Германское Самоа

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Германское Самоа
нем. Deutsch-Samoa
Протекторат Германской империи
1900 — 1920



Флаг Герб

Германские владения в Тихом океане
(Германское Самоа выделено красным)
Столица Апиа
Язык(и) офиц. - Немецкий язык
факт. - Австронезийские языки
Форма правления дуалистическая монархия
Династия Гогенцоллерны
К:Появились в 1900 годуК:Исчезли в 1920 году

Германское Самоа (нем. Deutsch-Samoa) — протекторат Германской империи, существовавший в 1900—1914 годах. В него входили острова Савайи, Уполу, Маноно и Аполима.





История

Европейским первооткрывателем островов стал голландский путешественник Якоб Роггевен, высадившийся на Самоа в 1722 году. Впоследствии, в 1768 году, на архипелаге побывал французский мореплаватель Луи Антуан де Бугенвиль, назвавший его островами Мореплавателей. Вплоть до 1830-х годов, когда на острова начали прибывать английские миссионеры и торговцы, контакт с чужеземцами был весьма ограниченным.

Когда Германия открыто начала интересоваться островами, США предъявили свои территориальные претензии на архипелаг. Британия также послала свои войска с целью отстаивания своих интересов в регионе. В 1881 году три страны договорились признать самоанским королём верховного вождя Малиетоа Лаупепу, однако среди местных жителей постоянно росло возмущение колониальным гнётом. Король Лаупепа в 1885 году вступил в открытый конфликт с немцами, которые в ответ стали поддерживать его главного соперника Тамасесе. Воспользовавшись фактическим господством Германии на Самоа и отсутствием единства среди англичан и американцев, немцы в 1887 году свергли Лаупепу, отправили его в изгнание, а королём провозгласили Тамасесе. Немецкий капитан Брандейс, назначенный премьер-министром, обложил всех самоанцев высокими налогами и, опираясь на немецкие военные корабли, попытался кровавыми репрессиями упрочить своё положение на островах. Эти действия повлекли за собой череду протестов среди коренных жителей. Во главе недовольных встал вождь Матаафа, пользовавшийся большой популярностью на островах. После победы воинов Матаафы над войсками Тамасесе немецким властям пришлось отозвать Брандейса. Уязвлённый этой неудачей, германский консул приказал атаковать с моря деревни сторонников Матаафы.

Обеспокоенные агрессивными действиями немцев правительства Британии и США отправили на острова вооружённые силы для отстаивания своих интересов. Затем последовала восьмилетняя гражданская война, в которой три противоборствовавших государства поставляли оружие и личный состав, а также проводили обучение войск борющихся друг с другом самоанских партий. Все три страны отправили военные корабли к Апиа, и крупномасштабная война казалась неминуемой, однако 16 марта 1889 года крупный шторм разрушил и повредил корабли, завершив военный конфликт. В результате соглашения над страной фактически установился протекторат трёх стран.

Согласно Берлинскому соглашению 1899 года Острова Самоа были разделены на две части (линия раздела прошла по 171° з.д.): восточная группа, известная сейчас под название «Американское Самоа», стала территорией США (острова Титуила — в 1900, Мануа — в 1905); западные острова получили название «Германское Самоа», а Британия перестала претендовать на острова в обмен на возврат Фиджи и некоторых других меланезийских территорий.

Экономическое развитие

За полвека проникновения германского капитала на островах появились немецкие плантации, на которых выращивались кокосы, какао и гевейя. Так как в самоанской культуре отсутствовало само понятия работы по найму, то для работы на плантациях ввозили рабочих из Китая.

Колониальная администрация

Колониальный период истории Самоа официально начался с подъёма флага Германской империи 1 марта 1900 года. Первым немецким губернатором Самоа стал Вильгельм Зольф. Он сумел встроить традиционные самоанские институты в систему колониального управления; однако с теми племенными вождями, кто не желал следовать германской политике, он не церемонился, повторяя, что «на Самоа есть только одно правительство». За восемь лет Зольф сумел сделать колонию самодостаточной: с 1908 года ей уже не требовались дотации из Берлина.

В 1910 году Зольф был переведён в Берлин, где стал секретарём по вопросам колоний. Новым губернатором Германского Самоа стал Эрих Шульц-Эверт.

Первая мировая война и её итоги

Германия не имела на Самоа вооружённых сил, за исключением вооружённой полиции из местных жителей. Если говорить о флоте, то вся «Австралийская станция», ответственная за демонстрацию германского флага в Южных морях, состояла из одной канонерки «Гайер», которая на момент начала Первой мировой войны находилась с визитом в голландских водах.

29 августа 1914 года на островах высадились новозеландские войска, и заняли их без всякого сопротивления. Оккупация продолжалась до 1920 года. По решению Лиги Наций, Новая Зеландия получила мандат категории «C» на управление Западным Самоа.

См. также

Напишите отзыв о статье "Германское Самоа"

