mississippi. ISBN 0-87805-422-7.
  • Шогенцукова Н.А. Опыт онтологической поэтики. М, 1995 (раздел Джон Гарднер "Королевский гамбит", "Грендель", "В горах самоубийств").

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 [pabook.libraries.psu.edu/palitmap/bios/Gardner__John.html Gardner, John Champlin, Jr.]  (англ.)
  2. 1 2 3 [www.lib.ua-ru.net/diss/cont/92078.html Поэтика романов Джона Гарднера (Роль средневекового компонента в становлении романного мышления)]

Ссылки

  • [www.genesee.edu/gcc/gardner/ John C. Gardner Appreciation Page]  (англ.)

Отрывок, характеризующий Гарднер, Джон

Переговоривши с старшим французским офицером, который вышел к нему из за дома с платком на шпаге и объявил, что они сдаются, Долохов слез с лошади и подошел к неподвижно, с раскинутыми руками, лежавшему Пете.
– Готов, – сказал он, нахмурившись, и пошел в ворота навстречу ехавшему к нему Денисову.
– Убит?! – вскрикнул Денисов, увидав еще издалека то знакомое ему, несомненно безжизненное положение, в котором лежало тело Пети.
– Готов, – повторил Долохов, как будто выговаривание этого слова доставляло ему удовольствие, и быстро пошел к пленным, которых окружили спешившиеся казаки. – Брать не будем! – крикнул он Денисову.
Денисов не отвечал; он подъехал к Пете, слез с лошади и дрожащими руками повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже побледневшее лицо Пети.
«Я привык что нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь», – вспомнилось ему. И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и схватился за него.
В числе отбитых Денисовым и Долоховым русских пленных был Пьер Безухов.


О той партии пленных, в которой был Пьер, во время всего своего движения от Москвы, не было от французского начальства никакого нового распоряжения. Партия эта 22 го октября находилась уже не с теми войсками и обозами, с которыми она вышла из Москвы. Половина обоза с сухарями, который шел за ними первые переходы, была отбита казаками, другая половина уехала вперед; пеших кавалеристов, которые шли впереди, не было ни одного больше; они все исчезли. Артиллерия, которая первые переходы виднелась впереди, заменилась теперь огромным обозом маршала Жюно, конвоируемого вестфальцами. Сзади пленных ехал обоз кавалерийских вещей.
От Вязьмы французские войска, прежде шедшие тремя колоннами, шли теперь одной кучей. Те признаки беспорядка, которые заметил Пьер на первом привале из Москвы, теперь дошли до последней степени.
Дорога, по которой они шли, с обеих сторон была уложена мертвыми лошадьми; оборванные люди, отсталые от разных команд, беспрестанно переменяясь, то присоединялись, то опять отставали от шедшей колонны.
Несколько раз во время похода бывали фальшивые тревоги, и солдаты конвоя поднимали ружья, стреляли и бежали стремглав, давя друг друга, но потом опять собирались и бранили друг друга за напрасный страх.
Эти три сборища, шедшие вместе, – кавалерийское депо, депо пленных и обоз Жюно, – все еще составляли что то отдельное и цельное, хотя и то, и другое, и третье быстро таяло.
В депо, в котором было сто двадцать повозок сначала, теперь оставалось не больше шестидесяти; остальные были отбиты или брошены. Из обоза Жюно тоже было оставлено и отбито несколько повозок. Три повозки были разграблены набежавшими отсталыми солдатами из корпуса Даву. Из разговоров немцев Пьер слышал, что к этому обозу ставили караул больше, чем к пленным, и что один из их товарищей, солдат немец, был расстрелян по приказанию самого маршала за то, что у солдата нашли серебряную ложку, принадлежавшую маршалу.
Больше же всего из этих трех сборищ растаяло депо пленных. Из трехсот тридцати человек, вышедших из Москвы, теперь оставалось меньше ста. Пленные еще более, чем седла кавалерийского депо и чем обоз Жюно, тяготили конвоирующих солдат. Седла и ложки Жюно, они понимали, что могли для чего нибудь пригодиться, но для чего было голодным и холодным солдатам конвоя стоять на карауле и стеречь таких же холодных и голодных русских, которые мерли и отставали дорогой, которых было велено пристреливать, – это было не только непонятно, но и противно. И конвойные, как бы боясь в том горестном положении, в котором они сами находились, не отдаться бывшему в них чувству жалости к пленным и тем ухудшить свое положение, особенно мрачно и строго обращались с ними.
В Дорогобуже, в то время как, заперев пленных в конюшню, конвойные солдаты ушли грабить свои же магазины, несколько человек пленных солдат подкопались под стену и убежали, но были захвачены французами и расстреляны.
Прежний, введенный при выходе из Москвы, порядок, чтобы пленные офицеры шли отдельно от солдат, уже давно был уничтожен; все те, которые могли идти, шли вместе, и Пьер с третьего перехода уже соединился опять с Каратаевым и лиловой кривоногой собакой, которая избрала себе хозяином Каратаева.
С Каратаевым, на третий день выхода из Москвы, сделалась та лихорадка, от которой он лежал в московском гошпитале, и по мере того как Каратаев ослабевал, Пьер отдалялся от него. Пьер не знал отчего, но, с тех пор как Каратаев стал слабеть, Пьер должен был делать усилие над собой, чтобы подойти к нему. И подходя к нему и слушая те тихие стоны, с которыми Каратаев обыкновенно на привалах ложился, и чувствуя усилившийся теперь запах, который издавал от себя Каратаев, Пьер отходил от него подальше и не думал о нем.
В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей, и что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка; но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину – он узнал, что на свете нет ничего страшного. Он узнал, что так как нет положения, в котором бы человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором бы он был бы несчастлив и несвободен. Он узнал, что есть граница страданий и граница свободы и что эта граница очень близка; что тот человек, который страдал оттого, что в розовой постели его завернулся один листок, точно так же страдал, как страдал он теперь, засыпая на голой, сырой земле, остужая одну сторону и пригревая другую; что, когда он, бывало, надевал свои бальные узкие башмаки, он точно так же страдал, как теперь, когда он шел уже босой совсем (обувь его давно растрепалась), ногами, покрытыми болячками. Он узнал, что, когда он, как ему казалось, по собственной своей воле женился на своей жене, он был не более свободен, чем теперь, когда его запирали на ночь в конюшню. Из всего того, что потом и он называл страданием, но которое он тогда почти не чувствовал, главное были босые, стертые, заструпелые ноги. (Лошадиное мясо было вкусно и питательно, селитренный букет пороха, употребляемого вместо соли, был даже приятен, холода большого не было, и днем на ходу всегда бывало жарко, а ночью были костры; вши, евшие тело, приятно согревали.) Одно было тяжело в первое время – это ноги.
Во второй день перехода, осмотрев у костра свои болячки, Пьер думал невозможным ступить на них; но когда все поднялись, он пошел, прихрамывая, и потом, когда разогрелся, пошел без боли, хотя к вечеру страшнее еще было смотреть на ноги. Но он не смотрел на них и думал о другом.
Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму.
Он не видал и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и, очевидно, скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления.