Генерал-Майор Фридрих Вильгельм фон Штойбен

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Памятник
Генерал-Майор Фридрих Вильгельм фон Штойбен
англ. Major General Friedrich Wilhelm von Steuben

Памятник Штойбену, 2012 год.
Страна США США
Город

Площадь
Вашингтон (округ Колумбия)
Лафайет-сквер
Скульптор Альберт Джегерс
Архитектор Кэсс Гильберт
Т. Р. Джонсон
Строительство 19091910 годы
Статус Памятник Национального реестра исторических мест
Высота 25 футов (7 метров)
Материал бронза, гранит

«Генерал-Майор Фридрих Вильгельм фон Штойбен» (англ. Major General Friedrich Wilhelm von Steuben) — исторический монумент 1910 года работы немецко-американского скульптора Альберта Джегерса, посвящённый Фридриху фон Штойбену и расположенный на Лафайет-сквер в центре Вашингтона — столицы США.





Штойбен и Америка

Фридрих Вильгельм Августин Людольф Герхард, барон фон Штойбен (1730—1794), родился в семье военного инженера и, окончив школу иезуитов в Бреслау, в возрасте 17 лет поступил в прусскую армию. Сначала пехотинцем, а затем и в качестве штабного офицера, он участвовал в семилетней войне, после чего был введён в Генеральный штаб, а затем прикомандирован к штаб-квартире Фридриха Великого. Находясь при короле Пруссии, Штойбен получил знания и опыт, неслыханные для британских и французских армий того периода. Получив звание капитана, в конце войны он был отправлен в отставку, стал бароном и был назначен на должность камергера мелкого суда в княжестве Гогенцоллерн-Гехинген. Однако, двор оказался бедным, и Штойбен начал искать работу в различных иностранных армиях. Услышав, что в Париж приехал Бенджамин Франклин, он решил предложить ему свою службу для Континентальной армии. Штойбен заручился поддержкой французского военного министра[en] графа де Сен-Жермена[en], получив от него рекомендательное письмо генералу Джорджу Вашингтону, «повысившее» его в звании до генерал-лейтенанта. Конгресс США удовлетворил ходатайство, и 23 февраля 1778 года Штойбен прибыл в Вэлли-Фордж[en] к Вашингтону. Он занялся разработкой учебной программы для солдат по прусской военной методике, начав с «образцовой роты» из 100 человек, члены которой впоследствии стали обучать других. Не говоря по-английски, Штойбен смог быстро передать свои военные знания американским солдатам, введя систему прогрессивного обучения, с помощью которой новобранцы проходили систематическую подготовку до вступления в полки, в результате чего они стали сравнимы с британцами. Он работал и над новыми стандартами санитарного обслуживания, сделав целью снижение потерь из-за болезней, а также над проектами военных лагерей, которые остались примером для армии США и полтора столетия спустя. В мае 1778 года по рекомендации генерала Вашингтона, Конгресс назначил Штойбена на пост генерал-инспектора армии[en]. Зимой 1778-79 годов, он подготовил «синюю книгу», или «Положение о порядке и дисциплине в войсках Соединённых Штатов[en]», ставшую первым руководством со стандартами для армии новой нации. Зимой 1779-80 годов, Штойбен присоединился к генералу Натаниэлю Грину в действиях на юге, а затем принял участие в Йорктаунской кампании[en] путём подготовки американских подкреплений для французского контингента генерала Жильбера Лафайета. В последней битве он был командующим одной из трех американских дивизий, а затем помог демобилизовать армию и подготовить план обороны для новой нации. В 1784 году Штойбен получил гражданство США, а затем уволился из армии. Он был одним из сооснователей Общества Цинцинната[en], членами которого являлись все офицеры. Штаб-квартира организации располагалась тогда недалеко от Ютики в штате Нью-Йорк, близ 16 тысяч акров земли, предоставленной Штойбену государством. В располагавшемся там доме, он, наречённый «отцом военного обучения», и умер 10 лет спустя, в 1794 году. После этого земля перешла к его бывшим помощникам-адъютантам Уильяму Норту[en] и Бенджамину Уокер[en], а затем стала основой для города[en], названного именем Штойбена[1][2][3][4].

История

Памятник Штойбену был возведен по инициативе Национального немецко-американского альянса[en] и правительства США, когда 27 февраля 1903 года Конгресс принял соответствующий акт, предусматривающий выделение на создание статуи 50 тысяч долларов США[1][2][5]. Над статуей работал Альберт Джегерс[en], отливалась она с 1909 по 1910 год, а постамент был создан архитекторами Кэссом Гильбертом и Т. Р. Джонсоном[1][1].

Памятник Штойбену был открыт 7 декабря 1910 года, после того как в окружении большой толпы президент США Уильям Говард Тафт и его дочь Хелен[en] сорвали со статуи покрывало[2][6][7].

29 августа 1970 года памятник был включён в Национальный реестр исторических мест под номером 78000256 как часть статуария Американской революции[en][8].

В 1993 году памятник прошёл обследование и был описан «Save Outdoor Sculpture![en]»[1].

Расположение

Лафайет-сквер был создан в 1821 году как часть Президентского парка[en] и в 1824 году назван в честь первого иностранного гостя президента США — маркиза Лафайета — французского участника войны за независимость США. Занимая площадь в семь акров, Лафайет-сквер располагается в одноимённом историческом районе[en] к северу от Белого дома на Х-стрит[en] между 15-й и 17-й улицами в Вашингтоне[4][9][10].

Памятник Штойбену находится на северо-западном углу Лафайет-сквер, при том что в трёх остальных углах площади стоят монументы французскому генерал-майору графу Жану де Рошамбо (юго-запад), французскому генерал-майору маркизу Жильберу де Лафайету (юго-восток), польскому бригадному генералу Тадеушу Костюшко (северо-восток), а в центре — конная статуя президента Эндрю Джексона[9][3].

Архитектура

Бронзовая статуя изображает Штойбена глядящим вдаль и осматривающим свои войска на больших манёврах в 1778 году во время американской революции. Он одет в военную форму генерал-майора Континентальной армии, состоящую из длинного плаща с драпировкой на плечах, предназначенного для защиты от суровой зимы в Вэлли-Фордж, жилета с поясом, высоких сапогов и треуголки. Левой рукой он опирается на трость, придерживая плащ у талии. Скульптура установлена ​​на вершине квадратного многоуровневого постамента из розового гранита. Размеры скульптуры составляют 10 на 5 фута, а диаметр — 5 фута. Размеры постамента составляют 15 на 20 футов при диаметре в 20 футов. Он украшен с правой и левой сторон бронзовыми группами аллегорических статуй в классическом стиле, а с передней и задней сторон — декоративным рельефом. На передней части основания над надписью о делах Штойбена находится американский орёл с распростёртыми крыльями, а на задней части — мемориальная доска с профильными рельефами его помощников-адъютантов фон Штойбена, полковника Уильяма Норта и майора Бенджамина Уокера. На левой стороне основания находятся две фигуры мужчин, символизирующих военное обучение. Один из них, индеец, сидит в одном шлеме и инструктирует стоящего перед ним обнажённого юношу о том, как использовать меч, который он держит в своей правой руке. На правой стороне основания размещены две фигуры, символизирующие празднование. Одна из них, обнаженная женщина сидящая в сандалиях и одежде, драпированной на коленях. Слева за ней находится дерево, символизирующее жизнь американской нации, перед которым на коленях стоит юноша. Женщина и юноша расправляют руками ленту, которыми они подвязывают дерево в попытке привить иностранный росток от фон Штойбена к американскому древу жизни[1][4].

Вид спереди. Вид слева. Вид справа. Вид сзади.

Надписи на постаменте памятника[1]:

  • С южной стороны — «Albert Jaegers, sculptor».
  • С лицевой стороны под орлом —
ВОЗДВИГНУТО.КОНГРЕССОМ
СОЕДИНЁННЫХ.ШТАТОВ.
ФРИДРИХ.ВИЛЬГЕЛЬМ.АВ-
ГУСТ.ГЕРХАРД.ФЕРДИНАНД
БАРОН.ФОН.ШТОЙБЕН
В.ЗНАК.БЛАГОДАРНОГО.ПРИЗНАНИЯ.ЕГО
СЛУЖБЫ
АМЕРИКАНСКОМУ.НАРОДУ
И.ЗА.ЕГО.БОРЬБУ.ЗА.СВОБОДУ
РОДИЛСЯ.В.ПРУССИИ
17.СЕНТЯБРЯ.1730
СКОНЧАЛСЯ.В.НЬЮ-ЙОРКЕ
28.НОЯБРЯ.1794
ПОСЛЕ.СЛУЖБЫ.ПОМОЩ-
НИКОМ
В.ШТАБЕ.ФРИДРИХА
ВЕЛИКОГО.В.ПРУСИИ
ОН.ПРЕДЛОЖИЛ.СВОЙ.МЕЧ
АМЕРИКАНСКИМ.КОЛ-
ОНИЯМ.И.БЫЛ.НАЗНАЧЕН
ГЕНЕРАЛ.МАЙОРОМ.И
ГЕНЕРАЛ.ИНСПЕКТОРОМ.В
КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ.АРМИИ
ОН.ДАЛ.ВОЕННОЕ.ОБУЧЕ-
НИЕ.И.ДИСЦИПЛИНУ
ГРАЖДАНСКИМ.СОЛДАТАМ
ДОСТИГШИМ.НЕ-
ЗАВИСИМОСТИ.ДЛЯ
СОЕДИНЁННЫХ.ШТАТОВ.
M.C.M.X
  • С задней стороны —
ПОЛКОВНИК.УИЛЬЯМ.НОРТ
.МАЙОР.БЕНДЖАМИН.УОЛКЕР
.ПОМОЩНИКИ.И.ДРУЗЬЯ
ГЕНЕРАЛА.ФОН.ШТОЙБЕНА
  • На левой стороне под фигурами —
ВОЕННОЕ ОБУЧЕНИЕ
  • На правой стороне под фигурами —
ПРАЗДНОВАНИЕ

Второй памятник Штойбену

Копия вашингтонского памятника была подарена президентом США Теодором Рузвельтом и американским народом императору Германии Вильгельму II и немецкой нации в знак благодарности за помощь в установке в 1904 году в Форт-Макнейре[en] статуи Фридриха Великого работы Йозефа Упхеса[en][11][1].

Из-за нескольких попыток подрыва монумента Фридриху с помощью бомб перед Первой мировой войной, он был отправлен на хранение, в 1927 году поставлен обратно, после Второй мировой войны опять отправлен на склад, в 1954 году установлен на новом месте — у Военного колледжа Армии США[en] в Карлайле[en], штат Пенсильвания[12].

Сходная судьба постигла и потсдамский памятник Штойбену, установленный у Городского дворца в 1911 году, в годовщину поражения Наполеона III в битве при Седане. Во время Второй мировой войны, 14 апреля 1945 года он был скинут с постамента взрывной волной от бомбардировок союзных войск. После капитуляции Германии, Потсдам остался в советской зоне оккупации, которая позже стала Германской Демократической Республикой. В рамках кампании по уничтожению «наследия прусского милитаризма», дворец был взорван, а памятник помещён на хранение, несмотря на «политическую неоднозначность» такого шага из-за героя памятника. Впоследствии, каким-то образом он попал в Западный Берлин, а в 1987 году, в рамках празднования 750-летия города, установлен на Клей-аллее[de] через улицу от штаб-квартиры армии США[de]. В то же время, после падения Берлинской стены в 1989 году и объединения двух Германий, и в Потсдаме, ставшем столицей для правительства земли Бранденбург, началось восстановление истории[11]. В 2005 году точная копия вашингтонской статуи была установлена в Потсдаме в знак германо-американской дружбы[13].

Напишите отзыв о статье "Генерал-Майор Фридрих Вильгельм фон Штойбен"

Литература

  • George Henry Carter. [library.si.edu/digital-library/book/proceedingsupon00unit Proceedings upon the unveiling of the statue of Baron von Steuben]. — Washington: Govt. Print[en], 1913. (англ.)

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 [siris-artinventories.si.edu/ipac20/ipac.jsp?&profile=all&source=~!siartinventories&uri=full=3100001~!325366~!0#focus Памятник Штойбену]. Смитсоновский музей американского искусства. Проверено 4 октября 2015.
  2. 1 2 3 [www.hscl.cr.nps.gov/insidenps/report.asp?STATE=DC&PARK=WHHO&SORT=3&RECORDNO=28 Steuben Statue]. Служба национальных парков. Проверено 4 октября 2015.
  3. 1 2 [dc.about.com/od/dcparks/ss/LafayettePark.htm Lafayette Park in Washington, DC]. DC.About.com. Проверено 4 октября 2015.
  4. 1 2 3 [www.nps.gov/whho/planyourvisit/explore-the-northern-trail.htm#CP_JUMP_100766 Explore the Northern Trail]. Служба национальных парков. Проверено 4 октября 2015.
  5. [parkviewdc.com/2014/01/14/washingtons-original-monument-to-baron-von-steuben/ Washington’s Original Monument to Baron von Steuben]. Park View, D.C. (14 января 2014). Проверено 5 ноября 2015.
  6. [query.nytimes.com/gst/abstract.html?res=950DE6DF153BE733A25754C2A9679D946196D6CF Steuben Honored By The Nation He Helped To Create]. The New York Times (27 ноября 1910). Проверено 5 ноября 2015.
  7. [query.nytimes.com/gst/abstract.html?res=9F04E0D91F3DEE32A2575BC0A9649D946196D6CF Unveila Von Steuben Statue]. The New York Times (8 декабря 1910). Проверено 5 ноября 2015.
  8. [focus.nps.gov/AssetDetail/NRIS/78000256 American Revolution Statuary]. Национальный реестр исторических мест (Служба национальных парков). Проверено 4 октября 2015.
  9. 1 2 [www.nps.gov/nr/travel/wash/dc30.htm Lafayette Square]. Служба национальных парков. Проверено 4 октября 2015.
  10. [www.gsa.gov/portal/content/281585 Lafayette Square, Washington, D.C.]. Администрация общих служб[en]. Проверено 4 октября 2015.
  11. 1 2 [www.goethe.de/ins/us/lp/kul/mag/deu/ewy/mon/en6631848.htm Steuben Monument Replica Presented to Germany in 1911]. Институт имени Гёте. Проверено 4 октября 2015.
  12. [www.pennlive.com/editorials/index.ssf/2010/08/ever_wonder_what_frederick_the.html Ever wonder what Frederick the Great is doing in Carlisle?]. The Patriot-News[en] (6 августа 2010). Проверено 4 октября 2015.
  13. [germany.usembassy.gov/germany/steubenrededication.html Rededication of the von Steuben Monument in Potsdam]. Посольство США в Германии[en] (30 апреля 2005). Проверено 4 октября 2015.

Ссылки

Отрывок, характеризующий Генерал-Майор Фридрих Вильгельм фон Штойбен

Соня была размягчена, взволнована и умилена всем тем, что происходило в этот день, в особенности тем таинственным совершением гаданья, которое она сейчас видела. Теперь, когда она знала, что по случаю возобновления отношений Наташи с князем Андреем Николай не мог жениться на княжне Марье, она с радостью почувствовала возвращение того настроения самопожертвования, в котором она любила и привыкла жить. И со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая.


На гауптвахте, куда был отведен Пьер, офицер и солдаты, взявшие его, обращались с ним враждебно, но вместе с тем и уважительно. Еще чувствовалось в их отношении к нему и сомнение о том, кто он такой (не очень ли важный человек), и враждебность вследствие еще свежей их личной борьбы с ним.
Но когда, в утро другого дня, пришла смена, то Пьер почувствовал, что для нового караула – для офицеров и солдат – он уже не имел того смысла, который имел для тех, которые его взяли. И действительно, в этом большом, толстом человеке в мужицком кафтане караульные другого дня уже не видели того живого человека, который так отчаянно дрался с мародером и с конвойными солдатами и сказал торжественную фразу о спасении ребенка, а видели только семнадцатого из содержащихся зачем то, по приказанию высшего начальства, взятых русских. Ежели и было что нибудь особенное в Пьере, то только его неробкий, сосредоточенно задумчивый вид и французский язык, на котором он, удивительно для французов, хорошо изъяснялся. Несмотря на то, в тот же день Пьера соединили с другими взятыми подозрительными, так как отдельная комната, которую он занимал, понадобилась офицеру.
Все русские, содержавшиеся с Пьером, были люди самого низкого звания. И все они, узнав в Пьере барина, чуждались его, тем более что он говорил по французски. Пьер с грустью слышал над собою насмешки.
На другой день вечером Пьер узнал, что все эти содержащиеся (и, вероятно, он в том же числе) должны были быть судимы за поджигательство. На третий день Пьера водили с другими в какой то дом, где сидели французский генерал с белыми усами, два полковника и другие французы с шарфами на руках. Пьеру, наравне с другими, делали с той, мнимо превышающею человеческие слабости, точностью и определительностью, с которой обыкновенно обращаются с подсудимыми, вопросы о том, кто он? где он был? с какою целью? и т. п.
Вопросы эти, оставляя в стороне сущность жизненного дела и исключая возможность раскрытия этой сущности, как и все вопросы, делаемые на судах, имели целью только подставление того желобка, по которому судящие желали, чтобы потекли ответы подсудимого и привели его к желаемой цели, то есть к обвинению. Как только он начинал говорить что нибудь такое, что не удовлетворяло цели обвинения, так принимали желобок, и вода могла течь куда ей угодно. Кроме того, Пьер испытал то же, что во всех судах испытывает подсудимый: недоумение, для чего делали ему все эти вопросы. Ему чувствовалось, что только из снисходительности или как бы из учтивости употреблялась эта уловка подставляемого желобка. Он знал, что находился во власти этих людей, что только власть привела его сюда, что только власть давала им право требовать ответы на вопросы, что единственная цель этого собрания состояла в том, чтоб обвинить его. И поэтому, так как была власть и было желание обвинить, то не нужно было и уловки вопросов и суда. Очевидно было, что все ответы должны были привести к виновности. На вопрос, что он делал, когда его взяли, Пьер отвечал с некоторою трагичностью, что он нес к родителям ребенка, qu'il avait sauve des flammes [которого он спас из пламени]. – Для чего он дрался с мародером? Пьер отвечал, что он защищал женщину, что защита оскорбляемой женщины есть обязанность каждого человека, что… Его остановили: это не шло к делу. Для чего он был на дворе загоревшегося дома, на котором его видели свидетели? Он отвечал, что шел посмотреть, что делалось в Москве. Его опять остановили: у него не спрашивали, куда он шел, а для чего он находился подле пожара? Кто он? повторили ему первый вопрос, на который он сказал, что не хочет отвечать. Опять он отвечал, что не может сказать этого.
– Запишите, это нехорошо. Очень нехорошо, – строго сказал ему генерал с белыми усами и красным, румяным лицом.
На четвертый день пожары начались на Зубовском валу.
Пьера с тринадцатью другими отвели на Крымский Брод, в каретный сарай купеческого дома. Проходя по улицам, Пьер задыхался от дыма, который, казалось, стоял над всем городом. С разных сторон виднелись пожары. Пьер тогда еще не понимал значения сожженной Москвы и с ужасом смотрел на эти пожары.
В каретном сарае одного дома у Крымского Брода Пьер пробыл еще четыре дня и во время этих дней из разговора французских солдат узнал, что все содержащиеся здесь ожидали с каждым днем решения маршала. Какого маршала, Пьер не мог узнать от солдат. Для солдата, очевидно, маршал представлялся высшим и несколько таинственным звеном власти.
Эти первые дни, до 8 го сентября, – дня, в который пленных повели на вторичный допрос, были самые тяжелые для Пьера.

