Гигант (фильм)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Гигант
Giant
Жанр

эпическая драма

Режиссёр

Джордж Стивенс

Продюсер

Генри Гинсберг
Джордж Стивенс

Автор
сценария

Фред Гиоль
Айвен Моффат

В главных
ролях

Элизабет Тэйлор
Рок Хадсон
Джеймс Дин

Оператор

Уильям Меллор

Композитор

Дмитрий Тёмкин

Кинокомпания

Giant Productions
Warner Brothers

Длительность

201 мин.

Бюджет

5,4 млн $

Страна

США США

Год

1956

IMDb

ID 0049261

К:Фильмы 1956 года

«Гига́нт» (англ. Giant) — американская трёхчасовая эпическая кинодрама 1956 года, снятая режиссёром Джорджем Стивенсом. Экранизация романа Эдны Фербер. Главные роли исполняют Элизабет Тэйлор, Рок Хадсон и Джеймс Дин (последнее появление на киноэкране).

Картина получила десять номинаций на премию «Оскар», в том числе как лучшему фильму года, одна из которых оказалась победной — за лучшую режиссуру. Американским институтом киноискусства «Гигант» признан одним из величайших кинофильмов в истории, а в 2005 году он был помещён в Национальный реестр фильмов, обладая «культурным, историческим или эстетическим значением».





Сюжет

Действие фильма происходит в США. Фильм рассказывает историю вражды двух богатых техасских семей. Джордан «Бик» Бенедикт — скотопромышленник, владелец большого количества ферм. А Джетт Ринк — нефтепромышленник, он нашёл нефть и разбогател.

В начале повествования Джетт Ринк — работник на огромном ранчо семьи Бенедикт. Между ним и молодым хозяином Биком постоянно происходят стычки, только усилия старшей сестры Бика Луз, женщины волевой и властной, но питающей тайную слабость к Джетту, позволяют как-то сосуществовать на одном ранчо Бику и Джетту. Но когда Бик неожиданно возвращается из деловой поездки на Восток с молодой женой, прекрасной Лесли, существование Джетта становится почти невыносимым — он сам с первого взгляда влюбился в Лесли и горечь от того, что Бику достались в жизни не только хорошее происхождение, образование и богатство, но и такая потрясающая девушка — захватывает Джетта. Он решает во что бы то ни стало разбогатеть и "поквитаться" с Биком. Получив после внезапной смерти Луз в наследство небольшой кусок земли, Джетт упрямо разрабатывает его и, наконец, находит на нём нефть, притом в изобилии… Выросшей в Мэриленде Лесли в Техасе приходится привыкать к совсем иной жизни и к совсем другим отношениям между людьми: где женщинам положено держаться в стороне от "мужских" разговоров; где белые техасцы держат мексиканцев за людей второго сорта, и где даже её муж признаёт - на первых порах - только свои желания и своё видение будущего. ...Проходит 20 лет и Джетт Ринк становится богатейшим человеком в Техасе. В его собственности больше земли, чем у кого либо ещё, он владелец транспортных компаний, магазинов, шикарного отеля. Но чувства того, что ему удалось "поквитаться" с Биком Бенедиктом, Джетт Ринк не испытывает — ему так и не удалось ни получить Лесли, ни выкупить ранчо Бенедиктов, ни сломить дух «Гиганта» Джордана. Власть Джетта — власть «быстрых» нефтяных денег. Власть Бенедикта — власть духа коренного техасца, не сдавшего своих убеждений даже под напором нефтяных баронов... И только Лесли удалось своей любовью изменить Бика - в лучшую, конечно, сторону.

Создатели

В ролях

Съёмочная группа

Создание

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Большая часть сцен была отснята в окрестностях города Марфа в штате Техас, включая пустынные равнины. Сцены интерьров отсняты в декорациях на студии Warner Brothers в городе Бёрбанк в Калифорнии. Сцена парада была снята вблизи от аэропорта того же города. Премьера состоялась в Нью-Йорке в ноябре 1956 года, где телевизионная станция DuMont освещала приезд звёзд шоу-бизнеса (включая главу компании Джека Вагнера) и брала у них интервью. Этот репортаж есть на специальном DVD-издании картины по случаю 50-летнего юбилея. Фильм был самым кассовым для студии Warner Bros. вплоть до выхода картины «Супермен».

Прообразом Джетта Ринка послужил реально живший нефтяной магнат Гленн Герберт Маккарти (1907—1988). Писательница Эдна Фербер встретила Маккарти, когда тот проживал в Хьюстоне в отеле Shamrock, который в фильме получил название Emperador.

Режиссёр Джордж Стивенс хотел взять Алана Лэдда на роль Ринка, но его жена посоветовала не утверждать Лэдда на роль. Тогда она отошла Джеймсу Дину. Для того, чтобы сыграть сцены с Джеттом в более старшем возрасте, Джеймс Дин подстригся и покрасил свои волосы в серый цвет. В конце фильма есть сцена, в которой пьяный герой Дина произносит речь на банкете. Среди бывших коллег и поклонников Дина эта сцена имеет название «Последний ужин», так как это была последняя снятая сцена перед неожиданной смертью актёра. Дин так усердно мямлил, изображая пьяного, что при монтаже сцену пришлось переозвучить с другим актёром — Ником Адамсом. Из-за этого картина почти год провела в монтажной комнате. Картина стала последним фильмом в карьере актёра — за неё он получил свою вторую посмертную номинацию на премию «Оскар» в категории «Лучшая мужская роль».

Уильям Холден был основным кандидатом на роль Бика Бенедикта. Джордж Стивенс дал Року Хадсону, в итоге исполнившему роль Бенедикта, возможность выбора партнёрши на роль Лесли — Элизабет Тэйлор или Грейс Келли. Хадсон выбрал первую.

Барбара Барри исполнила свою первую роль в кино в «Гиганте». Актриса Кэрролл Бейкер — экранная дочь Элизабет Тэйлор — на самом деле на несколько лет старше «матери».

Студия Capitol Records, выпустившая на лазерных дисках часть саундтрека, записанного под руководством Дмитрия Тёмкина оркестром Warner Brothers, при помощи цифровой обработки позже восстановила композиции и издала их на CD-дисках вместе с двумя треками, записанными вместе с Рэем Рейндорфом.

Художественные особенности

«Гигант» — более чем трехчасовая сага, охватывающая 25 лет жизни персонажей, и одним из основных мотивов фильма является тема перемен, которые испытывают герои, Техас и американское общество в целом. В центре этих изменений — отношения между людьми и, в частности, вопрос о том, как люди принимают различия между собой (расовые, культурные, социальные) и преодолевают старые предрассудки. Эта проблема уважения к отличающимся людям определяет структуру фильма. События фильма затрагивают тему Второй мировой войны и расизма в Техасе по отношению к выходцам из Мексики.

Так, сама женитьба Бика Бенедикта на Лесли символизирует интеграцию культур запада и востока США, что трудно воспринимается такими людьми старой закалки как Лаз Бенедикт (её смерть во время попытки объездить лошадь Лесли также имеет символический оттенок). Лесли, в свою очередь, приносит в Техас новое отношение к мексиканцам и женщинам, которое трудно принимается Биком.

Изменения нарастают в следующем поколении Бенедиктов: дети Бика и Лесли не желают идти по стопам родителей, и те вынуждены смириться и принять их жизненный путь. Джетт Ринк воплощает нежелание расставаться с предрассудками и терпит полное поражение, оставшись в абсолютном одиночестве.

Напротив, отношение Бика Бенедикта к людям претерпело большую эволюцию, свидетельством чему стала драка героя с хозяином кафе, отказавшимся обслуживать мексиканцев. Несмотря на формальное поражение в драке, символические слова Лесли свидетельствуют, что теперь «семья Бенедиктов достигла подлинного успеха», то есть продвинулась по пути к свободе и справедливости. Фильм завершается показом лиц детей следующего поколения семьи, детей с разным цветом кожи.[1][2]

Награды

Номинации

Напишите отзыв о статье "Гигант (фильм)"

Примечания

  1. H. W. Schuth. Giant // International Dictionary of Films and Filmmakers. — St. James Press, 2001. — Vol. 1. — P. 459—461.
  2. R. Lilla. Giant // Movies in American History. — ABC-Clio, 2011. — P. 198—199.

Ссылки

Отрывок, характеризующий Гигант (фильм)

– Да, да, хорошо, – скороговоркой заговорил граф, – только уж извини, дружок, 20 тысяч я дам, а вексель кроме того на 80 тысяч дам. Так то, поцелуй меня.


