Гней Помпей Великий

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Гней Помпей Великий
лат. Gnaeus Pompeius Magnus<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Мраморный бюст Помпея из Новой глиптотеки Карлсберга</td></tr>

Консул Римской республики 70-го года до н. э.
Соправитель: Марк Лициний Красс
Предшественник: Публий Корнелий Лентул Сура и Гней Ауфидий Орест
Преемник: Квинт Гортензий Гортал и Квинт Цецилий Метелл Критский
Консул Римской республики 55-го года до н. э.
Соправитель: Марк Лициний Красс
Предшественник: Гней Корнелий Лентул Марцеллин и Луций Марций Филипп
Преемник: Луций Домиций Агенобарб и Аппий Клавдий Пульхр
Консул Римской республики 52-го года до н. э.
Соправитель: Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика
Предшественник: Гней Домиций Кальвин и Марк Валерий Мессала Руф
Преемник: Сервий Сульпиций Руф и Марк Клавдий Марцелл
 
Рождение: 29 сентября 106 до н. э.(-106-09-29)
Пицен, Римская республика
Смерть: 29 сентября 48 до н. э.(-048-09-29) (58 лет)
Пелузий, Египет
Отец: Гней Помпей Страбон
Мать: Луцилия (?)
Супруга: 1) Антистия
2) Эмилия Скавра
3) Муция Терция
4) Юлия Цезарис
5) Корнелия Метелла
Дети: 1) Гней Помпей Младший
2) Помпея Магна
3) Секст Помпей Магн
(все от третьего брака)

Гней Помпе́й Вели́кий, или Гней Помпей Магн (лат. Gnaeus Pompeius Magnus; 29 сентября 106 г. до н. э. — 29 сентября 48 г. до н. э.) — древнеримский государственный деятель и полководец, консул Римской республики 70, 55 и 52-го годов до н. э., командующий лояльными сенату войсками в гражданской войне 49—45 годов до н. э.

Начал карьеру, сражаясь на стороне Луция Корнелия Суллы в гражданской войне 83—82 годов до н. э., успешно командовал войсками в Италии, Сицилии, Африке и Испании. В 70 году до н. э. выступил одним из инициаторов отмены законов Суллы. В 60-е годы до н. э. Помпей стал одним из самых влиятельных людей в Риме, очистив Средиземное море от пиратов и расширив римское влияние на востоке во время Третьей Митридатовой войны.

В 60 году до н. э. Помпей вместе с Марком Лицинием Крассом и Гаем Юлием Цезарем организовал первый триумвират — неформальное объединение трёх ведущих политиков, оказывавшее решающее влияние на римскую политику в течение нескольких лет. Распад триумвирата и сближение Помпея с сенаторами, настроенными против Цезаря, привели к началу новой гражданской войны. После поражения в битве при Фарсале Гней бежал в Египет, где был убит. Чрезвычайно известный при жизни, Помпей стал впоследствии восприниматься лишь как неудачливый противник победившего его Цезаря.





Содержание

Биография

Происхождение

Согласно наиболее распространённому мнению, Гней Помпей родился 29 сентября 106 года до н. э.[1][2] Точная дата его рождения устанавливается на основании свидетельств Веллея Патеркула и Плиния Старшего о гибели и о третьем триумфе в день рождения[1][3][4].

Всего известно несколько родов Помпеев[5]. Те Помпеи, из которых происходил Гней, были не латинского происхождения, а происходили из плебейского рода из Пицена на адриатическом побережье Аппенинского полуострова[2][6]. Само родовое имя «Помпей» считается родственным топониму в Кампании[7]. Вероятно, имя происходит от корня в оскском языке, означавшего «пять», а окончание -eius иногда рассматривается как влияние этрусского языка[6]. Первый известный представитель этого рода, но другой ветви, Квинт Помпей, был консулом 141 года до н. э.[2] Секст Помпей, дед Гнея, в 118 году до н. э. участвовал в сражениях с кельтами в Македонии (вероятно, будучи претором), где был убит в бою[8]. Отец Помпея, Гней Помпей Страбон, был известным полководцем и консулом 89 года до н. э. Молодой Помпей был родственником известного поэта-сатирика Гая Луцилия, но неясно, кем была сестра сатирика Луцилия — бабушкой или матерью Гнея[9]. Несмотря на политические успехи на протяжении трёх поколений, по своей роли в Риме семейство Помпеев было ближе ко всадникам, чем к семействам нобилей с их многовековой историей[2].

Генеалогия Помпея Великого по версии Pauly-Wissowa[10]:

 
 
 
Гней Помпей
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Гней Помпей
 
Секст Помпей[bg]
 
Луцилия (?)
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Секст Помпей Философ[en]
 
Гней Помпей Страбон
 
Луцилия (?)
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Секст Помпей[de]
 
Квинт Помпей (?)
 
Гней Помпей Великий
 
Гай Меммий
 
Помпея
 
Ватиний (?)
 
 


Детство и молодость

В конце 90-х годов до н. э. Гней получал образование в Риме и, возможно, даже был соседом Марка Туллия Цицерона в столице[2][11]. В год консулата отца молодой Помпей находился в его лагере в разгар Союзнической войны как контубернал, то есть входил в состав группы молодых знатных римлян, которые обучались военному делу[1][11][12]. Достоверно известно о присутствии молодого Гнея на совете у отца при осаде Аускула (современный Асколи-Пичено)[1]. Армия Страбона действовала против племён марсов, марруцинов и вестинов в Центральной Италии[13]. Страбон долгое время оставался в стороне от начавшихся в 88 году до н. э. в Риме междоусобиц. В 87 году до н. э. Гай Марий и Луций Корнелий Цинна начали поход на Рим, и Страбон стал одним из организаторов обороны города. Молодой Гней по-прежнему находился в армии своего отца[14]. Сторонники Цинны в армии организовали заговор против обоих Помпеев. Луций Теренций должен был убить молодого Помпея, а его сообщники должны были поджечь палатку Страбона[14]. Гнею стало известно о заговоре, и ему удалось убедить заговорщиков отказаться от своих намерений[14]. Эрнст Бэдиан[en], однако, полагает, что события заговора были преувеличены античными историками для превознесения Помпея[15]. Вскоре, однако, Страбон внезапно умер (античные авторы утверждают, будто его убила молния[16][17], но современные исследователи предполагают гибель из-за какой-то эпидемии[18]). После смерти отца будущий полководец практически лишился шансов войти в политическую жизнь по образцу многих других молодых нобилей — с помощью авторитета своих семейств, родственных и дружеских связей[1].

Вскоре дом Помпеев в Риме был разграблен из-за непопулярности Страбона, а против молодого Гнея было выдвинуто обвинение в присвоении добычи, захваченной при Аускуле[19]. За него вступились видные люди — цензор Луций Марций Филипп, будущий консул Гней Папирий Карбон и оратор Квинт Гортензий Гортал[19][20]. Кроме того, председатель этого суда Публий Антистий (претор[21] или эдил[22]) предложил Помпею взять в жёны свою дочь Антистию, и Гней согласился[20]. Вскоре он был оправдан, после чего женился на Антистии[20]. По мнению Артура Кивни[de], эти события знаменовали примирение Помпея с нобилитетом и Цинной (возможно, инициатива сближения исходила от последнего)[23].

Тем временем в Риме стало известно о мирном договоре, который заключил Луций Корнелий Сулла с Митридатом VI. Ожидалось скорое прибытие войск Суллы в Италию, что предвещало гражданскую войну. Не позже 84 года до н. э. Помпей прибыл в лагерь Цинны[24]. Консул был крайне заинтересован в молодом Помпее: благодаря своим семейным связям в Пицене он был способен набрать войска в этой области[23]. Однако Гней не задержался в лагере из-за опасений за свою жизнь, и вскоре скрылся[20]. Из-за таинственного исчезновения в Риме начали ходить слухи, будто Цинна приказал его убить[25]. По версии Плутарха, эти слухи стали поводом для мятежа солдат, во время которого Цинна был убит[26]. Впрочем, роль Помпея в гибели Цинны не следует переоценивать[27].

Помпей же скрывался от приверженцев Цинны в родном Пицене, где у Помпеев были крупные поместья, а местные жители симпатизировали его семейству[28]. Там он начал набирать войска, надеясь выступить на стороне Суллы (возможно, первоначально Гней получил приказ набрать войска в Пицене для Цинны[23]). В основном в армию Гнея вступали ветераны легионов Страбона, хотя также туда собирались клиенты и арендаторы семейства Помпеев[6][29][30]. В результате, собранная в Пицене армия была полностью предана лично Помпею[31]. Всего он навербовал один легион в Пиценском округе, а также дал указание своим сторонникам собрать ещё два легиона[32].

Гражданская война 83—82 годов до н. э. Восхождение при Сулле и первый триумф

В 83 году до н. э. Сулла высадился в Брундизии (современный Бриндизи), и Помпей поспешил соединиться с ним. Сулла торжественно приветствовал Гнея и наградил его почётным титулом императора. Последнее действие было беспрецедентным: ещё никто не получал подобных почестей в возрасте примерно 22 лет[33], не имея подтверждённых полномочий командовать войсками (империя) и не одержав ни одной победы[34]. По свидетельству историка Аппиана, Гней был единственным человеком, перед которым Луций вставал, когда он входил в помещение[35].

Каковы были первые распоряжения полководца относительно Гнея, неизвестно[33]. Возможно, Сулла приказал Помпею закончить набор ещё двух легионов в Пицене[36]. В начале 82 года до н. э. Сулла разделил свои войска на две группы. В то время как сам Луций с основными силами начал наступление на Рим с юго-востока по Латинской дороге, Помпей был направлен через дружественный Пицен в Цизальпийскую Галлию для борьбы с консулом Гнеем Папирием Карбоном. Общее руководство сулланскими войсками осуществлял Квинт Цецилий Метелл Пий, а Гней выполнял вспомогательные функции (вероятно, командовал кавалерией): так, Метелл командовал в битвах против Карбона возле Ариминия и против Гая Марция Цензорина возле Сены Галльской, а Помпей оба раза преследовал отступавшего противника[37].

Вскоре стало известно, что Сулла осадил консула и одного из лидеров марианцев (условное обозначение всех римлян, поддержавших Цинну и Мария в 87 году до н. э. и противостоявших Сулле) Гая Мария Младшего в Пренесте (современная Палестрина). Узнав об этом, второй консул Карбон поспешил ему на помощь, оставив часть войск под командованием Гая Норбана на севере. Получив известия о перемещениях Карбона, Сулла приказал Помпею двигаться к Риму, а Метеллу — остаться на севере и продолжать борьбу против Норбана. Возле Сполеция Помпей соединился с Марком Лицинием Крассом и разбил Гая Каррину, после чего он бежал в Сполеций. Гней осадил город, но ночью во время дождя Каррина бежал из города[37]. Вскоре Помпей организовал успешную засаду на войска Гая Марция Цензорина, который прорывался к Пренесте[38][39]. Марций бежал с поля боя, после чего большинство его солдат взбунтовалось и разошлось по домам[39]. После нескольких поражений своих подчинённых консул Карбон бежал из Италии, оставив армию. Под Клузием Гней разбил эти деморализованные и лишённые командования войска[38]; по сообщению Аппиана, марианцы потеряли до 20 тысяч человек убитыми[40]. В решающей битве у Коллинских ворот[en] Помпей участия не принимал[38].

Тем временем бежавшие из Италии марианцы перекрыли поставки зерна из Сицилии, Сардинии и Африки. В Риме ожидали, что восстанавливать власть Рима в провинциях и поставки продовольствия будет опытный командир, однако выбор Суллы, уже ставшего диктатором, пал на Помпея. Другой неожиданностью стало наделение молодого полководца полномочиями пропретора[41], хотя Помпей не занимал ещё ни одной магистратуры в Риме (наместниками с полномочиями пропретора обычно становились сенаторы после завершения однолетнего срока претуры, то есть примерно 40-летние люди с большим политическим и военным опытом). Под его командование были переданы крупные силы: 6 легионов, 120 боевых и 800 транспортных кораблей[42]. О военных действиях на Сицилии источники ничего не сообщают; по-видимому, полководец Марк Перперна Вентон оставил остров, когда узнал о размере армии Помпея[коммент. 1]. Гней обосновался в Лилибее на западе острова, и вскоре его патрули случайно обнаружили на рыбацкой лодке Марка Брута, шпионившего в пользу консула Карбона. Брут покончил жизнь самоубийством, но рыбак, управлявший лодкой, рассказал, что Карбон скрывается на острове Коссира (современная Пантеллерия). Помпей захватил остров, взял Карбона в плен и казнил его. Эта казнь поразила современников: совсем молодой Помпей, ещё не бывший сенатором, самолично казнит трижды консула Республики (поскольку казнь, вероятно, состоялась ещё в 82 году до н. э., в глазах многих людей Карбон был законным действующим консулом — носителем высшей власти в Риме). Политические оппоненты вскоре прозвали Помпея «юноша-палач» (лат. adulescentulus carnifex), а впоследствии часто обращались к этому эпизоду в публичных выступлениях. В то же время, Гней проявлял мягкость в отношении рядовых марианцев на острове, а также щедро раздавал римское гражданство знакомым сицилийцам. Благодаря этим действиям его популярность в провинции выросла, а многие обязанные Помпею люди стали его клиентами[43].

В декабре Помпей получил распоряжение переправиться в Африку, где марианцы, пользуясь большой популярностью Гая Мария, собрали 27 тысяч солдат и заручились поддержкой нумидийского узурпатора Гиарбы[44]. Помпей оставил в Сицилии Гая Меммия и разделил свои войска на две части, которые высадились в Утике и в окрестностях руин Карфагена. Узнав о быстрой высадке большой армии Помпея, солдаты-марианцы начали дезертировать, и командующий Гней Домиций Агенобарб решил дать сражение, пока они не разбежались окончательно. По свидетельству античных историков, перед началом битвы начался сильный дождь, сопровождавшийся ураганным ветром. Домиций не решался начать битву в неблагоприятных погодных условиях и через несколько часов приказал солдатам возвращаться в лагерь. Увидев, что марианцы отступают, Помпей приказал преследовать их, и его солдаты перебили бо́льшую часть вражеской армии, взяли лагерь противника и убили Домиция. Затем Гней направился в Нумидию, чей узурпатор Гиарба выступил на стороне марианцев. Помпей намеревался восстановить на троне царя Гиемпсала II[en], рассчитывая на его благодарность в будущем[45]. Зная о преимуществе римского полководца в силе, Гиарба уклонялся от крупных сражений, пока не попал в руки к царю Мавретании Богуду[en], которого Помпей уговорил принять сторону Суллы. Нумидийского узурпатора передали римлянам и казнили, и Помпей закончил африканскую кампанию всего за сорок дней[46].

Победы Помпея насторожили диктатора, и он приказал Гнею распустить свои войска и вернуться в Рим частным человеком. Однако полководец отказал Сулле, а солдаты его полностью поддержали. Вскоре после возвращения из Африки Гней потребовал право на триумф. Диктатор долго не разрешал его молодому полководцу, ссылаясь на традицию отказывать в триумфе полководцам, не заседавшим в сенате, но в конце концов уступил[47] (возможно, благодаря вмешательству жены Помпея — дочери диктатора[48]). Поскольку победы в гражданской войне в Риме не считались достойными триумфа, официально право на него было предоставлено лишь за победу над нумидийцами. Почти одновременно ещё два триумфа справили Луций Лициний Мурена за победы в Азии и Валерий Флакк — за победы в Испании и Галлии[46].

Точная дата триумфа Помпея некоторое время была предметом дискуссий. Из сообщения историка II века Грания Лициниана известно, что Помпей отпраздновал свой триумф 12 марта в возрасте 25 лет[цитата 1]. Впрочем, другие источники говорят о том, что Помпей справил триумф на 24-м году (Евтропий), в возрасте 24 лет (эпитомы Тита Ливия) и в возрасте 26 лет (анонимное сочинение IV века «О знаменитых людях»). Однако Теодор Моммзен предложил в качестве даты триумфа Помпея 79 год до н. э., а благодаря авторитету немецкого историка в историографии распространилась именно эта точка зрения. Впрочем, нередко встречалась датировка триумфа 81-м или 80-м годом до н. э.[49]. Для обоснования точки зрения Теодора Моммзена предполагалось, что около трёх лет — вплоть до самого триумфа — Помпей находился в Африке как пропретор[50]. В 1955 году историк Эрнст Бэдиан[en] выступил со статьёй «The Date of Pompey’s First Triumph» с аргументами против датировки триумфа 79 годом до н. э.[51], и сегодня обычно принимается точка зрения о раннем триумфе Помпея[46][52].

Помимо права на триумф, Сулла начал называть Помпея «Великим» (лат. Magnus) и призвал других последовать его примеру (впрочем, впервые Помпея начали так называть его солдаты во время африканской кампании[47]. По другой версии, прозвище «Великий» стало наследственным когноменом Гнея ещё до африканского похода[53]. В дополнение к беспрецедентным почестям (Помпей стал самым молодым человеком и первым не-сенатором, отпраздновавшим триумф) диктатор нашёл для Гнея новую жену вместо своей умершей при родах дочери. Ей стала Муция, единоутробная сестра двух будущих консулов из влиятельного семейства Метеллов[52].

В 79 году до н. э. на выборах консулов на следующий год Помпей поддержал Марка Эмилия Лепида[54]. По свидетельству Плутарха, Сулла, который к тому времени уже отказался от власти диктатора, был крайне недоволен поддержкой Лепида[55][56][коммент. 2]. Консулами стали Лепид и активный сторонник Суллы Квинт Лутаций Катул Капитолин. Подробностей о ходе выборов не сохранилось, из-за чего характер поступка Гнея неясен: либо Помпей поддержал Лепида в противовес третьему кандидату (возможно, сулланцу), либо выборы были безальтернативными (два кандидата на два места), и из-за поддержки Помпея Лепид получил больше голосов, чем преданный сулланец Катул[57]. При этом поддержка Помпеем другого кандидата могла быть следствием давнего знакомства: Лепид мог служить в армии Страбона, отца Помпея[54]. Кроме того, поддержка Лепида могла быть вызвана политическим расчётом Гнея, но едва ли — поддержкой его радикальных требований[58].

В 78 году до н. э. отошедший от власти Сулла умер. Лепид пытался не допустить похорон бывшего диктатора с государственными почестями, но Катул и Помпей сумели провести пышную церемонию[58]. При этом Гней, по словам Плутарха, ничего не получил по завещанию Суллы[56].

Вскоре Лепида направили на подавление восстания в Этрурии[59] — в гражданской войне местные жители поддерживали марианцев и за это подверглись репрессиям и конфискациям земли и имущества[54] (возможно, второй консул Катул также был направлен для подавления восстания[60]). Однако Лепид неожиданно поддержал восставших и даже возглавил их. Командование войсками для подавления мятежа Лепида передали Помпею[59], которого наделили полномочиями пропретора[61]. Тем временем Лепид связался с беглыми марианцами в Трансальпийской Галлии и с Серторием в Испании, и они пообещали прислать подкрепления. Узнав об этом, Помпей принял решение изолировать очаг восстания в Этрурии от подкреплений. Гней обошёл Этрурию и осадил Мутину (современная Модена), где закрепился Марк Юний Брут Старший (по другой версии, боевые действия против Брута велись значительно позднее, после бегства Лепида из Италии[62]). Вскоре Брут сдался превосходящим силам Помпея, но когда Гней пощадил его, бежал и возобновил борьбу против Помпея. Через некоторое время Гней настиг Брута и казнил его[63]. Впрочем, Плутарх сообщает, что Помпей убил Брута на следующий день после сдачи в плен, а в двух своих письмах в сенат он излагал разные версии событий[цитата 2]. В те же самые дни, когда Помпей находился севернее Лепида, сам консул двинулся на юг, к Риму. Подойдя к стенам города, он потребовал второго консульства. Под его давлением консулами были избраны Мамерк Эмилий Лепид Ливиан и Децим Юний Брут — возможно, родственники мятежников Лепида и Брута. Тем временем в сенат пришло письмо от Помпея с вестями о сдаче Брута, и второй консул Катул немедленно дал бой Лепиду у стен Рима. Защитники города одержали победу, и Лепид был вынужден отступать на север, откуда приближалась армия Помпея. В Этрурии Гней оттеснил солдат мятежного консула к морю и вынудил их плыть на Сардинию, где Лепид вскоре умер. Часть войск его легат Марк Перперна переправил из Сицилии в Лигурию, а оттуда привёл в Испанию к Серторию[64].

Война с Серторием

После поражения Лепида Катул приказал Помпею распустить армию, но молодой полководец отказался подчиниться консулу. Тысячи солдат под командованием строптивого командира под стенами Рима напомнили горожанам о событиях последнего десятилетия, когда город дважды захватывали солдаты Суллы и один раз — войска Мария и Цинны. Впрочем, Гней имел другие планы: он знал о бегстве Перперны с большими силами в Испанию и надеялся получить командование в войне с Серторием. В это же время в Риме распространялись слухи, будто Серторий вместе с подкреплениями от Перперны скоро вторгнется в Италию, что подтолкнуло сенат к решительным действиям. Однако Помпей по-прежнему не был сенатором, в то время как его амбиции были очевидны, и потому его кандидатура встречала противодействие. Покровители Помпея активно отстаивали интересы молодого полководца и, наконец, победили. Когда возглавить армию отказались оба действующих консула (Лепид Ливиан и Брут), известный политик и наставник Помпея Луций Марций Филипп внёс предложение, которое разрешало все формальные причины для отказа Помпею. Сенат поддержал предложение Филиппа, и Гнею было передано командование армией для борьбы против Сертория, а также пост наместника Ближней Испании в должности проконсула вместо убитого Марка Домиция Кальвина[61][65] (впрочем, существует предположение, что senatus consultum ultimum[коммент. 3] был издан ещё до подавления мятежа Лепида[60].). В Дальней Испании ещё раньше закрепился сулланец и сторонник сената проконсул Квинт Цецилий Метелл Пий, но его сил было недостаточно для победы[65]. Существует предположение, что назначению Помпея содействовало желание сената ослабить политическое влияние Метелла Пия[66].

Под командование Помпея было передано 30 тысяч пехотинцев и тысяча всадников[65]. Он рассматривал возможность переправиться в Испанию по морю, однако принял решение идти на Иберийский полуостров через Нарбонскую Галлию, в которой также были сильны позиции сторонников Сертория[67]. Летом 77 года до н. э. Помпей, усмирив ряд галльских племён, начал строительство дороги через Альпы[68]. События конца года неясны: по одной версии, Помпей уже осенью перебрался в Испанию[68][69]; по другой версии, армия Помпея зазимовала в Нарбо-Марции (современная Нарбонна) и вошла на полуостров только в 76 году до н. э.[67][69][70]. В целом, хронология событий Серторианской войны считается очень ненадёжной из-за фрагментарности источников, и в историографии ведётся дискуссия о её уточнении[71]. Важнейшими событиями начального этапа войны стала переправа Помпея через Эбро вопреки сопротивлению Перперны и осада Лаврона; из-за неясности хронологии и нескольких вариантов локализации Лаврона[72] последовательность этих событий варьируется разными исследователями. Как бы то ни было, Помпей попытался снять осаду с Лаврона, но его фуражиры и один легион солдат попали в засаду Сертория и были разгромлены. Во время битвы основные силы повстанцев окружили лагерь Помпея, не позволяя ему прийти на помощь. По итогам сражения римляне потеряли до 10 тысяч солдат и весь обоз[73][74]. Вскоре Серторий взял и сам Лаврон[73]; по словам Плутарха, Помпей «вынужден был наблюдать, как враги в его присутствии сожгли город дотла»[75].

В 75 году до н. э. Помпей, форсировав Эбро, разбил войска Гая Геренния и Марка Перперны на реке Туриа близ Валентии (современная Валенсия). Серторианцы потеряли около 10 тысяч солдат убитыми; кроме того, они лишились Валенсии — важного опорного пункта[76][77]. Серторий, находившийся тогда в центре полуострова, поспешил к побережью и встретился с Помпеем на реке Сукрон (современный Хукар)[78]. Чуть раньше Метелл разбил армию Гиртулея в Дальней Испании и двигался к восточному побережью полуострова, и потому Серторий спешил сразиться с Помпеем до прихода другой армии римлян. Плутарх сообщает, что и Помпей не желал дожидаться Метелла, надеясь справиться с противником в одиночку и прославить только себя и свою армию[79]. Гней потерпел поражение и был вынужден спасаться бегством, самостоятельно отбиваясь от врагов. По сообщению Плутарха, он сумел спастись только когда бросил своего коня, украшенного сбруей из золота с драгоценностями: вражеские солдаты начали делить добычу и упустили полководца[79]. Источники также сообщают о двух ранениях полководца — копьём в бедро[цитата 3] и мечом в руку[цитата 4]. Впрочем, на следующий день к Сукрону подошёл Метелл, что помешало Серторию развить успех. Войска повстанцев отступили к Сегонтии (современная Сигуэнса) и заманили туда обе римских армии. Серторий надеялся продолжить отступление и ослабить противника голодом, но вскоре дал бой римлянам. Крыло, возглавляемое Серторием, выступило против войск Помпея, крыло Перперны — против Метелла. Сражение завершилось безрезультатно: на фланге Помпея римляне потерпели поражение от Сертория и потеряли около 6 тысяч солдат, а на другом фланге, по-видимому, победил Метелл. На следующий день предводитель повстанцев попытался напасть на лагерь Метелла, располагавшийся отдельно от лагеря Помпея, но Гней подоспел на помощь и оттеснил серторианцев[80]. Затем войска повстанцев отошли в крепость Клуния[en] (её развалины находятся в районе Рибера-дель-Дуэро в провинции Бургос), которую римлянам не удалось взять. С началом зимы Метелл и Помпей отступили; до конца года Гней, возможно, предпринял ещё и наступление против племени васконов, но фрагментарная сохранность «Истории» Гая Саллюстия Криспа не позволяет выяснить детали[81]. К этому времени обе стороны испытывали серьёзные трудности с выплатой жалованья солдатам и со снабжением. Ближняя Испания была полностью разорена, снабжение обеих римских армий было нерегулярным, а в ближайшей лояльной римской провинции Нарбонская Галлия случился неурожай. В Риме ходили слухи, что Помпей хочет отказаться от продолжения войны в Испании и получить назначение в более перспективное место. Были недовольны и солдаты Гнея: жалованье выплачивалось нерегулярно, а разграбленность провинции не позволяла надеяться на богатую добычу. В конце 75 года до н. э. Помпей направил в сенат письмо (сохранился его пересказ, записанный Саллюстием), в котором упрашивал сенат обеспечить снабжение армии и выплату жалованья, указывая на возможные последствия (бунт армии и поход восставших легионов в Италию):

«…если вы не придёте мне на помощь, то наперекор мне — предсказываю — войско и с ним вся испанская война перейдут в Италию»[82].