Х
8 го сентября в сарай к пленным вошел очень важный офицер, судя по почтительности, с которой с ним обращались караульные. Офицер этот, вероятно, штабный, с списком в руках, сделал перекличку всем русским, назвав Пьера: celui qui n'avoue pas son nom [тот, который не говорит своего имени]. И, равнодушно и лениво оглядев всех пленных, он приказал караульному офицеру прилично одеть и прибрать их, прежде чем вести к маршалу. Через час прибыла рота солдат, и Пьера с другими тринадцатью повели на Девичье поле. День был ясный, солнечный после дождя, и воздух был необыкновенно чист. Дым не стлался низом, как в тот день, когда Пьера вывели из гауптвахты Зубовского вала; дым поднимался столбами в чистом воздухе. Огня пожаров нигде не было видно, но со всех сторон поднимались столбы дыма, и вся Москва, все, что только мог видеть Пьер, было одно пожарище. Со всех сторон виднелись пустыри с печами и трубами и изредка обгорелые стены каменных домов. Пьер приглядывался к пожарищам и не узнавал знакомых кварталов города. Кое где виднелись уцелевшие церкви. Кремль, неразрушенный, белел издалека с своими башнями и Иваном Великим. Вблизи весело блестел купол Ново Девичьего монастыря, и особенно звонко слышался оттуда благовест. Благовест этот напомнил Пьеру, что было воскресенье и праздник рождества богородицы. Но казалось, некому было праздновать этот праздник: везде было разоренье пожарища, и из русского народа встречались только изредка оборванные, испуганные люди, которые прятались при виде французов.
Очевидно, русское гнездо было разорено и уничтожено; но за уничтожением этого русского порядка жизни Пьер бессознательно чувствовал, что над этим разоренным гнездом установился свой, совсем другой, но твердый французский порядок. Он чувствовал это по виду тех, бодро и весело, правильными рядами шедших солдат, которые конвоировали его с другими преступниками; он чувствовал это по виду какого то важного французского чиновника в парной коляске, управляемой солдатом, проехавшего ему навстречу. Он это чувствовал по веселым звукам полковой музыки, доносившимся с левой стороны поля, и в особенности он чувствовал и понимал это по тому списку, который, перекликая пленных, прочел нынче утром приезжавший французский офицер. Пьер был взят одними солдатами, отведен в одно, в другое место с десятками других людей; казалось, они могли бы забыть про него, смешать его с другими. Но нет: ответы его, данные на допросе, вернулись к нему в форме наименования его: celui qui n'avoue pas son nom. И под этим названием, которое страшно было Пьеру, его теперь вели куда то, с несомненной уверенностью, написанною на их лицах, что все остальные пленные и он были те самые, которых нужно, и что их ведут туда, куда нужно. Пьер чувствовал себя ничтожной щепкой, попавшей в колеса неизвестной ему, но правильно действующей машины.
Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля, недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский.
Их подвели к крыльцу и по одному стали вводить в дом. Пьера ввели шестым. Через стеклянную галерею, сени, переднюю, знакомые Пьеру, его ввели в длинный низкий кабинет, у дверей которого стоял адъютант.
Даву сидел на конце комнаты над столом, с очками на носу. Пьер близко подошел к нему. Даву, не поднимая глаз, видимо справлялся с какой то бумагой, лежавшей перед ним. Не поднимая же глаз, он тихо спросил:
– Qui etes vous? [Кто вы такой?]
Пьер молчал оттого, что не в силах был выговорить слова. Даву для Пьера не был просто французский генерал; для Пьера Даву был известный своей жестокостью человек. Глядя на холодное лицо Даву, который, как строгий учитель, соглашался до времени иметь терпение и ждать ответа, Пьер чувствовал, что всякая секунда промедления могла стоить ему жизни; но он не знал, что сказать. Сказать то же, что он говорил на первом допросе, он не решался; открыть свое звание и положение было и опасно и стыдно. Пьер молчал. Но прежде чем Пьер успел на что нибудь решиться, Даву приподнял голову, приподнял очки на лоб, прищурил глаза и пристально посмотрел на Пьера.
– Я знаю этого человека, – мерным, холодным голосом, очевидно рассчитанным для того, чтобы испугать Пьера, сказал он. Холод, пробежавший прежде по спине Пьера, охватил его голову, как тисками.
– Mon general, vous ne pouvez pas me connaitre, je ne vous ai jamais vu… [Вы не могли меня знать, генерал, я никогда не видал вас.]
– C'est un espion russe, [Это русский шпион,] – перебил его Даву, обращаясь к другому генералу, бывшему в комнате и которого не заметил Пьер. И Даву отвернулся. С неожиданным раскатом в голосе Пьер вдруг быстро заговорил.
– Non, Monseigneur, – сказал он, неожиданно вспомнив, что Даву был герцог. – Non, Monseigneur, vous n'avez pas pu me connaitre. Je suis un officier militionnaire et je n'ai pas quitte Moscou. [Нет, ваше высочество… Нет, ваше высочество, вы не могли меня знать. Я офицер милиции, и я не выезжал из Москвы.]
– Votre nom? [Ваше имя?] – повторил Даву.
– Besouhof. [Безухов.]
– Qu'est ce qui me prouvera que vous ne mentez pas? [Кто мне докажет, что вы не лжете?]
– Monseigneur! [Ваше высочество!] – вскрикнул Пьер не обиженным, но умоляющим голосом.
Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба они в эту одну минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети человечества, что они братья.
В первом взгляде для Даву, приподнявшего только голову от своего списка, где людские дела и жизнь назывались нумерами, Пьер был только обстоятельство; и, не взяв на совесть дурного поступка, Даву застрелил бы его; но теперь уже он видел в нем человека. Он задумался на мгновение.
– Comment me prouverez vous la verite de ce que vous me dites? [Чем вы докажете мне справедливость ваших слов?] – сказал Даву холодно.
Пьер вспомнил Рамбаля и назвал его полк, и фамилию, и улицу, на которой был дом.
– Vous n'etes pas ce que vous dites, [Вы не то, что вы говорите.] – опять сказал Даву.
Пьер дрожащим, прерывающимся голосом стал приводить доказательства справедливости своего показания.
Но в это время вошел адъютант и что то доложил Даву.
Даву вдруг просиял при известии, сообщенном адъютантом, и стал застегиваться. Он, видимо, совсем забыл о Пьере.
Когда адъютант напомнил ему о пленном, он, нахмурившись, кивнул в сторону Пьера и сказал, чтобы его вели. Но куда должны были его вести – Пьер не знал: назад в балаган или на приготовленное место казни, которое, проходя по Девичьему полю, ему показывали товарищи.
Он обернул голову и видел, что адъютант переспрашивал что то.
– Oui, sans doute! [Да, разумеется!] – сказал Даву, но что «да», Пьер не знал.
Пьер не помнил, как, долго ли он шел и куда. Он, в состоянии совершенного бессмыслия и отупления, ничего не видя вокруг себя, передвигал ногами вместе с другими до тех пор, пока все остановились, и он остановился. Одна мысль за все это время была в голове Пьера. Это была мысль о том: кто, кто же, наконец, приговорил его к казни. Это были не те люди, которые допрашивали его в комиссии: из них ни один не хотел и, очевидно, не мог этого сделать. Это был не Даву, который так человечески посмотрел на него. Еще бы одна минута, и Даву понял бы, что они делают дурно, но этой минуте помешал адъютант, который вошел. И адъютант этот, очевидно, не хотел ничего худого, но он мог бы не войти. Кто же это, наконец, казнил, убивал, лишал жизни его – Пьера со всеми его воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто.
Это был порядок, склад обстоятельств.
Порядок какой то убивал его – Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его.


От дома князя Щербатова пленных повели прямо вниз по Девичьему полю, левее Девичьего монастыря и подвели к огороду, на котором стоял столб. За столбом была вырыта большая яма с свежевыкопанной землей, и около ямы и столба полукругом стояла большая толпа народа. Толпа состояла из малого числа русских и большого числа наполеоновских войск вне строя: немцев, итальянцев и французов в разнородных мундирах. Справа и слева столба стояли фронты французских войск в синих мундирах с красными эполетами, в штиблетах и киверах.
Преступников расставили по известному порядку, который был в списке (Пьер стоял шестым), и подвели к столбу. Несколько барабанов вдруг ударили с двух сторон, и Пьер почувствовал, что с этим звуком как будто оторвалась часть его души. Он потерял способность думать и соображать. Он только мог видеть и слышать. И только одно желание было у него – желание, чтобы поскорее сделалось что то страшное, что должно было быть сделано. Пьер оглядывался на своих товарищей и рассматривал их.
Два человека с края были бритые острожные. Один высокий, худой; другой черный, мохнатый, мускулистый, с приплюснутым носом. Третий был дворовый, лет сорока пяти, с седеющими волосами и полным, хорошо откормленным телом. Четвертый был мужик, очень красивый, с окладистой русой бородой и черными глазами. Пятый был фабричный, желтый, худой малый, лет восемнадцати, в халате.
Пьер слышал, что французы совещались, как стрелять – по одному или по два? «По два», – холодно спокойно отвечал старший офицер. Сделалось передвижение в рядах солдат, и заметно было, что все торопились, – и торопились не так, как торопятся, чтобы сделать понятное для всех дело, но так, как торопятся, чтобы окончить необходимое, но неприятное и непостижимое дело.
Чиновник француз в шарфе подошел к правой стороне шеренги преступников в прочел по русски и по французски приговор.
Потом две пары французов подошли к преступникам и взяли, по указанию офицера, двух острожных, стоявших с края. Острожные, подойдя к столбу, остановились и, пока принесли мешки, молча смотрели вокруг себя, как смотрит подбитый зверь на подходящего охотника. Один все крестился, другой чесал спину и делал губами движение, подобное улыбке. Солдаты, торопясь руками, стали завязывать им глаза, надевать мешки и привязывать к столбу.
Двенадцать человек стрелков с ружьями мерным, твердым шагом вышли из за рядов и остановились в восьми шагах от столба. Пьер отвернулся, чтобы не видать того, что будет. Вдруг послышался треск и грохот, показавшиеся Пьеру громче самых страшных ударов грома, и он оглянулся. Был дым, и французы с бледными лицами и дрожащими руками что то делали у ямы. Повели других двух. Так же, такими же глазами и эти двое смотрели на всех, тщетно, одними глазами, молча, прося защиты и, видимо, не понимая и не веря тому, что будет. Они не могли верить, потому что они одни знали, что такое была для них их жизнь, и потому не понимали и не верили, чтобы можно было отнять ее.
Пьер хотел не смотреть и опять отвернулся; но опять как будто ужасный взрыв поразил его слух, и вместе с этими звуками он увидал дым, чью то кровь и бледные испуганные лица французов, опять что то делавших у столба, дрожащими руками толкая друг друга. Пьер, тяжело дыша, оглядывался вокруг себя, как будто спрашивая: что это такое? Тот же вопрос был и во всех взглядах, которые встречались со взглядом Пьера.