Отрывок, характеризующий Германское Самоа

– Чистое дело марш!… Так и знал, – заговорил дядюшка (это был дальний родственник, небогатый сосед Ростовых), – так и знал, что не вытерпишь, и хорошо, что едешь. Чистое дело марш! (Это была любимая поговорка дядюшки.) – Бери заказ сейчас, а то мой Гирчик донес, что Илагины с охотой в Корниках стоят; они у тебя – чистое дело марш! – под носом выводок возьмут.
– Туда и иду. Что же, свалить стаи? – спросил Николай, – свалить…
Гончих соединили в одну стаю, и дядюшка с Николаем поехали рядом. Наташа, закутанная платками, из под которых виднелось оживленное с блестящими глазами лицо, подскакала к ним, сопутствуемая не отстававшими от нее Петей и Михайлой охотником и берейтором, который был приставлен нянькой при ней. Петя чему то смеялся и бил, и дергал свою лошадь. Наташа ловко и уверенно сидела на своем вороном Арабчике и верной рукой, без усилия, осадила его.
Дядюшка неодобрительно оглянулся на Петю и Наташу. Он не любил соединять баловство с серьезным делом охоты.
– Здравствуйте, дядюшка, и мы едем! – прокричал Петя.
– Здравствуйте то здравствуйте, да собак не передавите, – строго сказал дядюшка.
– Николенька, какая прелестная собака, Трунила! он узнал меня, – сказала Наташа про свою любимую гончую собаку.
«Трунила, во первых, не собака, а выжлец», подумал Николай и строго взглянул на сестру, стараясь ей дать почувствовать то расстояние, которое должно было их разделять в эту минуту. Наташа поняла это.
– Вы, дядюшка, не думайте, чтобы мы помешали кому нибудь, – сказала Наташа. Мы станем на своем месте и не пошевелимся.
– И хорошее дело, графинечка, – сказал дядюшка. – Только с лошади то не упадите, – прибавил он: – а то – чистое дело марш! – не на чем держаться то.
Остров отрадненского заказа виднелся саженях во ста, и доезжачие подходили к нему. Ростов, решив окончательно с дядюшкой, откуда бросать гончих и указав Наташе место, где ей стоять и где никак ничего не могло побежать, направился в заезд над оврагом.
– Ну, племянничек, на матерого становишься, – сказал дядюшка: чур не гладить (протравить).
– Как придется, отвечал Ростов. – Карай, фюит! – крикнул он, отвечая этим призывом на слова дядюшки. Карай был старый и уродливый, бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал матерого волка. Все стали по местам.
Старый граф, зная охотничью горячность сына, поторопился не опоздать, и еще не успели доезжачие подъехать к месту, как Илья Андреич, веселый, румяный, с трясущимися щеками, на своих вороненьких подкатил по зеленям к оставленному ему лазу и, расправив шубку и надев охотничьи снаряды, влез на свою гладкую, сытую, смирную и добрую, поседевшую как и он, Вифлянку. Лошадей с дрожками отослали. Граф Илья Андреич, хотя и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы, въехал в опушку кустов, от которых он стоял, разобрал поводья, оправился на седле и, чувствуя себя готовым, оглянулся улыбаясь.
Подле него стоял его камердинер, старинный, но отяжелевший ездок, Семен Чекмарь. Чекмарь держал на своре трех лихих, но также зажиревших, как хозяин и лошадь, – волкодавов. Две собаки, умные, старые, улеглись без свор. Шагов на сто подальше в опушке стоял другой стремянной графа, Митька, отчаянный ездок и страстный охотник. Граф по старинной привычке выпил перед охотой серебряную чарку охотничьей запеканочки, закусил и запил полубутылкой своего любимого бордо.
Илья Андреич был немножко красен от вина и езды; глаза его, подернутые влагой, особенно блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять. Худой, со втянутыми щеками Чекмарь, устроившись с своими делами, поглядывал на барина, с которым он жил 30 лет душа в душу, и, понимая его приятное расположение духа, ждал приятного разговора. Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна.
– Ну, Настасья Ивановна, – подмигивая ему, шопотом сказал граф, – ты только оттопай зверя, тебе Данило задаст.
– Я сам… с усам, – сказал Настасья Ивановна.
– Шшшш! – зашикал граф и обратился к Семену.
– Наталью Ильиничну видел? – спросил он у Семена. – Где она?
– Они с Петром Ильичем от Жаровых бурьяно встали, – отвечал Семен улыбаясь. – Тоже дамы, а охоту большую имеют.
– А ты удивляешься, Семен, как она ездит… а? – сказал граф, хоть бы мужчине в пору!
– Как не дивиться? Смело, ловко.
– А Николаша где? Над Лядовским верхом что ль? – всё шопотом спрашивал граф.
– Так точно с. Уж они знают, где стать. Так тонко езду знают, что мы с Данилой другой раз диву даемся, – говорил Семен, зная, чем угодить барину.
– Хорошо ездит, а? А на коне то каков, а?
– Картину писать! Как намеднись из Заварзинских бурьянов помкнули лису. Они перескакивать стали, от уймища, страсть – лошадь тысяча рублей, а седоку цены нет. Да уж такого молодца поискать!
– Поискать… – повторил граф, видимо сожалея, что кончилась так скоро речь Семена. – Поискать? – сказал он, отворачивая полы шубки и доставая табакерку.
– Намедни как от обедни во всей регалии вышли, так Михаил то Сидорыч… – Семен не договорил, услыхав ясно раздававшийся в тихом воздухе гон с подвыванием не более двух или трех гончих. Он, наклонив голову, прислушался и молча погрозился барину. – На выводок натекли… – прошептал он, прямо на Лядовской повели.
Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел перед собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал в руке табакерку. Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы; стая присоединилась к первым трем собакам и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое служило признаком гона по волку. Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали, и из за всех голосов выступал голос Данилы, то басистый, то пронзительно тонкий. Голос Данилы, казалось, наполнял весь лес, выходил из за леса и звучал далеко в поле.
Прислушавшись несколько секунд молча, граф и его стремянной убедились, что гончие разбились на две стаи: одна большая, ревевшая особенно горячо, стала удаляться, другая часть стаи понеслась вдоль по лесу мимо графа, и при этой стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти гона сливались, переливались, но оба удалялись. Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить сворку, в которой запутался молодой кобель; граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть. «Назад!» крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья Ивановна слез и стал поднимать ее.
Граф и Семен смотрели на него. Вдруг, как это часто бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот, вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы.
Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону.