Гивнер, Юрий Михайлович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Юрий Михайлович Гивнер
George Hüfner
Дата смерти:

1691(1691)

Место смерти:

Москва

Род деятельности:

драматург, театральный режиссёр, переводчик

Жанр:

проза

Язык произведений:

русский

Ю́рий Миха́йлович Ги́внер (также Георг Хю́фнер, Юрий Ги́бнер [1]) (около 1630 — 1691, Москва) — учитель в Немецкой слободе, переводчик Посольского приказа. Руководитель придворного театра царя Алексея Михайловича (1675). Постановщик и вероятный автор одной из первых русских пьес — «Темир-Аксакова действа» («Комедии о Тамерлане и Баязете»[2]). В спектаклях Гивнера исследователи находят черты т. н. «английской» комедии XVII века, западнорусской школьной драмы, средневековых мираклей и даже придворных церемоний [3].

В отличие от своего предшественника пастора Грегори, в качестве источника для драматических сочинений использовал не Библию, а исторические повествования. «Темир-Аксаково действо» описывало борьбу среднеазиатского эмира Тимура (Тамерлана) с османским султаном Баязидом Молниеносным, завершившуюся поражением османов и пленением султана в битве при Анкаре в 1402 году.





Биография

Согласно большинству источников, Георг Хюфнер был уроженцем Саксонии, хотя есть версия о его возможном происхождении «из московских немцев» [4]. В 1649 году он выехал в Польшу, где поступил на военную службу к гетману Винценту Гонсевскому. Во время русско-польской войны Хюфнер попал в плен после взятия Дубровны и был в 1656 году привезён в Смоленск. Видные члены Московской иноземной колонии полковники Иоганн фон Ховен и Вилим Брюс, узнав, что пленник — «человек учёной, умеет латинской и немецкой грамоте», выхлопотали ему разрешение ехать в Москву и стать учителем в Немецкой слободе [5]. Вскоре Хюфнер женился на дочери одного из обитателей слободы, Андрея Ута, и обзавёлся своим двором. С начала 1670-х годов имя саксонца фиксировалось в русских текстах как Юрий Гивнер (Гибнер) или «Юрья Михайлов». Этот вариант нашёл отражение в комедии А. Н. Островского «Комик XVII столетия» (1872), одним из персонажей которой является учитель немецкого языка Юрий Михайлов. Советский литературовед П. Н. Берков отмечал также, что в ряде документов Гивнера называли Яковом[6].

В 1672 году настоятелю кирхи Петра и Павла, магистру Йенского университета Иоганну Готфриду Грегори было поручено руководить первым придворным театром. Гивнер и его свойственник — живописец и «перспективного дела мастер» Петер Энгельс (Инглес) — вошли в число ближайших сотрудников пастора [7]. 16 февраля 1675 года Грегори умер, и Гивнер возглавил театр единолично. За короткий период он осуществил несколько постановок, в том числе скомпилированную на основе разных источников трёхактную «Комедию о Тамерлане и Баязете». В конце 1675 года, по рекомендации смоленского воеводы князя Михаила Голицына, заведование театральным делом перешло в руки бывшего преподавателя Киево-Братской коллегии Степана Чижинского, а Гивнер вернулся к должности учителя латинского и немецкого языков с жалованьем в «55 рублёв, подённого по 8 алтын» [8].

Когда летом 1679 года Андрей Виниус был пожалован в дьяки Аптекарского приказа, на освободившуюся должность в Посольском приказе по совету других переводчиков пригласили Гивнера. На специальном экзамене он показал достаточные познания в немецком, голландском и латинском языках, а также умение говорить и писать по-русски. Официальное назначение состоялось 25 октября 1679 года, оклад был определён в «65 рублёв и подённых денег по 9 алтын», — то есть всего, по вычислению приказа, 163 рубля 55 копеек в год [7]. В 1683 году Гивнер был отправлен со стольником Петром Потёмкиным во Францию и Испанию, но самовольно возвратился в Москву до окончания посольства, за что временно лишился жалованья. В том же году его отдали на поруки за оскорбление иноземца полковника Олафа фон Грана.

Будучи ярым лютеранином, переводчик выступил в 1689 году против приехавшего в Москву писателя-мистика Квирина Кульмана. По наблюдению историка культуры А. М. Панченко, «тот факт, что иезуиты выступили против Кульмана, в комментариях не нуждается. Интересно другое: ещё резче отозвались о Кульмане лютеране: пасторы Мейнеке и Бартольд и переводчик Посольского приказа Юрий Михайлович Гивнер» [9]. Гивнер и другой сотрудник Посольского приказа, дьяк Иван Тяжкогорский, ознакомились с изъятыми у Кульмана бумагами и составили т. н. «Мнение переводчиков», приложенное затем к розыскному делу. Авторы «Мнения» писали о Кульмане и его московском покровителе купце Конраде Нордермане, что те

«веру держат той ереси, имянуемой квакори, которых в Галанской и в Англинской землях и в иных тамошных местех множество, подобны здешним раскольщикам: живут своеобычно, и всё имеют у себя в обще, и никого не почитают, и предо монархами шляпы не снимают, и не токмо их государями, но и господами не имянуют, и говорят, что началствует над ними един Господь Бог, а они де, монархи, люди такие ж, что и они» [10].

4 октября 1689 года Кульмана и Нордермана казнили на Красной площади за «еретичество» и неуважение к царской власти. Нетерпимость Гивнера к «иноверным» европейцам привела к тому, что в 1690 году его по «кляузе» обвинили в оскорблении католиков. Польский резидент жаловался царю Ивану Алексеевичу: «Он, Юрья, о высланных езуитах бытия их на Москве Лютером и Кальвином в поругании и в посмеянии на них, езуитов, роздал в Новонемецкой слободе письма» [7]. Полугодовое жалование переводчика вновь было задержано. Через несколько месяцев он скончался.

Деятельность в придворном театре

Первая постановка

Алексею Михайловичу, желавшему устроить свою придворную жизнь наподобие европейских королевских дворов, было известно, что важную часть развлечений западноевропейских монархов составляли театральные представления. Организацию русского театра государь доверил управляющему Посольским приказом Артамону Матвееву — воспитателю царицы Натальи Кирилловны. 15 мая 1672 года Матвеев отправил в Курляндию полковника Николая фон Стадена с предписанием, помимо прочего, нанять в Риге двух человек, «которые б умели всякие комедии строить» [11]. В Москве, по-видимому, не возлагали больших надежд на эту миссию, и почти сразу же после отъезда фон Стадена придворные обратились в Немецкую слободу, где изредка осуществлялись любительские постановки[к. 1].

Уже 4 июня, на шестой день после рождения царевича Петра Алексеевича, вышел царский указ о том, чтобы пастор Грегори, не дожидаясь иностранных режиссёров, «учинил комедию»[к. 2]. В постановке нужно было «действовать из Библии книгу Есфирь» [13]. Сюжет для первого представления был выбран не случайно: история Есфири напоминала историю избрания Натальи Нарышкиной в невесты Алексею Михайловичу и, следовательно, должна была вызвать большой интерес при дворе. На постановку выделялась огромная сумма — 695 рублей, а рукопись «Артаксерксова действа» позднее была поднесена царю и по его приказу переплетена в сафьян с позолотой [14] [15]. Написанный Грегори на немецком языке текст пьесы в семи актах («Артаксерксово действо») был стихотворно переведён на русский в Посольском приказе. Ю. К. Бегунов указывает, что переводчиками являлись подьячий Пётр Долгово и шляхтич Иван Поборский [16]. Предположительным выглядит участие подьячего Ивана Енака [17].

Репетиции начались 21 сентября в доме пастора. Пьеса была разучена сыновьями «разных чинов служилых и торговых иноземцев» из Немецкой слободы [13]. По мнению историка С. К. Богоявленского, артисты были учениками лютеранской школы. Литературоведы Н. К. Гудзий и В. В. Кусков полагали, что в труппе Грегори насчитывалось 60 человек [18] [13]. Современный исследователь К. А. Кокшенёва пишет о 64 актёрах (женские роли исполнялись мужчинами) [19] [7].

Гивнер, совместно с учителем Иоганном Пальцером и автором известных записок о России, врачом Лаврентием Рингубером, контролировал работу над текстом ролей, рассчитанных на многочасовое исполнение. За музыкальное сопровождение спектакля отвечали Тимофей Гасенкрух и Симон Гутовский. 17 октября 1672 года в подмосковном селе Преображенском состоялось первое представление «Артаксерксова действа». Для этого на берегу Яузы была сооружена деревянная «Комедийная хоромина» площадью в 90 квадратных сажен, около 55 из которых занимала сцена. Последующие спектакли проходили там же, а в зимнее время — в Кремле, в верхних палатах Аптекарского приказа, где в конце января 1673 года под руководством стрелецкого сотника Данилы Кобылина был обустроен «Потешный двор». Декорации перевозились и монтировались на обеих сценах театра.

Гивнер как режиссёр

В 1673—1674 годах труппу пополнили 26 русских подьяческих и мещанских детей, хотя оплата труда иноземцев оставалась более высокой[к. 3]. Тогда же в Москве на подворье датчанина Винонта Люддена была открыта казённая актёрская школа — одно из первых в Европе учебных заведений такого рода [21]. К концу 1674 года в школе обучалось более семидесяти «игрецов»: «робят» и взрослых «разного звания»; каждый учившийся получал по алтыну в день[22]. Историк XIX века С. М. Соловьёв восклицал: «Так основалось в Москве театральное училище прежде Славяно-греко-латинской академии!»[23]

Занятия в школе проводились преимущественно во время постов, когда придворные не могли смотреть представления по религиозным соображениям; многих учеников возили к немцам под караулом и «держали силою» [24]. В эти годы Грегори и Гивнером были поставлены «библейские» пьесы: «Юдифь» («Олоферново действо»), «Жалостная комедия об Адаме и Еве», «Комедия о Товии Младшем», «Малая прохладная комедия об Иосифе». Кроме того, в придворном театре исполнялась поставленная инженером Николаем Лимом «французская пляска», а на Масленицу 1675 года царю показали музыкальный спектакль «Орфей» — обработку балета Генриха Шютца «Орфей и Эвридика» (1638), сделанную Чижинским.

Гивнер активно участвовал и непосредственно в организации постановок, на что указывают многочисленные расписки в приёме комедийного платья и денег на приготовление реквизита [8]. Вместе с пастором и артистами он представлялся Алексею Михайловичу и получил вознаграждение в размере около 1500 рублей по курсу начала ХХ века[25]. В списке гостей, допущенных к царской руке на торжественном приёме в Кремле 7 апреля 1673 года, имя «учителя Михайлова» стоит сразу после Грегори [4]. Сменив пастора в феврале 1675 года, Гивнер занялся подготовкой новых спектаклей: «Комедии об Егории Храбром» и «Темир-Аксакова действа». Помощниками режиссёра были лейб-медик Лаврентий Блюментрост (отчим Грегори) и «толмач» из Мещанской слободы Иван Волошенинов.

В работе с артистами Гивнер ориентировался на манеру исполнения, принятую в немецком театре XVII века. Каждый актёр должен был аффектированно «представлять» все признаки страстей и чувств, которыми наделён его герой [20]. В постановках Гивнера применялись звуковые и световые эффекты, использовалась достаточно сложная бутафория. Например, в «Темир-Аксаковом действе» участвовали настоящие вооружённые всадники [26]. На сцене изображались «пушечный гряд» и «стреляние рекеты» [27]. Спектакли оформлялись живописными декорациями, располагавшимися по кулисной системе, с применением специальных «рам перспективного письма» и в сочетании со шпалерным занавесом [28]. Для изготовления 32 декораций Петеру Энгельсу и Андрею Абакумову, работавшим в селе Софронове, летом 1675 года было отпущено 700 аршин холста и «всякий иной наряд» на 18 подводах[29]. При Гивнере к «хоромине» в Преображенском пристроили «горницу трёх сажен», а к ней ещё такие же «сени». Кроме того, осенью 1675 года в Мещанской слободе открыли второе театральное училище (для выходцев из Речи Посполитой), но оно просуществовало менее полугода. Представления не сопровождались прежним успехом, и, получая незначительное жалованье («3 рубли на месяц, да хлеба по 6 четей ржи, овса по тому ж, да пуд соли на год»), Гивнер так и не удостоился персональной царской награды [8].

Значение театра

Театральное дело с самого начала полностью финансировалось за счёт казны, для чего были привлечены доходы Владимирской чети, Галицкой чети и Новгородского приказа. Помимо царской семьи и приглашённых знатных лиц, на спектакли допускались некоторые слуги, а также иностранные дипломаты. Публику извещали о представлениях «нарочные сокольники» и «конюхи стремянные» [19]. Согласно А. М. Панченко, «официальная культура… признавала только певческое искусство, считая музыкальные инструменты скоморошьими атрибутами» [30]. Тем не менее, по свидетельству путешественника Якова Рейтенфельса, действие пьес сопровождалось звучанием оркестра дворовых людей боярина Матвеева, обученных немецкими музыкантами:

«В другом месте прежде представления следовало бы извиниться, что не всё в должном порядке; но тут это было бы совершенно лишнее: костюмы, новость сцены, величественное слово… и стройность неслыханной музыки весьма естественно сделали самое счастливое для актёров впечатление на русских, доставили им полное удовольствие и заслужили удивление»[31].

«Комедии», последовавшие за «Артаксерксовым действом», писались сразу на русском языке и отличались внешней занимательностью, обилием фарсовых сцен, грубоватым натурализмом. Характерно, что по окончании «позорища» зрители направлялись в баню смывать «пакость душевную» [32]. Поведению героев была свойственна особая «живость», связанная с эстетическим требованием «жизнеподобия». В ремарках подробно описывались движения, позы, жесты и мимика персонажей.

Энергичный, деятельный человек был одним из литературных идеалов эпохи русского барокко [33]. В пьесах 1670-х годов проявлялись господствовавшие в обществе представления о динамичности бытия, которое воспринималось как спектакль: «А что во всей вселенней творится, кроме радости и печали? Едина персона радостно играет, а другая печално играет и скоро благосчастия превратится» [34].

От обвинений в греховности театр защищали нравоучительные прологи, читавшиеся со сцены перед началом представлений [35]. Помимо краткого содержания пьесы, прологи включали в себя отвлечённые рассуждения: «Ничто человека так устрашит, как ожидание предбудущих дел, про которые он зело опасен и кручинен. Занеже нам с породы скрытные дела объявить не мочно, и не можем знать, к добру или ко упадку» [36].

Со временем «комедийная потеха» стала не только важной частью придворного быта и средством идеологического воспитания, но и формой государственной службы [37]. Присутствие на спектаклях было обязательным для бояр и части придворных [38]. Впрочем, театровед Е. Г. Холодов замечал, что «обязательность не была равнозначна принудительности» [39]. Зачастую царские приближённые под разными предлогами уклонялись от посещения театра, о чём свидетельствуют документы дьяка Приказа тайных дел Ивана Полянского [40].

Чижинский, сменивший Гивнера незадолго до смерти Алексея Михайловича, успел поставить две комедии («О Давыде с Галиадом» и «О Бахусе с Венусом»), но новый царь Фёдор Алексеевич и его родственники Милославские не питали расположения к этой потехе. Уже в феврале 1676 года главный инициатор создания театра Артамон Матвеев был сослан в Пустозерск, а «комедийные» помещения опустели. Только спустя тридцать лет царевна Наталья Алексеевна возобновила в Преображенском театральные представления.

Сочинения

Из пьес, составлявших репертуар «Комедийной хоромины», полностью сохранились лишь «Юдифь» и «Есфирь». «Комедия о Тамерлане и Баязете» известна в нескольких дефектных списках, содержание же «Комедии об Егории Храбром», основанной на житии святого покровителя Москвы Георгия Победоносца, реконструируется по описям реквизита и костюмов, поэтому гипотезу о единоличном авторстве Гивнера разделяют не все специалисты [41] [42]. Однако причастность руководителя театра к написанию этих произведений несомненна.

Став переводчиком Посольского приказа, Гивнер оставил литературные занятия, но не превратился в рядового служащего. Несмотря на то что приказ на протяжении всего XVII века являлся своего рода «литературным центром», среди его сотрудников было мало переводчиков с нескольких языков, а тем более самостоятельных авторов. Гивнер, владевший четырьмя языками, был нехарактерной фигурой[к. 4]. В 1680-е годы он переводил не только дипломатические бумаги, но и документы самого различного содержания. К примеру, в 1686 году Гивнер участвовал в переводе изданной в Страсбурге «Книги огнестрельного художества», за что и был награждён «пятью аршинами сукна да десятью аршинами отласу» [44]. В списке ГПБ сохранился также переведённый им Календарь на 1690 год немецкого математика Иоганна Генриха Фохта (нем.) под русским названием «Календарь домашний и лекарственный, такожде о войне и миру» [45].

«Темир-Аксаково действо»

В основу «Темир-Аксакова действа» положен сюжет трагедий о Тамерлане Кристофера Марло (1587—1588) и Хуана де Гевара (исп.) (1668), были использованы и материалы книги Жана дю Бека «История Тамерлана Великого» (1594) [46]. Существует мнение об отдалённой связи «Действа» с «Повестью о Темир-Аксаке» — историческим произведением начала XV века о чудесном спасении Москвы от нашествия Тимура[47] [48]. В. А. Бочкарёв находил в тексте комедии прямые переклички с «Повестью», в частности эпизод с вещим сном Темир-Аксака [49].

Пролог «Действа» специально сообщал о пользе пьес светского содержания: «Комедия человека увеселити может, и всю кручину человеческую в радость превратить» [50]. Подчёркивалось, что представление раскрывает смысл исторических событий, ведь в театре «многие благие научения… выразумети мочно… А кто из того научения прошлые прилучения увидит, тому впредь в забвении не будут, и во всех поступках отведование имети может в древних летех. От таких припадков можем узнать благоумия, чтоб всего злодейства отстать, и ко всему благому приставать» [51]. Сюжет пьесы казался весьма злободневным в связи с назревавшей войной с Турцией [52]. Так, большое значение имела сцена, в которой Тамерлан спрашивал своих воинов, могут ли они «всё турецкое государство преодолеть», — и получал утвердительный ответ [53]. Примечательно, что примерно в то же время были написаны трагедии «Баязет» (фр.) Жана Расина (1672) и «Тамерлан» Николаса Роу (англ.) (1702), тоже насыщенные аллюзиями на политическую ситуацию в Европе.

В «Темир-Аксаковом действе» изображены события, происходившие приблизительно в течение месяца, непосредственно же показано около десяти дней [54]. Ведущей в пьесе является мысль о добродетельном царе — защитнике всех христианских народов. Тамерлан, или Темир-Аксак, представлен православным правителем, вступившимся за единоверцев из греческой земли «кесаря Палеологоса», которых угнетает нечестивый «салтан». Здесь Гивнер следовал европейской «рыцарской» традиции; в русских памятниках («Сказание об иконе Владимирской Божией Матери», хронографы 1441 и 1512 годов) Тамерлан описан как безжалостный завоеватель [46]. Баязет самонадеянно заявляет:

«Присягаю на то, что я кроворазлития и забойства не престану, покамест весь человеческий народ не скажет, что Баязет бог земной… Воину подобает грабить, убивать, такоже и младенца во чреве матери не оставлять, да и пёс во всей греческой земле жив не останется» [55].

Узнав из «почты с листами» об этой угрозе, Темир-Аксак прежде всего беспокоится о подданных «кесаря»: «Я не токмо печален о своем брате и союзнике Палеологосе, но и паче за простых невинных душ, которые побиты» [56]. Но православный государь уверен: «После злопогодия солнце воссияет» [57]. «Аз же из неба послан, — говорит Темир-Аксак о себе, — да дерзость его [Баязета] усмирю и научу, яко Господь Бог гордых казнит, Его же сила есть гордых низложити, смиренных же возвышати» [46]. Он посылает Баязету гневную грамоту:

«… И тебе, зверовидному разбойнику, надёжно будет знать от нашей коруны, что мы тебя со всею нашею великою силою навестим… и со всеми твоими помощниками зело злою смертию, которую только вымыслить можем, умертвим» [58].

После этого на сцене происходит «сполох», Темир-Аксак побеждает турецкие войска и заключает Баязета в клетку, где тот — «великий варвар и кровопивец» — в бессильной ярости «голову свою сокрушает» о железные прутья [21]. Зрителям сообщается, что такая участь ожидает каждого, кто одержим неправедным желанием завоёвывать чужие земли. Политический смысл «Действа» особенно прояснялся в финале спектакля: все участники постановки склонялись перед «тишайшим» Алексеем Михайловичем, восклицая: «Дай, Боже, царю счастья!» [59]

Наряду с героическими персонажами в спектакле фигурировали «дурацкие персоны» Пикельгеринг и Телпел — шуты, бранящиеся между собой и крадущие у воинов вино и закуску [27]. Чередование кровавых сцен с комическими эпизодами сближало «Темир-Аксаково действо» с репертуаром распространённого тогда в протестантской Европе театра «английских комедиантов» [60].

Основные издания

  • Русские драматические произведения 1672—1725 гг. Т. 1 / сост. Н. С. Тихонравов. — СПб.: Типография Д. Кожанчикова, 1874. — 562 с.
  • Ранняя русская драматургия. Т. 2. Русская драматургия последней четверти XVII и начала XVIII вв. / под ред. О. А. Державиной. — М.: Наука, 1972. — 368 с.

Напишите отзыв о статье "Гивнер, Юрий Михайлович"

Комментарии

  1. Сохранились сведения о спектакле, устроенном иноземцами в 1664 году в посольском доме на Покровке [12].
  2. В театральной практике того времени термином «комедия» обозначалось любое сценическое представление [13].
  3. Известна челобитная участника «комедийного действа» подьячего Василия Мешалкина «с товарищи», поданная Алексею Михайловичу в июне 1673 года: «... Твоего, великого государя, жалованья корму нам... ничего не учинено, и ныне мы... по вся дни ходя к магистру и учася у него, платьишком ободрались и сапожишками обносились, а пить-есть нечего» [14]. Царь распорядился выдавать каждому из комедиантов по 4 деньги суточных, «опричь воскресных дней» [20].
  4. Исследователь русской литературы С. И. Николаев отмечает, что в 1670-е годы латинский язык в приказе, кроме Гивнера, знали немец Леонтий Гросс и грек Николай Спафарий [43].

Примечания

  1. Белоброва, 1992, с. 203.
  2. Баязет и Тамерлан // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  3. Асеев, 1977, с. 103.
  4. 1 2 Одесский, 1994.
  5. Богоявленский, 1916, с. 173.
  6. Берков П. Н. Библиографическая эвристика. К теории и методике библиографических разысканий. — М.: Издательство Всесоюзной книжной палаты, 1960. — С. 74.
  7. 1 2 3 4 Богоявленский, 1916, с. 174.
  8. 1 2 3 Кудрявцев, 1963, с. 238.
  9. Панченко, 1963, с. 346.
  10. Панченко, 1963, с. 347.
  11. Асеев, 1977, с. 100.
  12. Елеонская, 1969, с. 181.
  13. 1 2 3 4 Кусков, 1989, с. 281.
  14. 1 2 Ерёмин, 1948, с. 370.
  15. Ерёмин, 1948, с. 371.
  16. Бегунов, 1982, с. 30.
  17. Мазон, 1958, с. 361.
  18. Гудзий, 1966, с. 514.
  19. 1 2 Кокшенёва, 2001, с. 77.
  20. 1 2 Асеев, 1977, с. 111.
  21. 1 2 Кокшенёва, 2001, с. 79.
  22. Пыляев М. И. [stepanov.lk.net/magic/pulyaev/6.html Начало зрелищ, балов, маскарадов и других общественных увеселений в России]. «Старое житьё». Проверено 25 июня 2012. [www.webcitation.org/6A00emIfg Архивировано из первоисточника 18 августа 2012].
  23. Соловьёв С. М. [az.lib.ru/s/solowxew_sergej_mihajlowich/text_1130.shtml История России с древнейших времён. Т. 13. Гл. 1]. Библиотека Максима Мошкова. Проверено 25 июня 2012. [www.webcitation.org/69hOySuuV Архивировано из первоисточника 6 августа 2012].
  24. Старикова, 1988, с. 34.
  25. Ключевский В. О. [www.runivers.ru/bookreader/book9767/#page/671 Курс русской истории. Лекция LIII]. Руниверс. Проверено 25 июня 2012. [www.webcitation.org/69hOxkfVg Архивировано из первоисточника 6 августа 2012].
  26. Дёмин, 1977, с. 180.
  27. 1 2 Всеволодский-Гернгросс, 1977, с. 70.
  28. Бочкарёв, 1988, с. 51.
  29. Забелин И. Е. [az.lib.ru/z/zabelin_i_e/text_0070.shtml Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. Гл. 5]. Библиотека Максима Мошкова. Проверено 25 июня 2012. [www.webcitation.org/6A00fDwFh Архивировано из первоисточника 18 августа 2012].
  30. Панченко, 1985, с. 391.
  31. [az.lib.ru/z/zabelin_i_e/text_0070.shtml/ Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. Гл. 5]
  32. Кусков, 1989, с. 282.
  33. Дёмин, 1977, с. 60.
  34. Софронова, 1981, с. 58.
  35. Одесский, 2004, с. 17.
  36. Дёмин, 1977, с. 169.
  37. Асеев, 1977, с. 102.
  38. Дёмин, 1972, с. 283.
  39. Холодов, 1983, с. 152.
  40. Холодов, 1983, с. 149.
  41. Мазон, 1958, с. 363.
  42. Парфёнов, 1969.
  43. Николаев, 1989, с. 154.
  44. Кудрявцев, 1963, с. 214.
  45. Белоброва, 1992, с. 204.
  46. 1 2 3 Бегунов, 1982, с. 32.
  47. Гребенюк В. П. «Повесть о Темир-Аксаке» и её литературная судьба в XVI—XVII вв. // Исследования и материалы по древнерусской литературе. Т. 3. Русская литература на рубеже двух эпох (XVII — начало XVIII вв.) / отв. ред. А. Н. Робинсон. — М.: Наука, 1971. — С. 205.
  48. Державина, 1979, с. 132.
  49. Бочкарёв, 1988, с. 58.
  50. Панченко, 1985, с. 393.
  51. Дёмин, 1976, с. 38.
  52. Каган, 1996, с. 44.
  53. Асеев, 1977, с. 107.
  54. Дёмин, 1977, с. 121.
  55. Бочкарёв, 1988, с. 21.
  56. Дёмин, 1972, с. 276.
  57. Дёмин, 1977, с. 182.
  58. Бочкарёв, 1988, с. 63.
  59. Асеев, 1977, с. 108.
  60. Бегунов, 1982, с. 33.

Литература

  • Асеев Б. Н. Русский драматический театр от его истоков до конца XVIII в. — М.: Искусство, 1977. — 576 с.
  • Бегунов Ю. К. Ранняя русская драматургия (конец XVII — первая половина XVIII вв.) // История русской драматургии. Т. 1 / отв. ред. Л. М. Лотман. — Л.: Наука, 1982. — С. 28—57.
  • Белоброва О. А. Гивнер // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3 (XVII в.) Ч. 1 / отв. ред. Д. С. Лихачёв. — СПб.: Дмитрий Буланин, 1992. — С. 203—204. — ISBN 5-86007-001-2.
  • Богоявленский С. К. [ru.wikisource.org/wiki/%D0%A0%D0%91%D0%A1/%D0%92%D0%A2/%D0%93%D0%B8%D0%B2%D0%BD%D0%B5%D1%80,_%D0%AE%D1%80%D0%B8%D0%B9_%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87 Гивнер, Юрий Михайлович] // Русский биографический словарь / Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического Общества А. А. Половцова. — СПб. : Типография Г. Лисснера и Д. Собко, 1916. — Т. 5. — С. 173—174. — 442 с.</span>
  • Богоявленский С. К. Московский театр при царях Алексее и Петре // Чтения в ОИДР при Московском университете. — 1914. — Т. 2. — С. 3—192.
  • Бочкарёв В. А. Русская историческая драматургия XVII—XVIII вв. — М.: Просвещение, 1988. — 224 с. — ISBN 5-09-000540-0.
  • Всеволодский-Гернгросс В. Н. Русский театр. От истоков до середины XVIII в. // История русского драматического театра. Т. 1 / гл. ред. Е. Г. Холодов. — М.: Искусство, 1977. — С. 15—164.
  • Гудзий Н. К. История древней русской литературы. — М.: Просвещение, 1966. — 544 с.
  • Дёмин А. С. Русская литература второй половины XVII – начала XVIII вв.: новые художественные представления о мире, природе, человеке. — М.: Наука, 1977. — 296 с.
  • Дёмин А. С. [feb-web.ru/feb/todrl/t27/t27-273.htm Русские пьесы 1670-х гг. и придворная культура] // Труды Отдела древнерусской литературы ИРЛИ АН СССР. — 1972. — Т. XXVII. — С. 273—283.
  • Дёмин А. С. Театр в художественной жизни России XVII в. // Исследования и материалы по древнерусской литературе. Т. 4. Новые черты в русской литературе и искусстве (XVII — начало XVIII вв.) / отв. ред. А. Н. Робинсон. — М.: Наука, 1976. — С. 28—61.
  • Дёмин А. С., Державина О. А., Робинсон А. Н. Появление театра и драматургии в России в XVII в. // Ранняя русская драматургия. Т. 1. Первые пьесы русского театра. — М.: Наука, 1972. — С. 7—98.
  • Державина О. А. Русский театр 1670—1690-х гг. и начала XVIII в. // Ранняя русская драматургия. Т. 2. Русская драматургия последней четверти XVII и начала XVIII вв.. — М.: Наука, 1972. — С. 5—56.
  • Державина О. А. Театр и драматургия // Очерки русской культуры XVII в. Ч. 2 / под ред. А. В. Арциховского. — М.: Издательство МГУ, 1979. — С. 126—141.
  • Елеонская А. С., Орлов О. В., Сидорова Ю. Н., Терехов С. Ф., Фёдоров В. И. История русской литературы XVII—XVIII вв. — М.: Высшая школа, 1969. — 364 с.
  • Ерёмин И. П. [feb-web.ru/feb/irl/il0/i22/i22-3682.htm Московский театр XVII в. // История русской литературы. Т. II. Ч. 2 / гл. ред. П. И. Лебедев-Полянский]. — Л.: Издательство АН СССР, 1948. — С. 368—373.
  • Каган М. Д. [ksana-k.narod.ru/Book/oldruss/drama.htm Драматургия // Литература Древней Руси: биобиблиографический словарь / под ред. О. В. Творогова]. — М.: Просвещение, 1996. — С. 44—46. — ISBN 5-09-005922-5.
  • Кудрявцев И. М. «Издательская» деятельность Посольского приказа (к истории русской рукописной книги во второй половине XVII в.) // Книга: исследования и материалы. Сб. VIII / гл. ред. Н. М. Сикорский. — М.: Издательство Всесоюзной книжной палаты, 1963. — С. 179—244.
  • Кусков В. В. История древнерусской литературы. — М.: Высшая школа, 1989. — 304 с. — ISBN 5-06-000248-9.
  • Мазон А. [feb-web.ru/feb/todrl/t14/t14-355.htm «Артаксерксово действо» и репертуар пастора Грегори] // Труды Отдела древнерусской литературы ИРЛИ АН СССР. — 1958. — Т. XIV. — С. 355—363.
  • Мордисон Г. З. История театрального дела в России: основание и развитие государственного театра XVI—XVIII вв. Ч. 1. — СПб.: Сильван, 1994. — 226 с. — ISBN 5-88147-007-9.
  • Морозов П. О. История русского театра до половины XVIII столетия. — СПб.: Типография В. Демакова, 1889. — 446 с.
  • Морозов П. О. Очерки из истории русской драмы XVII—XVIII столетий. — СПб.: Типография В. Балашова, 1888. — 396 с.
  • Николаев С. И. [feb-web.ru/feb/todrl/t42/t42-143.htm Поэзия и дипломатия: из литературной деятельности Посольского приказа в 1670-х гг.] // Труды Отдела древнерусской литературы ИРЛИ АН СССР. — 1989. — Т. XLII. — С. 143—173.
  • Одесский М. П. Гивнер // Литература и культура Древней Руси: словарь-справочник / под ред. В. В. Кускова. — М.: Высшая школа, 1994. — С. 23. — ISBN 5-06-002874-7.
  • Одесский М. П. Поэтика русской драмы: последняя треть XVII — первая треть XVIII вв. — М.: Издательство РГГУ, 2004. — 396 с. — ISBN 5-7281-0689-7.
  • Панченко А. М. [feb-web.ru/feb/todrl/t19/t19-330.htm Квирин Кульман и «чешские братья»] // Труды Отдела древнерусской литературы ИРЛИ АН СССР. — 1963. — Т. XIX. — С. 330—347.
  • Панченко А. М. [www.infoliolib.info/philol/lihachev/8_8.html Литература второй половины XVII в. // История русской литературы XI — XVII вв. / под ред. Д. С. Лихачёва]. — М.: Высшая школа, 1985. — С. 324—396.
  • Парфёнов А. Т. К вопросу о первоисточниках «Темир-Аксакова действа» // Вестник МГУ. Сер. 10. Филология. — 1969. — № 2. — С. 16—30.
  • Смолина (Кокшенёва) К. А. Комедийная хоромина // 100 великих театров мира. — М.: Вече, 2001. — С. 76—80. — ISBN 5-7838-0929-2.
  • Софронова Л. А. [www.inslav.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=1012:-xvii-xviii-1981&catid=29:2010-03-24-13-39-59&Itemid=62 Поэтика славянского театра XVII — первой половины XVIII вв.: Польша, Украина, Россия]. — М.: Наука, 1981. — 262 с.
  • Старикова Л. М. Театральная жизнь старинной Москвы: эпоха, быт, нравы. — М.: Искусство, 1988. — 334 с.
  • Старинный спектакль в России / под ред. В. Н. Всеволодского-Гернгросса. — Л.: Academia, 1928. — 386 с.
  • Старинный театр в России / под ред. В. Н. Перетца. — Пг.: Academia, 1923. — 180 с.
  • Холодов Е. Г. К истории старинного русского театра (несколько уточнений) // Памятники культуры: новые открытия. Ежегодник. 1981 / гл. ред. Д. С. Лихачёв. — Л.: Наука, 1983. — С. 149—170.
  • Цветаев Д. В. Первые немецкие школы в Москве и основание придворного немецко-русского театра // Варшавские университетские известия. — 1889. — № VIII. — С. 3—24.
  • Цветаев Д. В. Протестантство и протестанты в России до эпохи преобразований. — М.: Типография Московского университета, 1890. — 784 с.

Ссылки

  • Рейтенфельс Я. [www.vostlit.info/Texts/rus9/Reutenfels/text21.phtml?id=1181 Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме III о Московии. Книга II]. Восточная литература. Проверено 15 июня 2012. [www.webcitation.org/6A00gBM1U Архивировано из первоисточника 18 августа 2012].
  • Островский А. Н. [az.lib.ru/o/ostrowskij_a_n/text_0136.shtml Комик XVII столетия]. Библиотека Максима Мошкова. Проверено 15 июня 2012. [www.webcitation.org/6A00grjC5 Архивировано из первоисточника 18 августа 2012].
  • Варнеке Б. В. [historydoc.edu.ru/catalog.asp?ob_no=15968 Театр при царе Алексее Михайловиче]. Российский общеобразовательный портал. Проверено 15 июня 2012. [www.webcitation.org/6A00hZdmq Архивировано из первоисточника 18 августа 2012].
  • Екатерининская А. А. [academy.tart.spb.ru/Home/ThesisCouncil/5919.aspx?lang=ru Придворный театр: организационные основы деятельности](недоступная ссылка — история). Автореферат диссертации... кандидата искусствоведения. 17.00.01. — СПбГАТИ (2012). Проверено 15 июня 2012. [archive.is/KZ9eW Архивировано из первоисточника 10 января 2013].


Отрывок, характеризующий Гивнер, Юрий Михайлович

Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога, и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляскнул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившейся шерстью, вероятно ушибленный или раненый, с трудом вылезал из водомоины.
– Боже мой! За что?… – с отчаянием закричал Николай.
Охотник дядюшки с другой стороны скакал на перерез волку, и собаки его опять остановили зверя. Опять его окружили.
Николай, его стремянной, дядюшка и его охотник вертелись над зверем, улюлюкая, крича, всякую минуту собираясь слезть, когда волк садился на зад и всякий раз пускаясь вперед, когда волк встряхивался и подвигался к засеке, которая должна была спасти его. Еще в начале этой травли, Данила, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек. Данила выпустил своего бурого не к волку, а прямой линией к засеке так же, как Карай, – на перерез зверю. Благодаря этому направлению, он подскакивал к волку в то время, как во второй раз его остановили дядюшкины собаки.
Данила скакал молча, держа вынутый кинжал в левой руке и как цепом молоча своим арапником по подтянутым бокам бурого.
Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел тяжело дыша бурый, и он услыхал звук паденья тела и увидал, что Данила уже лежит в середине собак на заду волка, стараясь поймать его за уши. Очевидно было и для собак, и для охотников, и для волка, что теперь всё кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данила, привстав, сделал падающий шаг и всей тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данила прошептал: «Не надо, соструним», – и переменив положение, наступил ногою на шею волку. В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его сворой, связали ноги, и Данила раза два с одного бока на другой перевалил волка.
С счастливыми, измученными лицами, живого, матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться. Молодых двух взяли гончие и трех борзые. Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матёрого волка, который свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими, стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех. Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка.
– О, материщий какой, – сказал он. – Матёрый, а? – спросил он у Данилы, стоявшего подле него.
– Матёрый, ваше сиятельство, – отвечал Данила, поспешно снимая шапку.
Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой.
– Однако, брат, ты сердит, – сказал граф. – Данила ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски кроткой и приятной улыбкой.


Старый граф поехал домой; Наташа с Петей обещались сейчас же приехать. Охота пошла дальше, так как было еще рано. В середине дня гончих пустили в поросший молодым частым лесом овраг. Николай, стоя на жнивье, видел всех своих охотников.
Насупротив от Николая были зеленя и там стоял его охотник, один в яме за выдавшимся кустом орешника. Только что завели гончих, Николай услыхал редкий гон известной ему собаки – Волторна; другие собаки присоединились к нему, то замолкая, то опять принимаясь гнать. Через минуту подали из острова голос по лисе, и вся стая, свалившись, погнала по отвершку, по направлению к зеленям, прочь от Николая.
Он видел скачущих выжлятников в красных шапках по краям поросшего оврага, видел даже собак, и всякую секунду ждал того, что на той стороне, на зеленях, покажется лисица.
Охотник, стоявший в яме, тронулся и выпустил собак, и Николай увидал красную, низкую, странную лисицу, которая, распушив трубу, торопливо неслась по зеленям. Собаки стали спеть к ней. Вот приблизились, вот кругами стала вилять лисица между ними, всё чаще и чаще делая эти круги и обводя вокруг себя пушистой трубой (хвостом); и вот налетела чья то белая собака, и вслед за ней черная, и всё смешалось, и звездой, врозь расставив зады, чуть колеблясь, стали собаки. К собакам подскакали два охотника: один в красной шапке, другой, чужой, в зеленом кафтане.
«Что это такое? подумал Николай. Откуда взялся этот охотник? Это не дядюшкин».
Охотники отбили лисицу и долго, не тороча, стояли пешие. Около них на чумбурах стояли лошади с своими выступами седел и лежали собаки. Охотники махали руками и что то делали с лисицей. Оттуда же раздался звук рога – условленный сигнал драки.
– Это Илагинский охотник что то с нашим Иваном бунтует, – сказал стремянный Николая.
Николай послал стремяного подозвать к себе сестру и Петю и шагом поехал к тому месту, где доезжачие собирали гончих. Несколько охотников поскакало к месту драки.
Николай слез с лошади, остановился подле гончих с подъехавшими Наташей и Петей, ожидая сведений о том, чем кончится дело. Из за опушки выехал дравшийся охотник с лисицей в тороках и подъехал к молодому барину. Он издалека снял шапку и старался говорить почтительно; но он был бледен, задыхался, и лицо его было злобно. Один глаз был у него подбит, но он вероятно и не знал этого.
– Что у вас там было? – спросил Николай.
– Как же, из под наших гончих он травить будет! Да и сука то моя мышастая поймала. Поди, судись! За лисицу хватает! Я его лисицей ну катать. Вот она, в тороках. А этого хочешь?… – говорил охотник, указывая на кинжал и вероятно воображая, что он всё еще говорит с своим врагом.
Николай, не разговаривая с охотником, попросил сестру и Петю подождать его и поехал на то место, где была эта враждебная, Илагинская охота.
Охотник победитель въехал в толпу охотников и там, окруженный сочувствующими любопытными, рассказывал свой подвиг.
Дело было в том, что Илагин, с которым Ростовы были в ссоре и процессе, охотился в местах, по обычаю принадлежавших Ростовым, и теперь как будто нарочно велел подъехать к острову, где охотились Ростовы, и позволил травить своему охотнику из под чужих гончих.
Николай никогда не видал Илагина, но как и всегда в своих суждениях и чувствах не зная середины, по слухам о буйстве и своевольстве этого помещика, всей душой ненавидел его и считал своим злейшим врагом. Он озлобленно взволнованный ехал теперь к нему, крепко сжимая арапник в руке, в полной готовности на самые решительные и опасные действия против своего врага.
Едва он выехал за уступ леса, как он увидал подвигающегося ему навстречу толстого барина в бобровом картузе на прекрасной вороной лошади, сопутствуемого двумя стремянными.
Вместо врага Николай нашел в Илагине представительного, учтивого барина, особенно желавшего познакомиться с молодым графом. Подъехав к Ростову, Илагин приподнял бобровый картуз и сказал, что очень жалеет о том, что случилось; что велит наказать охотника, позволившего себе травить из под чужих собак, просит графа быть знакомым и предлагает ему свои места для охоты.
Наташа, боявшаяся, что брат ее наделает что нибудь ужасное, в волнении ехала недалеко за ним. Увидав, что враги дружелюбно раскланиваются, она подъехала к ним. Илагин еще выше приподнял свой бобровый картуз перед Наташей и приятно улыбнувшись, сказал, что графиня представляет Диану и по страсти к охоте и по красоте своей, про которую он много слышал.
Илагин, чтобы загладить вину своего охотника, настоятельно просил Ростова пройти в его угорь, который был в версте, который он берег для себя и в котором было, по его словам, насыпано зайцев. Николай согласился, и охота, еще вдвое увеличившаяся, тронулась дальше.
Итти до Илагинского угоря надо было полями. Охотники разровнялись. Господа ехали вместе. Дядюшка, Ростов, Илагин поглядывали тайком на чужих собак, стараясь, чтобы другие этого не замечали, и с беспокойством отыскивали между этими собаками соперниц своим собакам.
Ростова особенно поразила своей красотой небольшая чистопсовая, узенькая, но с стальными мышцами, тоненьким щипцом (мордой) и на выкате черными глазами, краснопегая сучка в своре Илагина. Он слыхал про резвость Илагинских собак, и в этой красавице сучке видел соперницу своей Милке.
В середине степенного разговора об урожае нынешнего года, который завел Илагин, Николай указал ему на его краснопегую суку.
– Хороша у вас эта сучка! – сказал он небрежным тоном. – Резва?
– Эта? Да, эта – добрая собака, ловит, – равнодушным голосом сказал Илагин про свою краснопегую Ерзу, за которую он год тому назад отдал соседу три семьи дворовых. – Так и у вас, граф, умолотом не хвалятся? – продолжал он начатый разговор. И считая учтивым отплатить молодому графу тем же, Илагин осмотрел его собак и выбрал Милку, бросившуюся ему в глаза своей шириной.
– Хороша у вас эта чернопегая – ладна! – сказал он.
– Да, ничего, скачет, – отвечал Николай. «Вот только бы побежал в поле матёрый русак, я бы тебе показал, какая эта собака!» подумал он, и обернувшись к стремянному сказал, что он дает рубль тому, кто подозрит, т. е. найдет лежачего зайца.
– Я не понимаю, – продолжал Илагин, – как другие охотники завистливы на зверя и на собак. Я вам скажу про себя, граф. Меня веселит, знаете, проехаться; вот съедешься с такой компанией… уже чего же лучше (он снял опять свой бобровый картуз перед Наташей); а это, чтобы шкуры считать, сколько привез – мне всё равно!
– Ну да.
– Или чтоб мне обидно было, что чужая собака поймает, а не моя – мне только бы полюбоваться на травлю, не так ли, граф? Потом я сужу…
– Ату – его, – послышался в это время протяжный крик одного из остановившихся борзятников. Он стоял на полубугре жнивья, подняв арапник, и еще раз повторил протяжно: – А – ту – его! (Звук этот и поднятый арапник означали то, что он видит перед собой лежащего зайца.)
– А, подозрил, кажется, – сказал небрежно Илагин. – Что же, потравим, граф!
– Да, подъехать надо… да – что ж, вместе? – отвечал Николай, вглядываясь в Ерзу и в красного Ругая дядюшки, в двух своих соперников, с которыми еще ни разу ему не удалось поровнять своих собак. «Ну что как с ушей оборвут мою Милку!» думал он, рядом с дядюшкой и Илагиным подвигаясь к зайцу.
– Матёрый? – спрашивал Илагин, подвигаясь к подозрившему охотнику, и не без волнения оглядываясь и подсвистывая Ерзу…
– А вы, Михаил Никанорыч? – обратился он к дядюшке.
Дядюшка ехал насупившись.
– Что мне соваться, ведь ваши – чистое дело марш! – по деревне за собаку плачены, ваши тысячные. Вы померяйте своих, а я посмотрю!
– Ругай! На, на, – крикнул он. – Ругаюшка! – прибавил он, невольно этим уменьшительным выражая свою нежность и надежду, возлагаемую на этого красного кобеля. Наташа видела и чувствовала скрываемое этими двумя стариками и ее братом волнение и сама волновалась.
Охотник на полугорке стоял с поднятым арапником, господа шагом подъезжали к нему; гончие, шедшие на самом горизонте, заворачивали прочь от зайца; охотники, не господа, тоже отъезжали. Всё двигалось медленно и степенно.
– Куда головой лежит? – спросил Николай, подъезжая шагов на сто к подозрившему охотнику. Но не успел еще охотник отвечать, как русак, чуя мороз к завтрашнему утру, не вылежал и вскочил. Стая гончих на смычках, с ревом, понеслась под гору за зайцем; со всех сторон борзые, не бывшие на сворах, бросились на гончих и к зайцу. Все эти медленно двигавшиеся охотники выжлятники с криком: стой! сбивая собак, борзятники с криком: ату! направляя собак – поскакали по полю. Спокойный Илагин, Николай, Наташа и дядюшка летели, сами не зная как и куда, видя только собак и зайца, и боясь только потерять хоть на мгновение из вида ход травли. Заяц попался матёрый и резвый. Вскочив, он не тотчас же поскакал, а повел ушами, прислушиваясь к крику и топоту, раздавшемуся вдруг со всех сторон. Он прыгнул раз десять не быстро, подпуская к себе собак, и наконец, выбрав направление и поняв опасность, приложил уши и понесся во все ноги. Он лежал на жнивьях, но впереди были зеленя, по которым было топко. Две собаки подозрившего охотника, бывшие ближе всех, первые воззрились и заложились за зайцем; но еще далеко не подвинулись к нему, как из за них вылетела Илагинская краснопегая Ерза, приблизилась на собаку расстояния, с страшной быстротой наддала, нацелившись на хвост зайца и думая, что она схватила его, покатилась кубарем. Заяц выгнул спину и наддал еще шибче. Из за Ерзы вынеслась широкозадая, чернопегая Милка и быстро стала спеть к зайцу.
– Милушка! матушка! – послышался торжествующий крик Николая. Казалось, сейчас ударит Милка и подхватит зайца, но она догнала и пронеслась. Русак отсел. Опять насела красавица Ерза и над самым хвостом русака повисла, как будто примеряясь как бы не ошибиться теперь, схватить за заднюю ляжку.
– Ерзанька! сестрица! – послышался плачущий, не свой голос Илагина. Ерза не вняла его мольбам. В тот самый момент, как надо было ждать, что она схватит русака, он вихнул и выкатил на рубеж между зеленями и жнивьем. Опять Ерза и Милка, как дышловая пара, выровнялись и стали спеть к зайцу; на рубеже русаку было легче, собаки не так быстро приближались к нему.
– Ругай! Ругаюшка! Чистое дело марш! – закричал в это время еще новый голос, и Ругай, красный, горбатый кобель дядюшки, вытягиваясь и выгибая спину, сравнялся с первыми двумя собаками, выдвинулся из за них, наддал с страшным самоотвержением уже над самым зайцем, сбил его с рубежа на зеленя, еще злей наддал другой раз по грязным зеленям, утопая по колена, и только видно было, как он кубарем, пачкая спину в грязь, покатился с зайцем. Звезда собак окружила его. Через минуту все стояли около столпившихся собак. Один счастливый дядюшка слез и отпазанчил. Потряхивая зайца, чтобы стекала кровь, он тревожно оглядывался, бегая глазами, не находя положения рукам и ногам, и говорил, сам не зная с кем и что.
«Вот это дело марш… вот собака… вот вытянул всех, и тысячных и рублевых – чистое дело марш!» говорил он, задыхаясь и злобно оглядываясь, как будто ругая кого то, как будто все были его враги, все его обижали, и только теперь наконец ему удалось оправдаться. «Вот вам и тысячные – чистое дело марш!»
– Ругай, на пазанку! – говорил он, кидая отрезанную лапку с налипшей землей; – заслужил – чистое дело марш!
– Она вымахалась, три угонки дала одна, – говорил Николай, тоже не слушая никого, и не заботясь о том, слушают ли его, или нет.
– Да это что же в поперечь! – говорил Илагинский стремянный.
– Да, как осеклась, так с угонки всякая дворняшка поймает, – говорил в то же время Илагин, красный, насилу переводивший дух от скачки и волнения. В то же время Наташа, не переводя духа, радостно и восторженно визжала так пронзительно, что в ушах звенело. Она этим визгом выражала всё то, что выражали и другие охотники своим единовременным разговором. И визг этот был так странен, что она сама должна бы была стыдиться этого дикого визга и все бы должны были удивиться ему, ежели бы это было в другое время.
Дядюшка сам второчил русака, ловко и бойко перекинул его через зад лошади, как бы упрекая всех этим перекидыванием, и с таким видом, что он и говорить ни с кем не хочет, сел на своего каураго и поехал прочь. Все, кроме его, грустные и оскорбленные, разъехались и только долго после могли притти в прежнее притворство равнодушия. Долго еще они поглядывали на красного Ругая, который с испачканной грязью, горбатой спиной, побрякивая железкой, с спокойным видом победителя шел за ногами лошади дядюшки.
«Что ж я такой же, как и все, когда дело не коснется до травли. Ну, а уж тут держись!» казалось Николаю, что говорил вид этой собаки.
Когда, долго после, дядюшка подъехал к Николаю и заговорил с ним, Николай был польщен тем, что дядюшка после всего, что было, еще удостоивает говорить с ним.


Когда ввечеру Илагин распростился с Николаем, Николай оказался на таком далеком расстоянии от дома, что он принял предложение дядюшки оставить охоту ночевать у него (у дядюшки), в его деревеньке Михайловке.
– И если бы заехали ко мне – чистое дело марш! – сказал дядюшка, еще бы того лучше; видите, погода мокрая, говорил дядюшка, отдохнули бы, графинечку бы отвезли в дрожках. – Предложение дядюшки было принято, за дрожками послали охотника в Отрадное; а Николай с Наташей и Петей поехали к дядюшке.
Человек пять, больших и малых, дворовых мужчин выбежало на парадное крыльцо встречать барина. Десятки женщин, старых, больших и малых, высунулись с заднего крыльца смотреть на подъезжавших охотников. Присутствие Наташи, женщины, барыни верхом, довело любопытство дворовых дядюшки до тех пределов, что многие, не стесняясь ее присутствием, подходили к ней, заглядывали ей в глаза и при ней делали о ней свои замечания, как о показываемом чуде, которое не человек, и не может слышать и понимать, что говорят о нем.
– Аринка, глянь ка, на бочькю сидит! Сама сидит, а подол болтается… Вишь рожок!
– Батюшки светы, ножик то…
– Вишь татарка!
– Как же ты не перекувыркнулась то? – говорила самая смелая, прямо уж обращаясь к Наташе.
Дядюшка слез с лошади у крыльца своего деревянного заросшего садом домика и оглянув своих домочадцев, крикнул повелительно, чтобы лишние отошли и чтобы было сделано всё нужное для приема гостей и охоты.
Всё разбежалось. Дядюшка снял Наташу с лошади и за руку провел ее по шатким досчатым ступеням крыльца. В доме, не отштукатуренном, с бревенчатыми стенами, было не очень чисто, – не видно было, чтобы цель живших людей состояла в том, чтобы не было пятен, но не было заметно запущенности.
В сенях пахло свежими яблоками, и висели волчьи и лисьи шкуры. Через переднюю дядюшка провел своих гостей в маленькую залу с складным столом и красными стульями, потом в гостиную с березовым круглым столом и диваном, потом в кабинет с оборванным диваном, истасканным ковром и с портретами Суворова, отца и матери хозяина и его самого в военном мундире. В кабинете слышался сильный запах табаку и собак. В кабинете дядюшка попросил гостей сесть и расположиться как дома, а сам вышел. Ругай с невычистившейся спиной вошел в кабинет и лег на диван, обчищая себя языком и зубами. Из кабинета шел коридор, в котором виднелись ширмы с прорванными занавесками. Из за ширм слышался женский смех и шопот. Наташа, Николай и Петя разделись и сели на диван. Петя облокотился на руку и тотчас же заснул; Наташа и Николай сидели молча. Лица их горели, они были очень голодны и очень веселы. Они поглядели друг на друга (после охоты, в комнате, Николай уже не считал нужным выказывать свое мужское превосходство перед своей сестрой); Наташа подмигнула брату и оба удерживались недолго и звонко расхохотались, не успев еще придумать предлога для своего смеха.
Немного погодя, дядюшка вошел в казакине, синих панталонах и маленьких сапогах. И Наташа почувствовала, что этот самый костюм, в котором она с удивлением и насмешкой видала дядюшку в Отрадном – был настоящий костюм, который был ничем не хуже сюртуков и фраков. Дядюшка был тоже весел; он не только не обиделся смеху брата и сестры (ему в голову не могло притти, чтобы могли смеяться над его жизнию), а сам присоединился к их беспричинному смеху.
– Вот так графиня молодая – чистое дело марш – другой такой не видывал! – сказал он, подавая одну трубку с длинным чубуком Ростову, а другой короткий, обрезанный чубук закладывая привычным жестом между трех пальцев.
– День отъездила, хоть мужчине в пору и как ни в чем не бывало!
Скоро после дядюшки отворила дверь, по звуку ног очевидно босая девка, и в дверь с большим уставленным подносом в руках вошла толстая, румяная, красивая женщина лет 40, с двойным подбородком, и полными, румяными губами. Она, с гостеприимной представительностью и привлекательностью в глазах и каждом движеньи, оглянула гостей и с ласковой улыбкой почтительно поклонилась им. Несмотря на толщину больше чем обыкновенную, заставлявшую ее выставлять вперед грудь и живот и назад держать голову, женщина эта (экономка дядюшки) ступала чрезвычайно легко. Она подошла к столу, поставила поднос и ловко своими белыми, пухлыми руками сняла и расставила по столу бутылки, закуски и угощенья. Окончив это она отошла и с улыбкой на лице стала у двери. – «Вот она и я! Теперь понимаешь дядюшку?» сказало Ростову ее появление. Как не понимать: не только Ростов, но и Наташа поняла дядюшку и значение нахмуренных бровей, и счастливой, самодовольной улыбки, которая чуть морщила его губы в то время, как входила Анисья Федоровна. На подносе были травник, наливки, грибки, лепешечки черной муки на юраге, сотовой мед, мед вареный и шипучий, яблоки, орехи сырые и каленые и орехи в меду. Потом принесено было Анисьей Федоровной и варенье на меду и на сахаре, и ветчина, и курица, только что зажаренная.
Всё это было хозяйства, сбора и варенья Анисьи Федоровны. Всё это и пахло и отзывалось и имело вкус Анисьи Федоровны. Всё отзывалось сочностью, чистотой, белизной и приятной улыбкой.
– Покушайте, барышня графинюшка, – приговаривала она, подавая Наташе то то, то другое. Наташа ела все, и ей показалось, что подобных лепешек на юраге, с таким букетом варений, на меду орехов и такой курицы никогда она нигде не видала и не едала. Анисья Федоровна вышла. Ростов с дядюшкой, запивая ужин вишневой наливкой, разговаривали о прошедшей и о будущей охоте, о Ругае и Илагинских собаках. Наташа с блестящими глазами прямо сидела на диване, слушая их. Несколько раз она пыталась разбудить Петю, чтобы дать ему поесть чего нибудь, но он говорил что то непонятное, очевидно не просыпаясь. Наташе так весело было на душе, так хорошо в этой новой для нее обстановке, что она только боялась, что слишком скоро за ней приедут дрожки. После наступившего случайно молчания, как это почти всегда бывает у людей в первый раз принимающих в своем доме своих знакомых, дядюшка сказал, отвечая на мысль, которая была у его гостей:
– Так то вот и доживаю свой век… Умрешь, – чистое дело марш – ничего не останется. Что ж и грешить то!
Лицо дядюшки было очень значительно и даже красиво, когда он говорил это. Ростов невольно вспомнил при этом всё, что он хорошего слыхал от отца и соседей о дядюшке. Дядюшка во всем околотке губернии имел репутацию благороднейшего и бескорыстнейшего чудака. Его призывали судить семейные дела, его делали душеприказчиком, ему поверяли тайны, его выбирали в судьи и другие должности, но от общественной службы он упорно отказывался, осень и весну проводя в полях на своем кауром мерине, зиму сидя дома, летом лежа в своем заросшем саду.
– Что же вы не служите, дядюшка?
– Служил, да бросил. Не гожусь, чистое дело марш, я ничего не разберу. Это ваше дело, а у меня ума не хватит. Вот насчет охоты другое дело, это чистое дело марш! Отворите ка дверь то, – крикнул он. – Что ж затворили! – Дверь в конце коридора (который дядюшка называл колидор) вела в холостую охотническую: так называлась людская для охотников. Босые ноги быстро зашлепали и невидимая рука отворила дверь в охотническую. Из коридора ясно стали слышны звуки балалайки, на которой играл очевидно какой нибудь мастер этого дела. Наташа уже давно прислушивалась к этим звукам и теперь вышла в коридор, чтобы слышать их яснее.
– Это у меня мой Митька кучер… Я ему купил хорошую балалайку, люблю, – сказал дядюшка. – У дядюшки было заведено, чтобы, когда он приезжает с охоты, в холостой охотнической Митька играл на балалайке. Дядюшка любил слушать эту музыку.
– Как хорошо, право отлично, – сказал Николай с некоторым невольным пренебрежением, как будто ему совестно было признаться в том, что ему очень были приятны эти звуки.
– Как отлично? – с упреком сказала Наташа, чувствуя тон, которым сказал это брат. – Не отлично, а это прелесть, что такое! – Ей так же как и грибки, мед и наливки дядюшки казались лучшими в мире, так и эта песня казалась ей в эту минуту верхом музыкальной прелести.
– Еще, пожалуйста, еще, – сказала Наташа в дверь, как только замолкла балалайка. Митька настроил и опять молодецки задребезжал Барыню с переборами и перехватами. Дядюшка сидел и слушал, склонив голову на бок с чуть заметной улыбкой. Мотив Барыни повторился раз сто. Несколько раз балалайку настраивали и опять дребезжали те же звуки, и слушателям не наскучивало, а только хотелось еще и еще слышать эту игру. Анисья Федоровна вошла и прислонилась своим тучным телом к притолке.
– Изволите слушать, – сказала она Наташе, с улыбкой чрезвычайно похожей на улыбку дядюшки. – Он у нас славно играет, – сказала она.
– Вот в этом колене не то делает, – вдруг с энергическим жестом сказал дядюшка. – Тут рассыпать надо – чистое дело марш – рассыпать…
– А вы разве умеете? – спросила Наташа. – Дядюшка не отвечая улыбнулся.
– Посмотри ка, Анисьюшка, что струны то целы что ль, на гитаре то? Давно уж в руки не брал, – чистое дело марш! забросил.
Анисья Федоровна охотно пошла своей легкой поступью исполнить поручение своего господина и принесла гитару.
Дядюшка ни на кого не глядя сдунул пыль, костлявыми пальцами стукнул по крышке гитары, настроил и поправился на кресле. Он взял (несколько театральным жестом, отставив локоть левой руки) гитару повыше шейки и подмигнув Анисье Федоровне, начал не Барыню, а взял один звучный, чистый аккорд, и мерно, спокойно, но твердо начал весьма тихим темпом отделывать известную песню: По у ли и ице мостовой. В раз, в такт с тем степенным весельем (тем самым, которым дышало всё существо Анисьи Федоровны), запел в душе у Николая и Наташи мотив песни. Анисья Федоровна закраснелась и закрывшись платочком, смеясь вышла из комнаты. Дядюшка продолжал чисто, старательно и энергически твердо отделывать песню, изменившимся вдохновенным взглядом глядя на то место, с которого ушла Анисья Федоровна. Чуть чуть что то смеялось в его лице с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся такт и в местах переборов отрывалось что то.
– Прелесть, прелесть, дядюшка; еще, еще, – закричала Наташа, как только он кончил. Она, вскочивши с места, обняла дядюшку и поцеловала его. – Николенька, Николенька! – говорила она, оглядываясь на брата и как бы спрашивая его: что же это такое?
Николаю тоже очень нравилась игра дядюшки. Дядюшка второй раз заиграл песню. Улыбающееся лицо Анисьи Федоровны явилось опять в дверях и из за ней еще другие лица… «За холодной ключевой, кричит: девица постой!» играл дядюшка, сделал опять ловкий перебор, оторвал и шевельнул плечами.
– Ну, ну, голубчик, дядюшка, – таким умоляющим голосом застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого. Дядюшка встал и как будто в нем было два человека, – один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской.
– Ну, племянница! – крикнул дядюшка взмахнув к Наташе рукой, оторвавшей аккорд.
Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движение плечами и стала.
Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта графинечка, воспитанная эмигранткой француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chale давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел и они уже любовались ею.
Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке.
– Ну, графинечка – чистое дело марш, – радостно смеясь, сказал дядюшка, окончив пляску. – Ай да племянница! Вот только бы муженька тебе молодца выбрать, – чистое дело марш!
– Уж выбран, – сказал улыбаясь Николай.
– О? – сказал удивленно дядюшка, глядя вопросительно на Наташу. Наташа с счастливой улыбкой утвердительно кивнула головой.
– Еще какой! – сказала она. Но как только она сказала это, другой, новый строй мыслей и чувств поднялся в ней. Что значила улыбка Николая, когда он сказал: «уж выбран»? Рад он этому или не рад? Он как будто думает, что мой Болконский не одобрил бы, не понял бы этой нашей радости. Нет, он бы всё понял. Где он теперь? подумала Наташа и лицо ее вдруг стало серьезно. Но это продолжалось только одну секунду. – Не думать, не сметь думать об этом, сказала она себе и улыбаясь, подсела опять к дядюшке, прося его сыграть еще что нибудь.
Дядюшка сыграл еще песню и вальс; потом, помолчав, прокашлялся и запел свою любимую охотническую песню.
Как со вечера пороша
Выпадала хороша…
Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне все значение заключается только в словах, что напев сам собой приходит и что отдельного напева не бывает, а что напев – так только, для складу. От этого то этот бессознательный напев, как бывает напев птицы, и у дядюшки был необыкновенно хорош. Наташа была в восторге от пения дядюшки. Она решила, что не будет больше учиться на арфе, а будет играть только на гитаре. Она попросила у дядюшки гитару и тотчас же подобрала аккорды к песне.
В десятом часу за Наташей и Петей приехали линейка, дрожки и трое верховых, посланных отыскивать их. Граф и графиня не знали где они и крепко беспокоились, как сказал посланный.
Петю снесли и положили как мертвое тело в линейку; Наташа с Николаем сели в дрожки. Дядюшка укутывал Наташу и прощался с ней с совершенно новой нежностью. Он пешком проводил их до моста, который надо было объехать в брод, и велел с фонарями ехать вперед охотникам.
– Прощай, племянница дорогая, – крикнул из темноты его голос, не тот, который знала прежде Наташа, а тот, который пел: «Как со вечера пороша».
В деревне, которую проезжали, были красные огоньки и весело пахло дымом.
– Что за прелесть этот дядюшка! – сказала Наташа, когда они выехали на большую дорогу.
– Да, – сказал Николай. – Тебе не холодно?
– Нет, мне отлично, отлично. Мне так хорошо, – с недоумением даже cказала Наташа. Они долго молчали.
Ночь была темная и сырая. Лошади не видны были; только слышно было, как они шлепали по невидной грязи.
Что делалось в этой детской, восприимчивой душе, так жадно ловившей и усвоивавшей все разнообразнейшие впечатления жизни? Как это всё укладывалось в ней? Но она была очень счастлива. Уже подъезжая к дому, она вдруг запела мотив песни: «Как со вечера пороша», мотив, который она ловила всю дорогу и наконец поймала.
– Поймала? – сказал Николай.
– Ты об чем думал теперь, Николенька? – спросила Наташа. – Они любили это спрашивать друг у друга.
– Я? – сказал Николай вспоминая; – вот видишь ли, сначала я думал, что Ругай, красный кобель, похож на дядюшку и что ежели бы он был человек, то он дядюшку всё бы еще держал у себя, ежели не за скачку, так за лады, всё бы держал. Как он ладен, дядюшка! Не правда ли? – Ну а ты?
– Я? Постой, постой. Да, я думала сначала, что вот мы едем и думаем, что мы едем домой, а мы Бог знает куда едем в этой темноте и вдруг приедем и увидим, что мы не в Отрадном, а в волшебном царстве. А потом еще я думала… Нет, ничего больше.
– Знаю, верно про него думала, – сказал Николай улыбаясь, как узнала Наташа по звуку его голоса.
– Нет, – отвечала Наташа, хотя действительно она вместе с тем думала и про князя Андрея, и про то, как бы ему понравился дядюшка. – А еще я всё повторяю, всю дорогу повторяю: как Анисьюшка хорошо выступала, хорошо… – сказала Наташа. И Николай услыхал ее звонкий, беспричинный, счастливый смех.
– А знаешь, – вдруг сказала она, – я знаю, что никогда уже я не буду так счастлива, спокойна, как теперь.
– Вот вздор, глупости, вранье – сказал Николай и подумал: «Что за прелесть эта моя Наташа! Такого другого друга у меня нет и не будет. Зачем ей выходить замуж, всё бы с ней ездили!»
«Экая прелесть этот Николай!» думала Наташа. – А! еще огонь в гостиной, – сказала она, указывая на окна дома, красиво блестевшие в мокрой, бархатной темноте ночи.