Наташе было 16 лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому назад по пальцам считала с Борисом после того, как она с ним поцеловалась. С тех пор она ни разу не видала Бориса. Перед Соней и с матерью, когда разговор заходил о Борисе, она совершенно свободно говорила, как о деле решенном, что всё, что было прежде, – было ребячество, про которое не стоило и говорить, и которое давно было забыто. Но в самой тайной глубине ее души, вопрос о том, было ли обязательство к Борису шуткой или важным, связывающим обещанием, мучил ее.
С самых тех пор, как Борис в 1805 году из Москвы уехал в армию, он не видался с Ростовыми. Несколько раз он бывал в Москве, проезжал недалеко от Отрадного, но ни разу не был у Ростовых.
Наташе приходило иногда к голову, что он не хотел видеть ее, и эти догадки ее подтверждались тем грустным тоном, которым говаривали о нем старшие:
– В нынешнем веке не помнят старых друзей, – говорила графиня вслед за упоминанием о Борисе.
Анна Михайловна, в последнее время реже бывавшая у Ростовых, тоже держала себя как то особенно достойно, и всякий раз восторженно и благодарно говорила о достоинствах своего сына и о блестящей карьере, на которой он находился. Когда Ростовы приехали в Петербург, Борис приехал к ним с визитом.
Он ехал к ним не без волнения. Воспоминание о Наташе было самым поэтическим воспоминанием Бориса. Но вместе с тем он ехал с твердым намерением ясно дать почувствовать и ей, и родным ее, что детские отношения между ним и Наташей не могут быть обязательством ни для нее, ни для него. У него было блестящее положение в обществе, благодаря интимности с графиней Безуховой, блестящее положение на службе, благодаря покровительству важного лица, доверием которого он вполне пользовался, и у него были зарождающиеся планы женитьбы на одной из самых богатых невест Петербурга, которые очень легко могли осуществиться. Когда Борис вошел в гостиную Ростовых, Наташа была в своей комнате. Узнав о его приезде, она раскрасневшись почти вбежала в гостиную, сияя более чем ласковой улыбкой.
Борис помнил ту Наташу в коротеньком платье, с черными, блестящими из под локон глазами и с отчаянным, детским смехом, которую он знал 4 года тому назад, и потому, когда вошла совсем другая Наташа, он смутился, и лицо его выразило восторженное удивление. Это выражение его лица обрадовало Наташу.
– Что, узнаешь свою маленькую приятельницу шалунью? – сказала графиня. Борис поцеловал руку Наташи и сказал, что он удивлен происшедшей в ней переменой.
– Как вы похорошели!
«Еще бы!», отвечали смеющиеся глаза Наташи.
– А папа постарел? – спросила она. Наташа села и, не вступая в разговор Бориса с графиней, молча рассматривала своего детского жениха до малейших подробностей. Он чувствовал на себе тяжесть этого упорного, ласкового взгляда и изредка взглядывал на нее.
Мундир, шпоры, галстук, прическа Бориса, всё это было самое модное и сomme il faut [вполне порядочно]. Это сейчас заметила Наташа. Он сидел немножко боком на кресле подле графини, поправляя правой рукой чистейшую, облитую перчатку на левой, говорил с особенным, утонченным поджатием губ об увеселениях высшего петербургского света и с кроткой насмешливостью вспоминал о прежних московских временах и московских знакомых. Не нечаянно, как это чувствовала Наташа, он упомянул, называя высшую аристократию, о бале посланника, на котором он был, о приглашениях к NN и к SS.
Наташа сидела всё время молча, исподлобья глядя на него. Взгляд этот всё больше и больше, и беспокоил, и смущал Бориса. Он чаще оглядывался на Наташу и прерывался в рассказах. Он просидел не больше 10 минут и встал, раскланиваясь. Всё те же любопытные, вызывающие и несколько насмешливые глаза смотрели на него. После первого своего посещения, Борис сказал себе, что Наташа для него точно так же привлекательна, как и прежде, но что он не должен отдаваться этому чувству, потому что женитьба на ней – девушке почти без состояния, – была бы гибелью его карьеры, а возобновление прежних отношений без цели женитьбы было бы неблагородным поступком. Борис решил сам с собою избегать встреч с Наташей, нo, несмотря на это решение, приехал через несколько дней и стал ездить часто и целые дни проводить у Ростовых. Ему представлялось, что ему необходимо было объясниться с Наташей, сказать ей, что всё старое должно быть забыто, что, несмотря на всё… она не может быть его женой, что у него нет состояния, и ее никогда не отдадут за него. Но ему всё не удавалось и неловко было приступить к этому объяснению. С каждым днем он более и более запутывался. Наташа, по замечанию матери и Сони, казалась по старому влюбленной в Бориса. Она пела ему его любимые песни, показывала ему свой альбом, заставляла его писать в него, не позволяла поминать ему о старом, давая понимать, как прекрасно было новое; и каждый день он уезжал в тумане, не сказав того, что намерен был сказать, сам не зная, что он делал и для чего он приезжал, и чем это кончится. Борис перестал бывать у Элен, ежедневно получал укоризненные записки от нее и всё таки целые дни проводил у Ростовых.