Вскоре сенат выслал Помпею деньги и два легиона подкреплений. Существует предположение, что отправка подкреплений и денег была вызвана боязнью сената вести войну на два фронта (в это же время стало известно о выступлении Митридата на востоке) и желанием поскорее завершить кампанию в Испании[83].

В начале 74 года до н. э. Помпей изменил свою стратегию: вместо попыток навязать противнику решающее сражение он начал уничтожать опорные пункты и города повстанцев совместно с Метеллом[84]. В этом году Помпей вёл осаду Палланции (современная Паленсия), но Серторию удалось отстоять город. Под Калагуррисом (современная Калаорра) Серторий разбил отряды Помпея и Метелла, после чего оба полководца с основными армиями удалились на зимовку. Весной 73 года до н. э. Помпей и Метелл продолжили осаждать города, которые оставались верны Серторию, однако крупнейшие населённые пункты так и не были взяты[85]. Впрочем, число поддерживавших Сертория городов в стратегически важной долине Эбро заметно сократилось[86].

В 73 году до н. э. заговорщики из окружения Сертория убили своего полководца. Узнав об этом, Метелл со своими войсками отправился в Дальнюю Испанию, и Помпей остался наедине с армией повстанцев, которую возглавил один из лидеров заговора Марк Перперна. Воспользовавшись его нерешительностью, Гней разбил армию повстанцев. Перперна упрашивал Помпея о пощаде, предлагая в обмен на помилование всю переписку Сертория, которая могла серьёзно компрометировать многих известных римлян. Однако Гней не стал знакомиться с содержанием писем и сжёг их, а Перперну казнил[87]. Часть повстанцев после этого начала расходиться по домам, но другие продолжали сражаться. Последние в основном были скоцентрированы в землях кельтиберов, и Помпей приступил к их покорению. Повстанцы порой оказывали отчаянное сопротивление: известно, например, что в осаждённом Калагуррисе дошло до каннибализма[88]. Зимой 72/71 годов до н. э. сенат вызвал Помпея в Италию на помощь Крассу, который подавлял восстание Спартака[89]. До конца 70 года до н. э. в Испании оставался Луций Афраний, легат Гнея, который завершал начатые полководцем операции[88].

Победа над серторианцами позволила Помпею укрепить своё политическое влияние, несмотря на ряд поражений от Сертория[74]. Активная раздача римского гражданства испанцам, которые отличились в борьбе с Серторием, значительно упрочила авторитет Помпея в Испании[90], на что обращал внимание Гай Юлий Цезарь четверть века спустя[91].

В военных целях Помпей основал город в Пиренеях и назвал его в свою честь Помпелон (лат. Pompaelo; современная Памплона). В основании города и именовании его в свою честь порой видят сознательное подражание Александру Македонскому[92], однако Метелл Пий тоже заложил в Испании город и назвал его на основе своего родового имени — Метеллин (лат. Metellinum; современный Медельин)[93]. Часть сдавшихся повстанцев Помпей переселил в заложенный им город Лугдунум Конвенарум (лат. Lugdunum Convenarum; современный Сен-Бертран-де-Комменж), хотя сдавшиеся повстанцы ожидали, что их казнят[94].

Восстание Спартака. Второй триумф, первое консульство и отмена законов Суллы

Помпей прибыл в Италию в начале 71 года до н. э., когда Лициний Красс завершал подавление восстания. Он был против прибытия полководца из Испании, поскольку надеялся закончить подавление восстания самостоятельно, но сенат всё же вызвал Помпея из Испании и Лукулла из Македонии[89]. Несмотря на решающую роль Красса в подавлении восстания, Помпей перехватил и разбил последний крупный отряд рабов и в дальнейшем утверждал, что именно он поставил точку в подавлении восстания[89][цитата 5].

После завершения восстания Гней стал добиваться для себя триумфа за испанскую кампанию, а также консульства. Право на триумф было предоставлено без проволочек, в то время как Красс получил право лишь на овацию и, как следствие, завидовал большим почестям, которые достались Помпею. Впрочем, за победы над рабами ни один полководец не мог рассчитывать на триумф[95].

Что касается консульства, то lex annalis Суллы, или закон о последовательности прохождения магистратур, требовал соблюдения строгой последовательности прохождения магистратур — cursus honorum — и интервалов между ними. Помпей же не прошёл ни единой магистратуры из cursus honorum[95]; более того, он всё ещё не был сенатором[96]. Если бы Гней следовал cursus honorum и получал все магистратуры suo anno, то есть в установленном законом возрасте, он должен был стать консулом лишь в 63 году до н. э., причём его конкурентом на выборах был бы его ровесник Марк Туллий Цицерон[97]. Сенат, однако, сделал исключение для Помпея и позволил ему выставить свою кандидатуру на выборах[98]. Вероятно, беспрецедентные уступки ему означали, что сенат рассматривал разрешение на консульство для Помпея в нарушение всех законов как награду за его заслуги[99]. Кроме того, сенат считался с популярностью полководца в народе[99]. Наконец, сенаторам представлялось маловероятным, что Гней согласился бы на прохождение cursus honorum в обычном порядке. В частности, по возрастным критериям он должен был вскоре пройти претуру и обязательное наместничество с небольшой армией, хотя ранее он уже управлял крупной провинцией и армиями такого размера, которые обычно доверяли только проконсулам[100].

Сенат также позволил Гнею выставлять свою кандидатуру в консулы, отсутствуя в Риме[95][коммент. 4]. Вызов в Италию позволил Помпею не распускать армию[95], а до момента вступления в Рим он сохранял полномочия командующего войсками. Из-за этого враги Помпея распространяли слухи, будто Гней намеревается пойти по пути Суллы и захватить власть силой[98]. Однако современные исследователи отмечают надуманность обвинений в применении насилия или в угрозе его применения[95]. Вторым консулом был избран Красс, причём Плутарх сообщает, что он консультировался с Помпеем относительно намерения выставить свою кандидатуру[101].

Свой триумф Помпей всячески задерживал[98] и отпраздновал его в один из последних дней 71 года до н. э.[95], то есть непосредственно перед вступлением в должность консула.

Важнейшим событием консульства Помпея стало восстановление полномочий народных трибунов в объёме до реформ Суллы. Гней обещал провести подобный закон ещё до вступления в должность, и в начале консульства его инициативу поддержал Красс[100]. Несмотря на многочисленность сулланцев в сенате, они не возражали против отмены этого установления диктатора[100]. Вскоре, по свидетельству Плутарха, отношения между Помпеем и Крассом вновь ухудшились[101]. Впрочем, Фрэнк Эдкок считает указания античных авторов о вражде и соперничестве между двумя политиками недостоверными из-за влияния на римскую историческую традицию политической пропаганды того времени[102][103].

Рассмотрение другого важного вопроса — о реформе специализированных судов (quaestiones perpetuae) — было поднято лишь осенью: вероятно, Помпей не был сильно заинтересован в разрешении этой темы[100]. На этот раз предложение внёс Луций Аврелий Котта, претор и брат консулов 74 и 75 годов до н. э. Впрочем, не исключено, что до предложения Котты рассматривался другой, более радикальный, проект реформы[104]. Хотя схема комплектования судебных коллегий Суллы была отменена, простого возврата к системе Гракхов не произошло[105]. Новый порядок основывался на заполнении одной трети мест среди судей сенаторами, ещё одной трети — всадниками, а последней трети — эрарными трибунами[коммент. 5][105][106], что характеризуется как компромиссное решение[96][107] либо как популистская уступка[105]. Тем не менее, реформа надолго разрешила вопрос о судебной системе, который ранее был источником разногласий в обществе[106][108].

Наконец, была восстановлена должность цензоров[105][109]. В том же году цензорами стали Гней Корнелий Лентул Клодиан и Луций Геллий Публикола[110]. По мнению Теодора Моммзена, избрание именно их было антисенатской акцией (ранее сенат отстранил их от командования армией, направленной против Спартака), а действовали они в интересах Помпея и Красса. Лентул и Публикола устроили беспрецедентную чистку сената, исключив 64 человека, или примерно одну восьмую часть от общего числа сенаторов[105].

Помпей отказался от обычного проконсульства в виде наместничества в провинции[96], и 1 января 69 года до н. э. вновь стал частным лицом. При этом он удалился от войн и политики впервые за восемь лет[111].

Закон Габиния и война с пиратами

В июле 68 года до н. э. близкий сторонник Помпея Авл Габиний был избран в народные трибуны на следующий год[112]. К этому времени в Средиземном море не первый год действовали пираты, из-за которых Рим периодически испытывал нехватку продовольствия. В начале 67 года до н. э. цены на хлеб в городе чрезвычайно выросли из-за перебоев в поставках зерна[113]. Тогда Габиний предложил законопроект о чрезвычайных мерах по борьбе с пиратством, в основе которого лежал план, подготовленный в сенате ещё семь лет назад, но так и не реализованный[114]. В соответствии с законопроектом, создавалась чрезвычайная должность с широкими полномочиями, близкими к проконсульским. Полководец, получивший эти права, мог распоряжаться всем Средиземным морем и землями на 50 римских миль (почти 80 километров) вглубь[115][116]. Полномочия предоставлялись на три года; командующий получал в помощь 24 полководцев-легатов с полномочиями преторов, двух полководцев с полномочиями квесторов[117], огромную сумму в 144 миллиона сестерциев (несмотря на тяжёлое состояние казны) и право набрать 120 тысяч солдат и 500 боевых кораблей[118]. Выбор человека, которому вверялись беспрецедентные для Рима полномочия и войска (за исключением Суллы)[119], был оставлен сенату[114]. Борьба с пиратством также была актуальной, поскольку они обычно выступали союзниками понтийского царя Митридата, с которым Рим вёл войну[120].

Сенаторы выступали против предложения Габиния (единственным или одним из немногих, кто поддерживал его, был Цезарь[121]), однако внесённый народным трибуном законопроект был рогацией[en]. Рогация обсуждалась в сенате, но отклонить её сенаторы не могли. Они могли лишь выступить перед народом и призвать его проголосовать за или против на предстоящем голосовании. Если же в народном собрании (комициях) рогация принималась всеобщим голосованием, она получала статус закона. Сенаторы активно выступали на Форуме против законопроекта Габиния (особенно резко выступал один из неформальных лидеров сената Квинт Лутаций Катул[117]), и присутствие там людей разных взглядов привело к столкновениям. Помпей же не в первый и не в последний раз делал вид, что не заинтересован в принятии этого закона[121].

Габиний подавил сопротивление трибунов, которые могли наложить вето на своё предложение[122], и чрезвычайный закон был принят, а сенат выбрал командующим Помпея. Возможно, был проведён и третий закон, увеличивавший численность вверенной ему армии. В Риме верили в победу Помпея, и цены на хлеб стали падать сразу же после избрания Гнея командующим[117]. В распоряжении Помпея оказалось около 500 кораблей различных классов. Во время прежних попыток сломить пиратов все силы римлян концентрировались в одном регионе, но каждый раз пиратам удавалось ускользнуть[123]. Поэтому Гней разделил Средиземное и Чёрное моря на 13 зон ответственности, в каждой из которых действовал один из подчинённых ему командиров. Сам он первое время эскортировал суда с зерном, следовавшие в Италию, сконцентрировавшись на очистке стратегически важных торговых путей между Италией, Сицилией, Сардинией и Африкой[124], а после ликвидации нехватки зерна в Риме начал помогать другим командирам. Его сыновья Секст и Гней также участвовали в операции, но они находились в относительно спокойном Адриатическом море. За шесть недель от пиратов было полностью зачищено Западное Средиземноморье; в Восточном Средиземноморье была изолирована Киликия, где находились основные базы пиратов[125].

Вскоре состоялась решающая морская битва флота Помпея с пиратами у Коракесия (иногда Корацезий, лат. Coracesium; современная Аланья), и основные силы пиратов были разбиты. Вся кампания заняла примерно три месяца и завершилась к концу лета 67 года до н. э. Взятых в плен и сдавшихся без боя пиратов расселяли вдали от моря в Азии и в Ахайе. Помпей освободил множество пленников, захватил строящиеся корабли и материалы для их строительства[126][127]. Единственным крупным неприятным инцидентом стал конфликт на Крите: наместник провинции, проконсул Квинт Цецилий Метелл, отказался подчиняться легату Помпея с преторскими полномочиями[128].

Когда Помпей наращивал свой флот на Родосе, как сообщает Страбон, «ему довелось побывать на беседе Посидония» (видного философа того времени), уходя с которой он спросил у него напутствие, на что тот ответил:

Тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться (Илиада VI 208пер. Н. Гнедича)[129].

Закон Манилия и Третья Митридатова война

В это время в Малой Азии с переменным успехом для Рима шла Третья Митридатова война, где римскими войсками командовал Луций Лициний Лукулл. Несмотря на победы полководца, ему не удалось завершить разгром Митридата и его союзника, царя Великой Армении, Тиграна из-за бунта своих солдат[цитата 6]. Помпей же не возвращался в Рим — полномочия, полученные им по закону Габиния, заканчивались лишь в 64 году до н. э. В начале 66 года до н. э. трибун Гай Манилий внёс законопроект о передаче Помпею командования римской армией на востоке. При этом закон Манилия дополнял Габиниев закон прошлого года, и Помпей не лишался прежних чрезвычайных полномочий. Более того, Манилий предложил доверить Помпею особое право объявлять войну и заключать мир без санкций из Рима, что шло вразрез с традицией. Впрочем, современные исследователи полагают, что это было не столько чрезвычайное доверие, сколько практическая необходимость: из-за большого расстояния между восточными армиями и Римом у сената не было возможности для оперативного реагирования на изменение ситуации[130]. Помпей также должен был получить проконсульские полномочия в двух провинциях — в Киликии, а также в Вифинии и Понте[131].