Граф Илья Андреич вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами. Но дела его всё не поправлялись. Часто Наташа и Николай видели тайные, беспокойные переговоры родителей и слышали толки о продаже богатого, родового Ростовского дома и подмосковной. Без предводительства не нужно было иметь такого большого приема, и отрадненская жизнь велась тише, чем в прежние годы; но огромный дом и флигеля всё таки были полны народом, за стол всё так же садилось больше человек. Всё это были свои, обжившиеся в доме люди, почти члены семейства или такие, которые, казалось, необходимо должны были жить в доме графа. Таковы были Диммлер – музыкант с женой, Иогель – танцовальный учитель с семейством, старушка барышня Белова, жившая в доме, и еще многие другие: учителя Пети, бывшая гувернантка барышень и просто люди, которым лучше или выгоднее было жить у графа, чем дома. Не было такого большого приезда как прежде, но ход жизни велся тот же, без которого не могли граф с графиней представить себе жизни. Та же была, еще увеличенная Николаем, охота, те же 50 лошадей и 15 кучеров на конюшне, те же дорогие подарки в именины, и торжественные на весь уезд обеды; те же графские висты и бостоны, за которыми он, распуская всем на вид карты, давал себя каждый день на сотни обыгрывать соседям, смотревшим на право составлять партию графа Ильи Андреича, как на самую выгодную аренду.
Граф, как в огромных тенетах, ходил в своих делах, стараясь не верить тому, что он запутался и с каждым шагом всё более и более запутываясь и чувствуя себя не в силах ни разорвать сети, опутавшие его, ни осторожно, терпеливо приняться распутывать их. Графиня любящим сердцем чувствовала, что дети ее разоряются, что граф не виноват, что он не может быть не таким, каким он есть, что он сам страдает (хотя и скрывает это) от сознания своего и детского разорения, и искала средств помочь делу. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство – женитьба Николая на богатой невесте. Она чувствовала, что это была последняя надежда, и что если Николай откажется от партии, которую она нашла ему, надо будет навсегда проститься с возможностью поправить дела. Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста по случаю смерти последнего из ее братьев.
Графиня писала прямо к Карагиной в Москву, предлагая ей брак ее дочери с своим сыном и получила от нее благоприятный ответ. Карагина отвечала, что она с своей стороны согласна, что всё будет зависеть от склонности ее дочери. Карагина приглашала Николая приехать в Москву.