Однажды вечером, когда старая графиня, вздыхая и крехтя, в ночном чепце и кофточке, без накладных буклей, и с одним бедным пучком волос, выступавшим из под белого, коленкорового чепчика, клала на коврике земные поклоны вечерней молитвы, ее дверь скрипнула, и в туфлях на босу ногу, тоже в кофточке и в папильотках, вбежала Наташа. Графиня оглянулась и нахмурилась. Она дочитывала свою последнюю молитву: «Неужели мне одр сей гроб будет?» Молитвенное настроение ее было уничтожено. Наташа, красная, оживленная, увидав мать на молитве, вдруг остановилась на своем бегу, присела и невольно высунула язык, грозясь самой себе. Заметив, что мать продолжала молитву, она на цыпочках подбежала к кровати, быстро скользнув одной маленькой ножкой о другую, скинула туфли и прыгнула на тот одр, за который графиня боялась, как бы он не был ее гробом. Одр этот был высокий, перинный, с пятью всё уменьшающимися подушками. Наташа вскочила, утонула в перине, перевалилась к стенке и начала возиться под одеялом, укладываясь, подгибая коленки к подбородку, брыкая ногами и чуть слышно смеясь, то закрываясь с головой, то взглядывая на мать. Графиня кончила молитву и с строгим лицом подошла к постели; но, увидав, что Наташа закрыта с головой, улыбнулась своей доброй, слабой улыбкой.
– Ну, ну, ну, – сказала мать.
– Мама, можно поговорить, да? – сказала Hаташa. – Ну, в душку один раз, ну еще, и будет. – И она обхватила шею матери и поцеловала ее под подбородок. В обращении своем с матерью Наташа выказывала внешнюю грубость манеры, но так была чутка и ловка, что как бы она ни обхватила руками мать, она всегда умела это сделать так, чтобы матери не было ни больно, ни неприятно, ни неловко.
– Ну, об чем же нынче? – сказала мать, устроившись на подушках и подождав, пока Наташа, также перекатившись раза два через себя, не легла с ней рядом под одним одеялом, выпростав руки и приняв серьезное выражение.
Эти ночные посещения Наташи, совершавшиеся до возвращения графа из клуба, были одним из любимейших наслаждений матери и дочери.
– Об чем же нынче? А мне нужно тебе сказать…
Наташа закрыла рукою рот матери.
– О Борисе… Я знаю, – сказала она серьезно, – я затем и пришла. Не говорите, я знаю. Нет, скажите! – Она отпустила руку. – Скажите, мама. Он мил?
– Наташа, тебе 16 лет, в твои года я была замужем. Ты говоришь, что Боря мил. Он очень мил, и я его люблю как сына, но что же ты хочешь?… Что ты думаешь? Ты ему совсем вскружила голову, я это вижу…
Говоря это, графиня оглянулась на дочь. Наташа лежала, прямо и неподвижно глядя вперед себя на одного из сфинксов красного дерева, вырезанных на углах кровати, так что графиня видела только в профиль лицо дочери. Лицо это поразило графиню своей особенностью серьезного и сосредоточенного выражения.
Наташа слушала и соображала.
– Ну так что ж? – сказала она.
– Ты ему вскружила совсем голову, зачем? Что ты хочешь от него? Ты знаешь, что тебе нельзя выйти за него замуж.
– Отчего? – не переменяя положения, сказала Наташа.
– Оттого, что он молод, оттого, что он беден, оттого, что он родня… оттого, что ты и сама не любишь его.
– А почему вы знаете?
– Я знаю. Это не хорошо, мой дружок.
– А если я хочу… – сказала Наташа.
– Перестань говорить глупости, – сказала графиня.
– А если я хочу…
– Наташа, я серьезно…
Наташа не дала ей договорить, притянула к себе большую руку графини и поцеловала ее сверху, потом в ладонь, потом опять повернула и стала целовать ее в косточку верхнего сустава пальца, потом в промежуток, потом опять в косточку, шопотом приговаривая: «январь, февраль, март, апрель, май».
– Говорите, мама, что же вы молчите? Говорите, – сказала она, оглядываясь на мать, которая нежным взглядом смотрела на дочь и из за этого созерцания, казалось, забыла всё, что она хотела сказать.
– Это не годится, душа моя. Не все поймут вашу детскую связь, а видеть его таким близким с тобой может повредить тебе в глазах других молодых людей, которые к нам ездят, и, главное, напрасно мучает его. Он, может быть, нашел себе партию по себе, богатую; а теперь он с ума сходит.
– Сходит? – повторила Наташа.
– Я тебе про себя скажу. У меня был один cousin…
– Знаю – Кирилла Матвеич, да ведь он старик?
– Не всегда был старик. Но вот что, Наташа, я поговорю с Борей. Ему не надо так часто ездить…
– Отчего же не надо, коли ему хочется?
– Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится.
– Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Что за глупости! – говорила Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность.
– Ну не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. – Наташа улыбаясь поглядела на мать.