Предложение Манилия было с недовольством воспринято рядом сенаторов. Однако Плутарх сообщает, что несмотря на недовольство очередной уступкой Помпею, большинство сенаторов уклонилось от открытого противодействия закону, и лишь Квинт Лутаций Катул Капитолин активно убеждал народ голосовать против предложенной рогации:

«…знатным римлянам была тягостна власть Помпея. Считая её настоящей тираннией, они втайне побуждали и ободряли друг друга противодействовать закону, чтобы не потерять свободы, но когда наступило время, из страха перед народом все уклонились от обсуждения и молчали. Только Катул выступил со множеством доводов против закона и с обвинениями против Манилия; но так как в Народном собрании ему не удалось никого убедить, то он обратился к сенату и много раз кричал с ораторского возвышения, что по примеру предков сенат должен искать гору или скалу, удалившись на которую он спасёт свободу»[132].

Впрочем, немало сенаторов поддержали законопроект: например, Марк Туллий Цицерон, Гай Юлий Цезарь, Публий Сервилий Ватия Исаврик, Гай Скрибоний Курион, Гай Кассий Лонгин, Гней Корнелий Лентул Клодиан[133][134]. Некоторые из них раньше не были замечены в поддержке Помпея и, возможно, признавали, что столь важное командование следует поручать опытному полководцу; впрочем, в Риме понимали, что принятие закона будет несправедливо по отношению к Лукуллу[цитата 7]. При этом ранее на замену Лукуллу уже был назначен Маний Ацилий Глабрион, а в Киликии находился Квинт Марций Рекс с армией; впрочем, оба проконсула не были опытными полководцами[134]. В конце концов, законопроект был поддержан народным собранием. Вести о принятии закона дошли до Помпея, когда он был в Киликии[133]. По сообщению Плутарха, полководец делал вид, будто он вынужден принять новое поручение против своей воли, однако никто из его окружения в это не поверил[цитата 8].

Подготовка к наступлению

Общее число солдат Помпея в Азии достигало 40-50 тысяч[133][135]. В их число входило до 15 тысяч солдат Марция Рекса, солдаты армии Лукулла под командованием Ацилия Глабриона, собственные войска Помпея, полученные по закону Габиния; кроме того, лояльные Риму правители Азии прислали Гнею подкрепления[133][136]. Армия Митридата же насчитывала около 30 тысяч пехотинцев, среди которых были римские дезертиры и войска союзных ему правителей, но наиболее боеспособной частью армии понтийского правителя были 2-3 тысячи опытных всадников[133][136].

Готовясь к наступлению, Помпей начал переговоры с парфянским царём Фраатом III. В обмен на признание Римом власти Парфии в Месопотамии Фраат обязался выступить против Армении — союзника Митридата. Летом 66 года до н. э. парфяне напали на Армению, чем обезопасили фланг Помпея. Дион Кассий сообщает также о переговорах Митридата с Помпеем в начале его похода[137], но современные исследователи порой отвергают это свидетельство[136]. Кроме того, используя полученный по закону Габиния флот, Помпей установил морскую блокаду всей Малой Азии от Финикии до Босфора[138].

В лагере римского полководца собралось немало учёных, которые следовали за Гнеем, изучая минералы, растительный и животный мир, а также описывая географию этих земель. В результате, в «Естественной истории» Плиния Старшего содержится немало отсылок к материалам, собранным во время восточных походов Помпея[139].

Кампания в Понте и Армении

Вскоре Помпей выступил против основной армии понтийского правителя, но события этой кампании противоречиво описаны в источниках (Плутарх, Дион Кассий, Страбон, Аппиан)[137]. В кратком виде античные историки так описывают кампанию: Митридат не решался начать сражение с римлянами и отступал, но вскоре Помпей осадил его лагерь и вынудил сражаться. Понтийская армия была полностью разгромлена[цитата 9]. Место финальной битвы локализуется по основанному впоследствии на её месте городу Никополь[en] (в переводе с греческого — город победы (Ники); современный Коюлхизар в иле Сивас)[137]. Митридат бежал в Армению, однако Тигран разорвал союз с разбитым понтийским правителем и даже объявил награду за его голову[цитата 10]. Не имея возможности продолжать борьбу в Малой Азии, Митридат бежал в Колхиду[140].

Не развивая погоню за Митридатом, Помпей обратился к решению статуса Тиграна. Сын армянского царя Тигран Младший, претендовавший на трон и восставший против отца, присоединился к римлянам с отрядом верных ему войск. Объединённые войска продвигались к Арташату, но Тигран Старший прибыл в лагерь Помпея и снял перед римским полководцем тиару[141]. Гней сразу же объявил условия мира: царь сохранял трон в собственно Армении (в своих наследственных владениях), но лишался всех приобретений за её границами (Сирии, Софены, частично Киликии и Каппадокии); он выплачивал крупную контрибуцию и позже стал именоваться «другом и союзником римского народа»[142][143]. Тигран Младший получил Софену[144]: Помпей шёл на демонстративный союз с ним для оказания давления на Тиграна Старшего и на Парфию[145]. Показательно, что Помпей, пользуясь своим правом самостоятельно проводить внешнюю политику Рима, в переговорах с Тиграном Старшим прибег к приёмам эллинистической дипломатии и отказался от типично римского требования безоговорочной капитуляции (лат. deditio)[142]. Получив лишь Софену, Тигран Младший вскоре попытался восстать против Помпея и своего отца. Римляне сместили его и взяли в плен, чтобы впоследствии провести в триумфальной процессии полководца[145][146].

Кавказский поход

Из Арташата Помпей направился на север, надеясь застать Митридата в Фасисе. Впрочем, встречается и иное объяснение целей его кавказского похода: полководец мог воспользоваться своим правом на самостоятельную внешнюю политику, чтобы добиться славы покорителя Кавказа (до него ни один римский магистрат не заходил с армией так далеко). Продолжение войны с Митридатом многими в Риме воспринималось лишь как завершение начатого Лукуллом, и Помпей надеялся провести кампанию, победа в которой будет бесспорно его заслугой[148].

В конце 66 года до н. э. армия Помпея расположилась на зимовку в окрестностях современного города Ахалкалаки, но в период праздника Сатурналий (17-23 декабря) на римский лагерь напали[149]. Источники приписывают нападение либо одним лишь албанам (Плутарх[цитата 11]), либо объединённым войскам албанов и иберийцев (Аппиан[цитата 12])[150][151]. Победив нападавших, римские войска выступили вниз по течению Куры в Иберию и дошли до местности между крепостями Гармозика (совр. Армазцихе) и Севсамора (совр. Цицамури) недалеко от Мцхеты, где их поджидал иберийский правитель Арток. Царь сжёг мост через Куру и отступил к реке Пелора (вероятно, современная Арагви). Помпей сумел переправиться на левый берег Куры без моста, и вскоре римляне настигли Артока на Пелоре, где иберийская армия была полностью разбита (по сообщению Плутарха, иберы потеряли 9 тысяч человек убитыми и 10 тысяч — пленными[цитата 13]). Царь запросил мира, условием для заключения которого была выдача наследников римлянам в заложники[152][153]. Из Иберии Помпей направился в Колхиду вдоль Куры, через Сурамский перевал и вдоль реки Фасис (Риони), прибыв, наконец, в греческую колонию Фасис в окрестностях современного Поти на берегу Чёрного моря[152].

Прибыв в Фасис, Помпей узнал о бегстве Митридата в Боспорское царство, но не решился преследовать его ни сухопутным путём, ни морским. Вместо этого римский полководец установил блокаду Боспора[154], а сам направился в Кавказскую Албанию (либо чтобы отомстить Орозу за недавнее нападение на свой лагерь[155], либо из-за выступления албанов против Рима и союзников[цитата 14]) окружным путём[155][156]. В историографии также встречается версия, будто Помпей направился в Албанию прямым путём — вдоль Куры, через Иберию, — однако она игнорирует свидетельства Диона Кассия о желании полководца застать албанов врасплох и о следовании не кратчайшим, а обходным маршрутом[155]. По-видимому, римская армия следовала через окрестности современных городов Ванадзор и Дилижан, откуда вышла к Куре и пересекла её[157]. По сообщению Плутарха, переправа через реку была затруднена строительством албанами частокола вдоль неё[цитата 14]. Форсировав реку Камбиз (современная Иори), Помпей подошёл к реке Абант[157]. Абант, как правило, отождествляется с рекой Алазани, хотя изредка высказывается мнение, что это река Самур, расположенная значительно дальше на северо-востоке[158].

Именно на левом берегу Абанта римляне встретили армию албанов, в которой античные историки насчитали 60 тысяч пехотинцев и 12 тысяч всадников. Плутарх также сообщает, будто на стороне албанов в этой битве сражались жившие на Кавказе амазонки[цитата 15]. В сражении, состоявшемся между современными городами Шеки и Закаталы, албанская армия была разбита. Царь Оройз запросил мира, но после его заключения Помпей продолжил движение на восток. Причина, по которой Помпей двинулся к Каспийскому морю после победы над врагами, неясна. Существует предположение, что он надеялся разведать возможность налаживания торговли по этому маршруту с Индией[154]. Кроме того, встречается версия, будто Помпей надеялся добраться до Индии, чтобы повторить подвиг Александра Македонского[159]. В любом случае, трудности похода вынудили Помпея вскоре повернуть назад, хотя он подошёл к Каспийскому морю на расстояние трёх дневных переходов[154].

Кампания в Сирии и Иудее

После возвращения в Арташат Помпей занялся решением текущих вопросов в Анатолии, после чего в конце 64 года до н. э. направился на юг, в Сирию, через Каппадокию и Киликию. Никаких шагов по преследованию Митридата он не предпринимал — по словам Плутарха, Помпей рассчитывал победить его в открытом сражении[цитата 16]. В Сирии в то время за власть боролись два претендента на престол некогда могущественной державы Селевкидов — Антиох XIII и Филипп II. Однако Помпей принял решение присоединить ослабленное государство в качестве римской провинции (возможно, из-за угрозы перехода стратегически важной территории в руки Парфии), что было осуществлено практически без сопротивления[160]. Античные историки Аппиан и Плутарх записали несколько различные версии процесса присоединения Сирии[161]. По Аппиану, римский полководец воспользовался беспомощностью сирийского правителя и формальным статусом Сирии как части державы Тиграна[161][цитата 17]. Версия Плутарха может быть понята двояко в зависимости от перевода одного термина (др.-греч. γνήσιος): Сирия не имела либо «легитимных» царей, либо «достойных» царей[161][коммент. 6]. Совершенно иную версию записал византийский историк Иоанн Малала: якобы Антиох XIII завещал своё царство Риму, подобно тому, как ранее Аттал III завещал Пергамское царство; впрочем, это сообщение считается недостоверным[162]. Тем временем с юга безопасности новой провинции угрожало Набатейское царство, правитель которого Арета III[en] проводил агрессивную внешнюю политику. Кроме того, в соседней с Сирией Иудее началась гражданская война между двумя претендентами на трон из династии Хасмонеев — Гирканом и Аристобулом. Подчинённый Помпея Марк Эмилий Скавр (бывший шурин Гнея) выдвинулся на юг для разведки и вступил в переговоры с Гирканом и Аристобулом. Оба старались склонить его на свою сторону, однако Скавр поддержал Аристобула — возможно, причиной была попытка Гиркана взойти на трон с помощью усилившейся Набатеи[163]. Однако по сообщению Иосифа Флавия, и Аристобул, и Гиркан пообещали Скавру взятку в четыреста талантов, но он склонился в пользу Аристобула не в последнюю очередь из-за выставления Гирканом дополнительных требований[цитата 18]. Однако когда Помпей вошёл в Иудею, Аристобул начал проявлять признаки самостоятельной политики, после чего римский полководец отказался от его поддержки. Аристобул попытался примириться с Помпеем и пообещал ему крупное вознаграждение и сдачу Иерусалима, однако эти обещания не были выполнены. После этого Помпей окончательно разорвал с Аристобулом все отношения и взял его в плен. Когда Помпей подошёл к Иерусалиму, сторонники Гиркана и недовольные Аристобулом жители открыли римской армии ворота города, но приверженцы Аристобула отступили к Храмовой горе и укрепились там[163]. По сообщению Иосифа Флавия, римляне насыпа́ли вал и собирали осадные орудия с наименее защищённой северной стороны горы, причём наиболее активно работали по субботам, когда солдаты Аристобула были связаны религиозными предписаниями и не препятствовали работам римских солдат[164]. После трёх месяцев осады Храмовая гора была взята[163]. По сообщению Иосифа Флавия, Помпей с соратниками вошёл в святая святых Иерусалимского храма, но ничего оттуда не вынес[цитата 19]. Впрочем, краткое свидетельство Диона Кассия[165] порой трактуется как указание на разграбление Помпеем храмовых ценностей[166]. Иудея стала зависимым от Рима царством, но Гиркан не стал царём — Помпей даровал ему титул этнарха, а также признал его первосвященником. Ряд зависимых от Иудеи городов вошёл в состав провинции Сирия[167].

Затем Помпей выступил против Набатейского царства. Однако едва римская армия вторглась во владения Ареты, полководец получил известия о смерти Митридата в результате мятежа. Помпей немедленно направился на север, оставив два легиона солдат Эмилию Скавру[168][169]. Тело царя доставили в Амис (современный Самсун), после чего Помпей приказал доставить его в Синопу и похоронить[170].

Итоги войны

Восточные походы Помпея значительно расширили границы Римской республики и закрепили на троне ряда государств проримских правителей, хотя были испорчены отношения с Парфией. На обломках государства Селевкидов Помпей организовал новую провинцию Сирия. Кроме того, им была создана единая провинция Киликия — ранее, в 103 году до н. э., к Риму была присоединена Равнинная Киликия (др.-греч. Κιλικία πεδιάς, Cilicia Pedias), но независимой осталась горная часть — Суровая Киликия (др.-греч. Κιλικία τραχεία, Cilicia Trachea). Понтийское царство было разделено: западная часть собственно Понта была объединена с римской провинцией Вифиния в единую провинцию Вифиния и Понт, восточная часть была передана царю Галатии Дейотару, а территория на северных берегах Чёрного моря осталась за Фарнаком. По сообщению Плутарха, благодаря завоеваниям Помпея поступления в казну Рима от налогов увеличились более чем вдвое — 135 миллионов драхм в год вместо прежних 50 миллионов[цитата 20] (по другой трактовке этого свидетельства, сумма собранных налогов выросла с 50 до 80 миллионов драхм[171]).

Третий триумф и создание триумвирата

После побед на Востоке Помпей рассчитывал получить второе консульство досрочно и при этом отсутствуя в Риме[коммент. 7]: в самом начале 62 года до н. э. трибун, бывший легат Помпея и единоутробный брат его жены Муции Квинт Цецилий Метелл Непот безуспешно пытался провести закон, который бы предоставил полководцу возможность зарегистрироваться кандидатом в консулы, отсутствуя в Риме[172]. Одновременно только что вступивший в должность претор Гай Юлий Цезарь предложил перепоручить Помпею восстановление Капитолийского храма, чем тогда занимался Катул, один из главных противников Гнея. По мнению некоторых исследователей (в частности, Эдуарда Мейера и С. Л. Утченко), предложение Цезаря должно было не только продемонстрировать его преданность возвращавшемуся полководцу, но и ещё сильнее рассорить его с большинством в сенате[173].

В начале 62 года до н. э. в Италии был разгромлен заговор Катилины (Плутарх записал слух, будто заговорщики планировали взять детей Помпея в заложники[174]); в январе, ещё до решающей битвы при Пистории, Метелл Непот внёс предложение вызвать полководца для подавления мятежников, однако оно было провалено[172]. Возможно, Помпей рассчитывал получить с помощью этого предложения повод не распускать свою армию[175].

В конце 62 года до н. э. армия Помпея прибыла в Брундизий (современный Бриндизи). В Риме было немало людей, которые ожидали, что полководец не распустит армию, но захватит город и установит свою диктатуру. Опасения подогревались памятью о схожей ситуации 21 год назад, когда в этот же город с войны против Митридата вернулся Луций Корнелий Сулла с победоносной армией, после чего последовала кровопролитная гражданская война и установление диктатуры полководца[175][176]. Однако Помпей распустил свои войска сразу же, не дожидаясь триумфа[176] (в 71 году до н. э. он держал свои войска в строю до самого триумфа; см. выше). В историографии существуют различные мнения относительно причин, по которым Помпей не начал поход на Рим, хотя известно, что в городе «готовились к встрече нового монарха» (см. раздел «Политические взгляды Помпея»).

Из-за того, что Помпей ожидал разрешения на триумф и не мог перейти черту города (померий), он обосновался в своём поместье в Альбане (современный Альбано-Лациале) недалеко от Рима[177]. Среди первых действий Помпея после возвращения в Италию был развод с его женой Муцией. Плутарх пишет об измене Муции, но за подробностями отсылает к тем письмам Цицерона, которые не сохранились[цитата 21]. Сторонники просопографического направления в изучении истории Древнего Рима связывают развод с Муцией с ослаблением политических позиций семейства Метеллов (мать Муции была замужем вторым браком за Квинтом Цецилием Метеллом Непотом старшим) и с попыткой переориентации полководца на союз с другими родами[178]. После развода Помпей попытался жениться на племяннице Катона Младшего — одного из своих главных оппонентов. От полководца также поступило предложение женить своего старшего сына Гнея на другой его племяннице. Однако Катон отказал Помпею, несмотря на энергичные уговоры родственников заключить оба брака[178].

В конце сентября (предположительно 28 и 29 числа) 61 года до н. э. Помпей отпраздновал свой двухдневный триумф[179][180]:

«На таблицах, которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, альбаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия, а также пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море. <…> Но что больше всего принесло славы Помпею, что ни одному римлянину ещё не выпадало на долю, это то, что свой третий триумф он праздновал за победу над третьей частью света. До него и другие трижды справляли триумф, но Помпей получил первый триумф за победу над Африкой, второй — над Европой, а этот последний — над Азией, так что после трёх его триумфов создавалось впечатление, будто он некоторым образом покорил весь обитаемый мир»[181].

Также упоминается, что во время триумфа Помпей носил тунику, которая якобы принадлежала Александру Македонскому[182]. Ему были оказаны неслыханные почести и, между прочим, дано право носить лавровый венок и триумфальную одежду. В том же году Помпей заложил на Марсовом поле в Риме огромный театр[183], который был открыт в 55 году до н. э. (по другой версии он был заложен в 55 году до н. э., а открыт в 52 году до н. э.[184]). Этот первый каменный театр в Риме был рассчитан на 12 тысяч зрителей. Наряду с полукруглым сооружением самого театра этот комплекс включал в себя сады, храм Венеры-Победительницы (лат. Venus Victrix) напротив сцены, четыре малых храма, а также курию Помпея[en]. От комплекса сооружений театра сохранились лишь незначительные обломки и часть фундамента. Внешний вид его частично реконструируется на основании четырёх фрагментов более позднего мраморного плана Рима[184]. За год, прошедший с момента возвращения Помпея, ему не удалось добиться от сената утверждения всех своих распоряжений на востоке. Сенаторы не рассматривали этот вопрос под предлогом ведения громкого дела о святотатстве против Публия Клодия Пульхра[182], а избранный в консулы на 61 год до н. э. помпеянец Марк Пупий Пизон Фруги Кальпурниан не смог помочь своему покровителю[185]. Наиболее вероятным кандидатом в консулы на следующий 60 год до н. э. был бывший легат Помпея Метелл Целер, с сестрой которого полководец недавно развёлся. Гней сделал ставку на другого своего легата Луция Афрания и использовал своё богатство для подкупов избирателей в его пользу, о чём быстро узнал весь Рим[цитата 22][цитата 23]. Избраны были оба. В начале 60 года до н. э. Афраний вынес на обсуждение в сенат проект утверждения всех распоряжений Помпея на востоке, но его предложение сорвали враги Гнея. Они потребовали рассмотрения каждого вопроса не одним пакетом, а по отдельности, что ещё больше затянуло бы их утверждение. После провала Афрания трибун Луций Флавий, другой сторонник Помпея, предложил проект наделения ветеранов армии Гнея земельными наделами за счёт доходов от завоёванных территорий[182]. Законопроект также предусматривал некоторые выгодные положения для городского плебса[185]. Предложение Флавия вызвало жестокое сопротивление, а инициатор даже воспользовался своим правом заключить Метелла в тюрьму[182]. Однако Метелл не отступился и даже созвал в своей тюремной камере заседание сената, поэтому вскоре Помпей вмешался в развитие событий, приказав Флавию отозвать аграрный закон и освободить Метелла[182][186]. Одновременно Катон противодействовал любому решению об утверждении налоговых выплат с азиатских провинций[185].

Летом 60 года до н. э. свою кандидатуру в консулы на следующий год выставил Цезарь, только что вернувшийся из Испании. Он просил сенат позволить ему отсутствовать в Риме на выборах, ведя дела через друзей, чтобы не утратить право на триумф (с подобной ситуацией Помпей сталкивался уже дважды), и ему, как и Помпею в последний раз, было отказано. С выдвижением и избранием Юлия в консулы связывается создание первого триумвирата (лат. triumviratus — «союз трёх мужей») с участием Цезаря, Помпея и Красса. Хотя существование триумвирата не отрицается[коммент. 8], обстоятельства его создания недостаточно ясны. Свидетельства источников противоречивы, что, по-видимому, объясняется изначально тайным характером объединения. Впрочем, все без исключения источники приписывают инициативу заключения соглашения Цезарю. Плутарх, Аппиан, Тит Ливий и Дион Кассий свидетельствуют, что договорённость была достигнута до выборов консулов (лето 60 года до н. э.); по данным Светония, это произошло вскоре после выборов, то есть осенью 60 года[цитата 24]. Веллей Патеркул, однако, относит формирование триумвирата к 59 году до н. э.[цитата 25][187]. Сообщение единственного современника — Цицерона — представляет собой краткое и неопределённое упоминание неких переговоров в письме к Титу Помпонию Аттику от декабря 60 года до н. э.[цитата 26]; в настоящее время на основании этого свидетельства предполагают ведение переговоров между триумвирами по частным вопросам вплоть до начала консулата Цезаря[188]. Вскоре политический союз скрепили браком Помпея с Юлией, дочерью Цезаря[189].

По-видимому, Цезарь пообещал в случае избрания сделать всё возможное для принятия всех постановлений Помпея на востоке, наделения его ветеранов землёй и пересмотра положения азиатских откупщиков-публиканов[190]. Никто из триумвиров не имел большого числа сторонников в сенате, однако каждый пользовался определённой поддержкой в среде плебса и всадников. Наиболее активными сторонниками триумвиров были ветераны легионов Помпея, которые играли большую роль в народном собрании[191]. По итогам выборов консулами стали Цезарь и зять Катона Марк Кальпурний Бибул[192], в пользу которого сенаторы организовали «подкуп в интересах государства»[193].

Помпей в Риме (50-е годы до н. э.). Второе и третье консульства

Консульство Цезаря

В 59 году до н. э. Цезарь развил огромную активность в должности консула. Первое время Бибул пытался сопротивляться многочисленным начинаниям своего коллеги, но вскоре был фактически отстранён им от власти и перестал выполнять свои обязанности. После того, как Цезарь остался единственным консулом, римляне стали иронически называть 59 год до н. э. «консульством Юлия и Цезаря»[коммент. 9]. Прежде всего, консул сумел провести обещанный аграрный закон, преодолев сопротивление сенаторов. Основные положения закона повторяли по меньшей мере два предыдущих предложения и были выгодны как ветеранам Помпея, так и безземельному плебсу. Выкуп земли осуществлялся за счёт доходов от завоеваний Помпея. Для распределения земли создавалась комиссия, в которую вошёл и Помпей. Примерно в марте Цезарь провёл новые законы в интересах своих коллег по триумвирату — об утверждении всех восточных указов Помпея и о снижении налогов в Азии[194]. Кроме того, Цезарь утвердил Птолемея XII Авлета «другом и союзником римского народа», а полученную за это решение огромную взятку — 6000 талантов — разделил между собой и Помпеем[195]. В мае Цезарь получил в качестве провинций Цизальпийскую Галлию и Иллирик с тремя легионами войск, а вскоре по предложению Помпея сенат добавил ему Нарбонскую (Трансальпийскую) Галлию и ещё один легион. Помпей, по-видимому, предполагал скорое начало войны в Галлии и осознавал необходимость объединения Цизальпийской и Трансальпийской провинций под командованием одного полководца. Последнее соображение могло стать определяющим: во время Кимврской войны полувековой давности в этом же регионе отсутствие единого командования на первом этапе войны привело к чувствительным для Рима поражениям. Все провинции передавались ему на пять лет вместо обычного одного года[194]. Впрочем, к концу 59 года до н. э. популярность триумвиров сильно упала. По мнению С. Л. Утченко, это было связано с тем, что триумвират, на который возлагалась надежда по борьбе с узурпацией реальной власти узким кругом нобилей-сенаторов, сам начал контролировать всю жизнь Рима[цитата 27].

Деятельность Клодия

В 58 году до н. э. в Риме чрезвычайную активность развил трибун Публий Клодий Пульхр. Сперва он атаковал Марка Туллия Цицерона и заставил его отправиться в вынужденное изгнание. Цицерон просил заступничества у Помпея, но он не помог ему[196], хотя раньше обещал Туллию защиту[197]. Чуть позже Клодий удалил Катона из Рима с особой миссией на Кипр; без Цицерона и Катона сенатская оппозиция триумвирам (но также и Клодию) оказалась сильно ослабленной[198]. После того, как Цезарь отправился в Галлию, Клодий обратился против Помпея, а вскоре выступил и против Цезаря, попытавшись отменить все распоряжения последнего в год его консульства[199][200]. Впрочем, это Клодию не удалось, но он продолжил действовать против триумвиров. В частности, он признал царём Галатии Брогитара[en], хотя был жив признанный Помпеем царь Дейотар[201]. Наконец, 11 августа один из рабов Клодия демонстративно бросил кинжал перед Помпеем в храме Кастора и Поллукса. После недвусмысленной угрозы убийства полководец заперся в своём доме в Риме, а вооружённые сторонники Клодия окружили дом и следили, чтобы Помпей не покинул его[202].

Однако в следующем году большая часть магистратов была противниками Клодия, и его влияние резко ослабло. Кроме того, поджоги и попытки убийств, совершённые его людьми, подорвали его популярность среди городского плебса[203]. Помпей активно содействовал возвращению Цицерона в Рим: когда в городе сторонники изгнанного оратора пытались внести законопроект о его возвращении, полководец объездил Италию и агитировал италиков прийти в Рим и поддержать закон на голосовании[204]. Сразу после возвращения влиятельный Цицерон на некоторое время примирил сенаторов с Помпеем. Кроме того, Гнею передали управление снабжением Рима хлебом сроком на пять лет, но законопроект трибуна Гая Мессия, расширявший его полномочия, был отклонён[203]. Помпей получал проконсульские полномочия и право назначить себе 15 легатов[205].

В это время руководство снабжением Рима хлебом стало важнейшим постом: по хлебному закону Клодия, каждый римский гражданин мог получить определённую норму хлеба (5 модиев, или 43,5 литра) совершенно бесплатно (раньше за неё нужно было заплатить небольшую цену); все издержки покрывались за счёт государственной казны. Однако Секст Клелий, писец Клодия, который был поставлен во главе снабжения, не сумел перестроить всю систему доставки зерна в Рим[206]. В результате, землевладельцы и торговцы резко подняли цены на хлеб, и в городе стал ощущаться его дефицит[207]. Впрочем, нехватка хлеба могла быть искусственной: многие оптовые хлеботорговцы поддерживали Цицерона и долго держали свои амбары закрытыми[206]. Первое время после назначения Помпея цены в Риме не уменьшались[208], а казна, на которой лежали обязательства по покупке зерна, испытывала острую нехватку денег[209]. Помпей отправился закупать зерно в провинциях Сицилия, Сардиния и Африка, а своих друзей и легатов разослал по другим провинциям. В конце концов, ему удалось нормализовать снабжение хлебом[210], хотя на это были потрачены огромные средства из казны: в апреле следующего года сенат выделил Помпею 40 миллионов сестерциев на закупку хлеба[205].

Совещание в Лукке и второе консульство

Примерно в это же время Помпей поссорился с Крассом: Гней рассказывал Цицерону, будто Красс поддерживает Клодия и его сторонников, которые нападают в народном собрании и сенате на Помпея[209][211]. В апреле 56 года до н. э.[212] по инициативе Цезаря триумвиры провели переговоры в Лукке, где зимовал галльский наместник. Триумвиры договорились, что Помпей и Красс выставят свои кандидатуры в консулы на 55 год до н. э., а Цезарь направит часть своих солдат в Рим для поддержки их кандидатур[213]. Главной целью триумвиров было недопущение избрания Луция Домиция Агенобарба, непримиримого врага Цезаря[214]. Кроме того, было решено, что верные триумвирам трибуны передадут консулам те провинции, которые они сами захотят, а также продлят полномочия Цезаря в Галлии ещё на пять лет[213][цитата 28]. Выборы консулов, которые обычно проводились летом, были задержаны и состоялись лишь в январе 55 года до н. э.; солдаты Цезаря, возглавляемые его легатом Публием Крассом, сыном триумвира, решили исход выборов в пользу Помпея и Красса[214]. Помпей получил в качестве провинций Ближнюю и Дальнюю Испанию, а Красс — Сирию. Последний даже не дождался окончания консульства и отправился в провинцию в конце 55 года до н. э., надеясь поскорее начать войну с Парфией[215]. Проконсульство Цезаря в Галлии было продлено на пять лет. Помпей же остался в Италии, но не в Риме, а в одном из своих имений возле города: войдя в город, он бы потерял полномочия проконсула[216].

Распад триумвирата. Третье консульство

В августе или сентябре 54 года до н. э. во время родов умерла Юлия, жена Помпея, а в мае следующего года Красс потерпел поражение в битве при Каррах и был убит. Распад триумвирата вследствие гибели одного из участников не привёл к сплочению Помпея и Цезаря; напротив, их отношения начали ухудшаться[216].

В январе 52 года до н. э. возле Рима раб Тита Анния Милона убил Клодия[217]. В Риме начались беспорядки, и сенаторы стали вести переговоры с Помпеем о наделении его чрезвычайными полномочиями диктатора — считалось, что только так можно остановить бунты[цитата 29][цитата 30]. Помпей публично отрицал намерение стать диктатором, но ему мало кто верил[218]. Он советовался по этому вопросу с Цезарем, и галльский наместник предложил новый династический брак: Помпей должен был жениться на родственнице Цезаря Октавии Младшей, а Гай хотел взять в жёны Помпею, дочь Гнея. Впрочем, Помпей от этого предложения отказался. Вместо диктатуры сенат организовал Помпею консульство на 52 год до н. э. без коллеги, и он имел примерно те же полномочия, что и диктатор, но после окончания своего срока мог быть привлечён к суду за свои действия. Это предложение исходило не то от Катона[цитата 30], не то от Бибула[219], но в любом случае от бывшего противника триумвирата. Вероятно, предоставление чрезвычайных консульских, а не диктаторских полномочий было вызвано желанием избежать аналогий с последней диктатурой Суллы[220]. Вскоре Гней женился на Корнелии Метелле, дочери Квинта Цецилия Метелла Пия Сципиона Назики, давнего врага Цезаря[217]. Впрочем, это действие не обязательно означало разрыв двух триумвиров[221].

Прежде всего, Помпей предложил два законопроекта, которые были оперативно рассмотрены и приняты. Это были законы о насилии (de vi) и о нарушениях на выборах (de ambitu). Первый закон был проведён специально для судебного преследования организаторов и участников беспорядков 52 года до н. э.; второй был направлен против лиц, уличённых в подкупе избирателей во время выборов[222]. Оба закона вводили более строгие наказания для виновных, а также ограничивали время делопроизводства в соответствующих судебных коллегиях (Quaestiones perpetuae), и теперь оно велось в ускоренном порядке. Кроме того, устанавливался новый срок давности для дел de ambitu — до 70 года до н. э., что сторонники Цезаря восприняли как вызов[220]. Наконец, Помпеем был принят закон об изменениях в производстве всех дел, касавшихся убийства ближайших родственников (лат. parricidium; впрочем, он мог быть принят ещё в 55 году до н. э.)[222].

В это же время сенат поручил Помпею начать набор войск[219], и вскоре солдаты были введены в город[223] (впервые со времён диктатуры Суллы). «Под охраной» солдат временно проходили судебные заседания, включая самый громкий суд над Милоном. В последний день слушаний (7 апреля) Помпей, который прохладно относился к Милону и даже поверил в то, что тот задумывал убить его, разместил на Форуме и в окрестностях множество солдат. Обилие солдат так напугало знаменитого адвоката Цицерона, который защищал Милона, что он не смог нормально произнести свою речь. В конце концов, Милон был признан виновным 38 голосами из 51 и приговорён к изгнанию[223][224]. Были осуждены и многие сторонники Клодия[225], однако суды над некоторыми сторонниками и родственниками Помпея прошли под давлением консула[226].

Трибуны из числа сторонников Цезаря предложили законопроект, по которому Гаю позволялось выставлять свою кандидатуру в консулы, отсутствуя в Риме (ранее решение по каждому подобному случаю принимал сенат). Вскоре это предложение было принято при одобрении Помпея[225]. Однако затем Гней инициировал принятие ещё двух законов: об обязательном пребывании гражданина в Риме во время выставления кандидатуры в магистраты и всё время перед голосованием, а также о некоторых изменениях в порядке наместничества провинций и о введении пятилетнего перерыва между магистратурой и наместничеством[222][225]. Первый указ вступал в прямое противоречие с только что принятым законом сторонников Цезаря, но поскольку он не был утверждён народным собранием, то не имел над ним приоритета; сам Помпей утверждал, что закон не имеет целью противодействие Цезарю. Целью двух указов, таким образом, могла быть демонстрация силы и перед Цезарем, и перед сенатом[225].

Тем временем трибуны предложили Помпею взять в коллеги на оставшуюся часть года Цезаря, однако Гай был занят в Галлии и не стал возвращаться в Рим. Ближе к концу года (примерно в июле-августе) вторым консулом стал Сципион Назика, новый тесть Помпея[217][225]. Консулами на следующий год были избраны Сервий Сульпиций Руф и Марк Клавдий Марцелл, хотя решающее влияние на политику продолжал оказывать Помпей. Он не распускал набранную армию и сохранил за собой испанские провинции, реальное управление которыми осуществляли его легаты[227].

Обострение отношений с Цезарем

В 51 году до н. э. в Риме широко обсуждался статус Цезаря после скорого окончания его проконсульских полномочий (они истекали 1 марта 49 года до н. э., хотя существовала возможность их продления). По новому законодательству Цезарь должен был остаться частным лицом на несколько месяцев (выборы консулов обычно проводились летом), а о намерении привлечь его к суду публично заявляли, в частности, Катон и Марцелл. Кроме того, противники Цезаря готовились оспорить недавний закон о его праве баллотироваться в консулы, отсутствуя в Риме. На ответные действия Цезаря по привлечению сторонников в Риме, в армии и в провинциях сенат ответил указом, трактовавшим все спорные вопросы в свою пользу; впрочем, трибуны наложили вето на этот закон. Помпей же уклонялся от вмешательства в это противостояние[228]. В конце 51 года до н. э. в Риме появились слухи, будто Помпей может отправиться в Испанию или в Сирию; впрочем, он остался в Италии, хотя Цицерон слышал подобные сведения и в следующем году[229]. В 50 году до н. э. консулами стали враги Цезаря Луций Эмилий Лепид Павел и Гай Клавдий Марцелл, а среди трибунов — один из самых заклятых его врагов Гай Скрибоний Курион[228]. Цезарь же подкупил Павла (Аппиан называет огромную сумму взятки — 1500 талантов[цитата 31]) и Куриона (сумма взятки была ещё большей[цитата 31]), причём Павел согласился лишь сохранять нейтралитет. Курион же стал выступать в роли примирителя Помпея и Цезаря, не желая раскрывать своего нового покровителя, но в решающие моменты принимал сторону последнего[230]. В начале 50 года до н. э. Курион представил компромиссное предложение: Помпей и Цезарь должны одновременно распустить легионы и сдать проконсульские полномочия. Гней ответил отказом[231]. Он требовал, чтобы Цезарь сложил оружие первым[232]. К этому времени сенату удалось добиться, чтобы наместничество в восточных провинциях находилось в руках надёжных магистратов; в свою очередь, большинство восточных правителей были обязаны своим троном Помпею и готовы были выслать ему военную помощь в любой момент[233].

Весной (по другой версии, летом) 50 года до н. э. Помпей серьёзно заболел, но быстро поправился[234]. Болезнь Помпея не установлена; возможно, это была малярия[235]. Жители Неаполя, где он находился, устроили в честь его выздоровления торжественный праздник; их примеру последовали и другие города Италии. По мнению Плутарха, под влиянием этих торжеств Помпей стал так самоуверен, что отбросил свою обычную осторожность и начал свысока относиться к Цезарю[цитата 32]. По-видимому, Помпей решил, что люди, которые так активно празднуют его выздоровление, будут с тем же рвением сражаться за него[232].

В августе Марк Целий Руф предложил отправить Помпея или Цезаря на восток, чтобы начать войну против Парфии и оттянуть начало войны гражданской, приход которой виделся всем неизбежным[232]. 1 декабря Курион вновь предложил Помпею и Цезарю одновременно сложить полномочия и распустить войска. Его полностью поддержал опасавшийся войны сенат: предложение было принято 370 голосами против 22. Впрочем, Марцелл прекратил заседание сената, и решение не вступило в силу. Вскоре в Риме распространился слух, будто Цезарь уже идёт на Рим со всей армией. Поверив в него, консул Клавдий предложил, чтобы армия, расквартированная в Капуе, выступила против Цезаря. Курион возражал, но Клавдий пошёл к Помпею; поскольку он находился в своём поместье за пределами Рима, Курион не мог его преследовать[коммент. 10]. Клавдий лично приказал Помпею подготовить армию, стоявшую в Капуе, а также набрать новые войска. Вскоре Помпей вызвал в Италию два легиона, временно служившие у Цезаря. Курион попытался провести закон, который бы лишал Помпея власти над войсками, но когда это не удалось, бежал из Рима к Цезарю[236][237]. Цезарь предпринимал попытки договориться с Помпеем напрямую (в частности, в декабре он просил оставить себе Цизальпийскую Галлию, Иллирик и два легиона, но гарантировать консульство), но все они оканчивались неудачей[238].

1 января 49 года до н. э. трибуны-цезарианцы Марк Антоний и Квинт Кассий Лонгин доставили в Рим и зачитали письмо Цезаря, в котором он угрожал началом войны, если Помпей не сложит полномочия. Эта угроза окончательно настроила сенат против Цезаря, хотя там было ещё немало сторонников примирения. Консулы 49 года до н. э. (другой Гай Клавдий Марцелл и Луций Корнелий Лентул Крус), враждебно настроенные к галльскому наместнику, сумели убедить сенат принять чрезвычайные меры. Новый закон требовал от Цезаря распустить войска, иначе он объявлялся врагом государства. Антоний и Кассий, однако, наложили на него своё вето. В следующие несколько дней посредником между бывшими триумвирами стал Цицерон. Он предложил оставить Цезаря с Иллириком и одним легионом, но под давлением Лентула, Сципиона и Катона Помпей отказался и от этого предложения. 7 января сенат принял чрезвычайный декрет (senatus consultum ultimum[коммент. 3]), который наделял Помпея самыми широкими полномочиями. Антоний и Кассий бежали из города после угроз со стороны сената. В следующие два дня сенат подтвердил своё решение от 1 января (трибуны теперь не могли наложить вето), а провинции Цезаря были переданы другим наместникам[239]. Тем временем Цезарь выступил на сходке перед солдатами XIII легиона. Он просил солдат защитить священные права трибунов, попранные сенатом, а также помочь восстановить его очернённую репутацию. Солдаты полностью поддержали полководца[240].

Гражданская война 49—45 годов до н. э. и гибель

Война в Италии

Приблизительно 10 января 49 года до н. э.[коммент. 11] Цезарь перешёл через реку Рубикон, отделявшую Италию от Цизальпийской Галлии, начав тем самым гражданскую войну. Через несколько дней, когда известия о выступлении Гая достигли Рима, Помпей признал неготовность к отражению нападения. Некоторые сенаторы (в частности, Цицерон) предложили направить к проконсулу посольство, однако победило предложение Катона: сражаться с Цезарем под командованием Помпея. Гней, однако, настоял на том, чтобы магистраты и сенаторы покинули город; в спешке не был организован вывоз казны. Многие магистраты направились по назначенным им провинциям, чтобы собирать там войска и впоследствии соединиться с Помпеем. Луция Домиция Агенобарба назначили преемником Цезаря. Помпей отправил к Цезарю двух магистратов для переговоров, но тот отправил их назад со встречным предложением распустить армию одновременно с Помпеем, а затем участвовать в выборах консулов; Цезарь также настаивал на личной встрече с бывшим коллегой по триумвирату. Помпей отступил в Капую, где были сосредоточены лояльные войска; Агенобарб с тремя легионами оставался в стратегически важном городе Корфиний. Первоначально планировалось соединение сил Агенобарба и Помпея, но оно было сорвано внезапным появлением Цезаря под Корфинием. Несмотря на численное превосходство Агенобарба (приблизительно три легиона против двух), его солдаты после семи дней осады сдали Цезарю и крепость, и полководца. Узнав о падении Корфиния, Помпей отступил к порту Брундизий (современный Бриндизи), куда собирались все лояльные сенату новобранцы. По-видимому, именно тогда полководец решил переправиться вместе с сенатом в Грецию. Большой флот Помпея переправлял солдат и бежавших граждан в Диррахий (или Эпидамн; современный Дуррес). Впрочем, кораблей не хватало для переправы всех желающих, и эвакуация затянулась. Поскольку флот Цезаря в Адриатическом море был разбит, Гай не мог помешать переправе. В середине марта из Брундизия, к этому времени уже осаждённого Цезарем, отплыли последние корабли. Помпей уплыл одним из последних[241][242][243].

Причина, по которой Помпей решил отступать из Рима, а затем и из Италии, неясна. Впервые план отплытия рассматривался на заседании сената 17 января, но на некоторое время его отложили в сторону[244]. Известно, что рассматривался и план продолжения войны в Италии. Помпей планировал использовать своё доминирующее положение на море для перевозки войск и припасов из провинций в Италию, а также надеялся повести испанские легионы в тыл Цезарю в Галлию. Военный теоретик и практик Наполеон Бонапарт полагал, что Помпею стоило придерживаться именно этого плана; это мнение поддерживал и Карл фон Клаузевиц[245]. Впрочем, решающим фактором в принятии решения об отплытии могли стать действия Домиция в Корфинии — центре сбора рекрутов значительной части центральной Италии. Домиций Агенобарб, получив письмо от Помпея с требованием переместиться в Апулию вместе с набранными рекрутами, сперва согласился, но затем внезапно изменил своё мнение. На его решение, вероятно, повлияло недоверие к Помпею: Домиций был давним противником триумвирата, а его брат был убит Помпеем в 81 году до н. э. К этому времени Домиций уже был назначен проконсулом на место Цезаря в Галлии, и потому имел право не подчиняться Помпею[246].

Война в Греции

Весной 49 года до н. э. Цезарь отправился на запад и всё лето воевал в Ближней и Дальней Испании, а в сентябре, на обратном пути в Рим, взял Массилию (современный Марсель). В это время Помпей занимался набором новых легионов и лично руководил их подготовкой в Македонии, а его самого неоднократно видели на военных упражнениях вместе с солдатами. Тем временем его сторонник Лентул Крус набрал два легиона в Азии, Сципион Назика — ещё два в Сирии; всего в распоряжении Помпея насчитывалось до девяти легионов (по сведениям Аппиана, одиннадцать легионов). Он также использовал своё влияние, чтобы убедить зависимых от Рима правителей прислать вспомогательные войска, а также вёл переговоры с Парфией и Дакией. По-видимому, Гней надеялся организовать блокаду Италии, а весной 48 года до н. э. или позже высадиться туда с крупной армией. Впрочем, в январе 48 года до н. э. Цезарь неожиданно[коммент. 12] прорвал морскую блокаду, высадился с частью своих войск недалеко от Диррахия, и вскоре окрестные города начали один за другим переходить на его сторону. Помпей спешно прибыл в Диррахий и разбил возле него свой лагерь. В апреле цезарианцы Марк Антоний и Квинт Фуфий Кален вновь прорвали морскую блокаду и переправили в Эпир подкрепления. Войска цезарианцев соединились, несмотря на противодействие Помпея[247][248][249]. Помпей рассматривал три возможных варианта действий: отправка армии в Италию (Помпей по-прежнему доминировал на море), генеральное сражение с Цезарем и продолжение позиционной войны с расчётом на истощение противника. От первого плана Помпей отказался, поскольку захват Рима до победы над Цезарем не произвёл бы перемены в общественном мнении. Кроме того, в случае реализации этого плана в Греции против армии Цезаря оставался бы только сравнительно небольшой отряд Сципиона Назики. Сам Помпей склонялся к третьему варианту ради ослабления противника[250]. После объединения войск Цезарь, несмотря на численное превосходство армии Помпея, окружил его лагерь под Диррахием стеной. Однако солдаты Цезаря, хотя и осадили Помпея, всё же сами испытывали огромные трудности со снабжением и страдали от голода. В июле Гней обнаружил слабое место в системе укреплений противника и прорвал осаду. В последовавшей за этим битве Помпей одержал полную победу, однако по совету перебежчика Тита Лабиена или из-за заподозренной уловки он не стал нападать на незащищённый лагерь противника, а ограничился преследованием отступающих[цитата 33][248][249][247].

После битвы при Диррахии Цезарь отошёл в Фессалию, что создало угрозу потери всей Греции. Сенаторы начали оказывать серьёзное давление на Помпея, критикуя его медлительную стратегию и настаивая на генеральной битве[250], хотя сам полководец планировал ослабить противника истощением, уклоняясь от генерального сражения и препятствуя снабжению его армии. В конце концов Помпей поддался на уговоры сенаторов. 9 августа 48 года до н. э. возле Фарсала состоялось сражение, оказавшееся решающим. Помпей имел численное преимущество, однако не смог его реализовать, и поражение на левом фланге обернулось катастрофой для его армии[251].

Бегство и гибель

После поражения при Фарсале Гней бежал из лагеря на север, однако многие его союзники, включая сенаторов, бежали в других направлениях. Во время бегства Помпей, по-видимому, изменил планы дальнейших действий: если в Лариссе он призвал горожан к сдаче Цезарю, то в Амфиполе он издал указ о сборе новой армии для защиты Македонии. Сам он вскоре отплыл в Митилену на Лесбосе[коммент. 13], оттуда — в Атталию (современная Анталья), а затем — в Сиедру в Киликии. Там состоялся военный совет с участием многих его соратников. Рассматривалось три варианта поиска помощи в войне: Парфия, Египет и Нумидия. Помпей утверждал, что не доверяет правителям Нумидии и Египта, и потому склонялся к просьбе поддержки у Парфии, однако это предложение было встречено с неодобрением. Публий Корнелий Лентул Спинтер озвучил общее мнение, указав на неэффективность парфянских войск в незнакомых для них условиях и на позор для Рима от использования своих врагов. В конце концов, было принято решение просить помощи в Египте, поскольку Птолемей XIII был обязан своим троном Помпею и его стороннику Авлу Габинию[251]. Из Пафоса на Кипре Гней направился к Пелузию, отправив перед собой письмо к Птолемею с просьбой о встрече. Советники царя — Ахилла[en], Потин и Феодот (Теодат), фактически управлявшие страной, — решили, что помощь Помпею в любом случае поставит под угрозу их власть и независимость Египта, и потому решили поддержать на словах, а на деле — убить его. Осуществить убийство было поручено Луцию Септимию, римлянину на египетской службе; он вместе с Ахиллой должен был встретить корабль Помпея в гавани, посадить полководца в шлюпку, отвезти к берегу и убить. Помпею же было отправлено письмо, написанное в дружеском тоне, с приглашением о встрече[252]. Убийство Помпея часто и подробно описывалось различными авторами как пример крайнего вероломства. Наиболее известен рассказ Плутарха:

«Корабль находился на значительном расстоянии от берега, и так как никто из спутников не сказал ему ни единого дружеского слова, то Помпей, посмотрев на Септимия, промолвил: „Если я не ошибаюсь, то узнаю моего старого соратника“. Тот кивнул только головой в знак согласия, но ничего не ответил и видом своим не показал дружеского расположения. Затем последовало долгое молчание, в течение которого Помпей читал маленький свиток с написанной им по-гречески речью к Птолемею. Когда Помпей стал приближаться к берегу, Корнелия с друзьями в сильном волнении наблюдала с корабля за тем, что произойдет, и начала уже собираться с духом, видя, что к месту высадки стекается множество придворных, как будто для почётной встречи. Но в тот момент, когда Помпей оперся на руку Филиппа, чтобы легче было подняться, Септимий сзади пронзил его мечом, а затем вытащили свои мечи Сальвий и Ахилла. Помпей обеими руками натянул на лицо тогу, не сказав и не сделав ничего не соответствующего его достоинству; он издал только стон и мужественно принял удары»[253].

Это произошло 28[254] или 29[255] сентября 48 года до н. э. Голову Помпея и его кольцо с печатью (лев, держащий в лапе меч) египтяне преподнесли Цезарю; по преданию, он не знал о судьбе Гнея и заплакал, увидев голову. Похоронный обряд с телом Помпея провели его вольноотпущенник Филипп и один из ветеранов его армии, использовав для погребального костра обломки старой лодки[253]. Предполагается, что пепел Помпея впоследствии был перезахоронен Корнелией Метеллой в имении Помпея в Альбане (современный Альбано-Лациале)[252][253]. Историк Аппиан, впрочем, сообщает, что могилу Помпея в Египте засыпало песком, и только император Адриан разыскал её и восстановил[256]; о том, что тело полководца захоронено в Египте, сообщает и Страбон[257].

Семья

 
Гней Помпей Великий
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Публий Антистий
претор или эдил
 
 
 
 
Марк Эмилий Скавр
консул 115 до н. э.
Луций Корнелий Сулла (отчим)
консул 88, 80 до н. э.
 
 
Квинт Муций Сцевола
консул 95 до н. э.
 
 
Гай Юлий Цезарь
консул 59, 48, 46, 45, 44 до н. э.
триумвир
 
 
Сципион Назика
консул 52 до н. э.
 
Марк Лициний Красс
консул 70, 55 до н. э.
триумвир
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
1) Антистия
86 — 82 до н. э.
 
 
 
 
2) Эмилия Скавра
82 — ок. 81 до н. э.
 
 
3) Муция Терция
ок. 79 — 62 до н. э.
 
 
4) Юлия Цезарис
ок. 59 — 54 до н. э.
 
 
5) Корнелия Метелла
ок. 52 — 48 до н. э.
 
1) Публий Лициний Красс
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
1) Фауст Корнелий Сулла
 
Помпея
 
2) Луций Корнелий Цинна
 
Секст Помпей
 
Скрибония
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Гней Помпей
 
Клавдия Пульхра
 
Фавст Корнелий Сулла[en]
 
Гней Корнелий Цинна Магн
 
Корнелия Помпея[en]
 
Помпея[en]
 


Помпей был женат пять раз. В 86 году до н. э. двадцатилетнего Помпея привлекли к суду (подробнее см. выше). Руководивший процессом магистрат Публий Антистий решил выдать свою дочь за молодого талантливого нобиля и тайно предложил ему в жёны свою дочь (Гней недавно потерял отца, и потому решение о браке принимал только он); вскоре после оправдания Помпея была сыграна свадьба[20][258]. В 82 году до н. э. Сулла и его жена Метелла вынудили Помпея развестись с Антистией и жениться на приёмной дочери диктатора Эмилии Скавре от первого брака Метеллы с консулом и принцепсом сената Марком Эмилием Скавром. Эмилия была замужем и, более того, беременна, но её муж оказался в числе врагов Суллы, и диктатор приказал своей дочери выйти замуж за своего верного сторонника. Во время родов вскоре после свадьбы Эмилия умерла[258].

В 79 году до н. э. Помпей женился в третий раз. Его женой стала Муция Терция, дочь консула и великого понтифика Квинта Муция Сцеволы. Благодаря этому браку Помпей сблизился с многими влиятельными римскими политиками и, прежде всего, с семейством Метеллов[258]. В 62 году до н. э., едва вернувшись с востока, Помпей разводится с Муцией. По сведениям Аскония, Плутарха и Светония, причиной развода была измена Муции, причём Светоний называет любовником Муции Гая Юлия Цезаря. Слова Цицерона, современника событий, скорее противоречат этой версии, чем подтверждают. Кроме того, после развода и брака с Марком Эмилием Скавром (братом второй жены Помпея) Муция пользовалась всеобщим уважением. Поэтому весьма вероятно, что развод был совершён по политическим причинам. От Муции у Помпея было трое детей — сыновья Гней и Секст, а также одна дочь Помпея[259].

Вскоре после развода с Муцией Помпей попытался породниться со своим молодым, но энергичным оппонентом Катоном Младшим с помощью брака на его племяннице (подробнее см. выше). Впрочем, Катон отказал Гнею. В конце концов, в 59 году до н. э. 47-летний Помпей женился на 24-летней Юлии, дочери Цезаря. Источники описывают этот брак как счастливый. Возможно, именно Юлия повлияла на решение Помпея покровительствовать искусствам. Известно и о том, что Гай Меммий пытался соблазнить Юлию, но она сразу же рассказала обо всём мужу. Смерть Юлии стала потрясением для Помпея; сперва он хотел похоронить её в своём поместье в Альбане, однако римляне убедили его похоронить Юлию на Марсовом поле[260].

После смерти Юлии Помпей отказался от повторного союза с семьёй Цезаря, женившись на Корнелии Метелле, вдове погибшего в парфянском походе Публия Красса и одновременно дальней родственнице Марка Красса. Источники вновь характеризуют этот брак как счастливый, несмотря на политический характер его заключения. Корнелия разбиралась в науках и искусствах, а также покровительствовала им, как и Юлия. Впрочем, некоторые римляне утверждали, что из-за новой жены Помпей окончательно забросил политические и военные дела. Кроме того, порицалось неравенство в возрасте: Корнелия была намного моложе своего мужа. Перед битвой при Фарсале Помпей отослал Корнелию на остров Лесбос, куда и сам прибыл вскоре после поражения. В гавани Пелузия Метелла наблюдала убийство своего мужа, после чего бежала вместе с флотом в Италию, где получила прощение от Цезаря[261].

В отличие от Цезаря и многих других современников, Помпея никогда не упрекали в сексуальной распущенности. Лишь однажды Клодий, политический противник Помпея, обвинил его в нередком, но порицавшемся мужеложстве[коммент. 14], когда тот был женат на Юлии; между тем, это единственное подобное обвинение против него, и оно не подтверждается другими источниками[262] (впрочем, Светоний перечисляет в ряду аналогичных обвинений против Цезаря, что один римлянин называл Помпея царём, а Цезаря — царицей[263]).

Все дети Помпея продолжили дело отца после его убийства: сыновья Гней и Секст бежали в Африку, а оттуда в Испанию, где возглавили войска противников Цезаря. После поражения в битве при Мунде Гней вскоре был убит, а Секст скрылся в Сицилии. После убийства Цезаря он укрепился на острове и несколько лет успешно отражал атаки Второго триумвирата, но в конце концов был разбит и казнён. Дочь Гнея, Помпея, присоединилась к Сексту в Сицилии, но вскоре умерла.

Личность

Оценки современников

Цицерон, очень хорошо знавший Помпея, высоко ценил его, хотя и критиковал ряд его поступков. В начале своей политической карьеры Марк Туллий ориентировался на влиятельного полководца и всячески поддерживал его (вместе они отстаивали интересы сословия всадников)[264]. Первая часть речи Цицерона «О законе Манилия» (67-66 годы до н. э.) представляет собой панегирик полководцу. Цицерон превозносит Помпея, подчёркивая его честность, личное обаяние, особое покровительство Фортуны. При этом, отмечает М. Е. Грабарь-Пассек, в своих похвалах оратор не слишком уклоняется от истины[265]. В целом, по мнению оратора, истинное величие полководца в наибольшей степени проявлялось именно в морально-волевых качествах, а не в военных и политических успехах[266]. Сохранилось письмо Цицерона к своему другу Аттику, в котором оратор так отзывается о гибели Помпея: «Не могу не горевать о его судьбе; ведь я знал его, как человека неподкупного, бескорыстного и строгих правил»[267].

Цезарь в написанных вскоре после гибели Гнея «Записках о Гражданской войне» подвергает Помпея резкой критике. Он обвиняет бывшего коллегу по триумвирату в предательстве их дружбы, ранее скреплённой брачным союзом, подчёркивает его честолюбие, хвастовство и самоуверенность, а также отмечает плохой выбор тактики в битве при Фарсале[268]. Впрочем, по мнению М. Е. Грабарь-Пассек, неприязнь диктатора направлена не столько против самого Помпея, сколько против его окружения; исследовательница полагает, что Цезарь видел Гнея «недостаточно решительным, несамостоятельным, самонадеянным и неумным человеком, которого не за что уважать, но не за что и ненавидеть»[269]. При этом ранее, до своего возвышения, Цезарь активно поддерживал Помпея[270].

По сведениям Плутарха, ещё в 70-е годы до н. э. Красс завидовал влиянию Помпея, хотя версия о соперничестве двух политиков иногда оспаривается (см. выше). Греческий историк отмечает, что Красс, стремясь сравняться в популярности с Гнеем, пользовался его высокомерием, уединённым образом жизни и нечастой помощью окружающим, успешно противопоставляя этим качествам Помпея свою открытость, публичную активность и щедрость[271]. Во время совместного консулата в 70 году до н. э. их согласие было показным, а к концу года исчезла и видимость мира между ними[272]. Впрочем, для формирования триумвирата оба политика помирились (см. выше).

Историк Саллюстий во втором письме Цезарю (вероятно, подлинном) писал о Помпее:

«Ты [Цезарь], император, вёл войну с человеком прославленным, могущественным, жадным до власти, не столько мудрым, сколько удачливым; за ним последовали лишь немногие, ставшие твоими недругами из-за того, что считали себя несправедливо обиженными, а также те, кто был связан с ним родственными или иными тесными узами. Власти же не разделил с ним никто, а если бы Помпей смог это стерпеть, война не потрясла бы всего мира»[273].

Известный философ и ритор Посидоний, лично знакомый с Помпеем, написал в 50-е годы до н. э. сочинение о полководце в благожелательном для него духе[274] (произведение не сохранилось).

Плутарх в биографии полководца утверждает, будто «никто из римлян, кроме Помпея, не пользовался такой любовью народа»[17].

Помпей в памяти последующих поколений

В общественном мнении конца I века до н. э. — I века н. э. Помпей оценивался весьма высоко. Свободному высказыванию этих убеждений современниками способствовало отсутствие какой-либо цензуры в этом вопросе со стороны династии Юлиев-Клавдиев — потомков победившего диктатора. Несмотря на открытое противостояние Цезаря и Помпея, императоры относились к побеждённому полководцу вполне нейтрально. Известно, что на похоронах Августа Помпея упоминали в числе римских героев, однако его воспринимали не как защитника Республики, а скорее как одного из создателей Империи[266].

Историк Тит Ливий писал «Историю от основания города» в благожелательном для Помпея духе[коммент. 15]: по сообщению Тацита, император Август, покровитель Ливия, в шутку называл его «помпеянцем» за идеализацию полководца[цитата 34]. Впрочем, не совсем ясно, поддерживал ли историк одного лишь Помпея, или его панегирик полководцу был частью поддержки всей коалиции Помпея и нобилей в гражданской войне[275]. Историк Веллей Патеркул подчёркивал военные достижения и величие полководца, но отмечал и изменчивость судьбы: Помпею, завоевателю мира, долгое время не находилось земли для упокоения[266]. Историк также считал разрушительным для Рима создание первого триумирата; в его время подобная характеристика, впрочем, была стандартной[276]. Поэт Лукан написал в правление Нерона историческую поэму «Фарсалия[en]». Лукан сдержанно оценивал полководческие и организаторские способности Цезаря и Помпея, но общая оценка полководца как смертного героя была схожа с позицией Цицерона (см. выше)[266]. Естествоиспытатель и историк Плиний Старший утверждал, что победы Помпея равны победам Александра Македонского[277]. На рубеже I и II веков Плутарх составил биографию Помпея, которая является основным историческим источником по жизни полководца. Гней сравнивается со спартанским царём Агесилаем и изображается скорее сочувственно, но с акцентированием внимания на честолюбии и крайнем индивидуализме[274].

Впрочем, в I—II веках н. э. существовали и критические взгляды на деятельность Помпея. Философ Сенека Младший обвинял полководца в честолюбии[278], а историк Тацит полагал, что Помпей был ничем не лучше тиранов Мария и Суллы[279][цитата 35].

В Средние века и Новое время Помпей начинает восприниматься прежде всего как антагонист Цезаря, и его образ становится неотъемлемым от фигуры Цезаря[280]. Знакомство с произведениями классической литературы (в XV веке сочинения Плутарха были переведены на латинский язык) придало образу Помпея у писателей и драматургов индивидуальность: он олицетворял собой Республику. Кроме того, вслед за античными авторами подчёркивались его добродетельность[281]. О жизни и, чаще, смерти Помпея были написаны трагедии «Цезарь и Помпей» Джорджа Чапмена (опубликована в 1631 году)[282], «Смерть Помпея» Пьера Корнеля (1643 год)[283], «Трагедия Великого Помпея» Джона Мейсфилда (1910 год)[284].

В изобразительном искусстве эпохи Возрождения и Нового времени образ Помпея обычно возникает в качестве оппонента Цезаря. Чаще всего в европейском искусстве фигурируют два сюжета с его участием: «Голова Помпея, преподнесённая Цезарю» и «Убийство Цезаря» (в последнем случае диктатор падает к подножию статуи Помпея)[285].

В кинематографе образ Помпея используется редко и, как правило, лишь в ролях второго плана. Эпизодическую роль в фильме «Царь царей» исполнил Конрадо Сан Мартин[286], в телесериале «Зена — королева воинов» — Джереми Кэллаган[287]. В фильме «Юлий Цезарь» Помпея сыграл Крис Нот[288], в телесериале «Рим» — Кеннет Крэнэм[289], в телесериале «Спартак: Война проклятых» эпизодическую роль исполнил Джоэл Тобек[290].

Образ в историографии

В исторической науке фигуру Помпея, как правило, рассматривают через призму его соперничества с Цезарем. Важнейшими источниками для восстановления биографии Гнея являются сочинения Плутарха (биографии Помпея и его современников в «Сравнительных жизнеописаниях»), Цицерона, Цезаря и Аппиана[291]. Немецкий историк Вильгельм Друман полагал, что Цезарь, который вынашивал планы по установлению монархии ещё со времён Суллы, во времена первого триумвирата полностью манипулировал Крассом и Помпеем. Взгляды Друмана о Цезаре как центральной фигуре римской истории I века до н. э. развил Теодор Моммзен[292]. Он же в наибольшей степени повлиял на общую оценку Помпея в историографии[293] (подробнее см. ниже).

Активно полемизировал с выводами Моммзена Эдуард Мейер. Свой взгляд на место и роль Помпея в римской истории он выразил в статье 1903 года «Император Август», переработанную к 1918 году (по другим данным, к 1919 году) в монографию «Монархия Цезаря и принципат Помпея»[294]. Говоря о восприятии образа Помпея, Мейер подчеркнул, что «справедливая оценка побеждённого — одна из труднейших задач, которая может быть поставлена перед историком»[295]. Негативно оценивал деятельность Помпея Рональд Сайм в своей классической работе «Roman Revolution» («Римская революция»)[296]. Впрочем, большее влияние на историографию оказала точка зрения Эдуарда Мейера: приверженцами его взглядов на Помпея были такие известные антиковеды, как Жюль ван Отегем, Христиан Мейер[de] и Сергей Львович Утченко[297]. Свои сторонники, впрочем, остаются и у точки зрения Теодора Моммзена[298]; кроме того, в конце XX века наметилась тенденция к сближению с умеренно-критическими позициями в отношении Помпея: его, в частности, обвиняют в некомпетентности[297].

В 1944 году исследование о Помпее на немецком языке выпустил Маттиас Гельцер[de], и уже в 1949 году оно было переиздано. Гельцер высоко оценивал Гнея как генерала в Серторианской войне и кампании против пиратов, но сдержанно охарактеризовал его действия в Третьей Митридатовой войне, а также в сенате. Немецкий исследователь признавал Помпея лучшим организатором по сравнению с Цезарем, а также считал его в некоторой степени учителем будущего диктатора. Рецензенты в целом положительно оценивали работу и отмечали отказ немецкого учёного от следования за оценками и Теодора Моммзена, и Эдуарда Мейера. В то же время, Джон Перси Болсдон[en] считал, что в описаниях Гельцера порой угадывался пересказ того или иного античного источника, а Фрэнк Эзра Эдкок указал на неточность некоторых суждений историка (в частности, о влиянии сна перед битвой при Фарсале на психологическое равновесие полководца)[299][300][301].

В 1954 году биографию Гнея на французском языке напечатал Жюль ван Отегем (Jules van Ooteghem). Бельгийский исследователь, в частности, высказался против версий о вынужденном отказе Суллы от диктатуры под влиянием Помпея и других видных сулланцев, а также об измене Тита Лабиена (он мог всё время быть помпеянцем, и потому его переход в другой лагерь был, напротив, следствием верности своему изначальному покровителю). Наибольшее внимание исследователя сосредоточено вокруг военных кампаний; он также пришёл к выводу, что Помпей был более одарённым стратегом и политиком, чем Цезарь. Профессор Гарвардского университета Мейсон Хэммонд[en] счёл эту биографию лучше написанной и полнее учитывающей современную историографию, нежели длинная статья в энциклопедии Pauly-Wissowa, и более полной, чем биография Гельцера. Однако он отметил нежелание исследователя замечать роль Помпея в упадке Римской республики, указал на отсутствие должного рассмотрения выводов Эдуарда Мейера и, наконец, выразил сожаление недостаточным вниманием, уделяемым политическим и психологическим аспектам деятельности Помпея[302].

В 1978—1981 годах на английском языке вышли сразу три биографии Помпея авторства Джона Лича (англ. John Leach), Робина Сиджера[en] и Питера Гринхалха (англ. Peter Greenhalgh).

Первая книга, состоящая из 10 глав и двух приложений, характеризовалась рецензентами как недостаточно глубокая, что отчасти объяснялось ориентацией работы на студентов и читателей не из числа профессиональных историков. Очень высоко рецензенты отзывались об описании автором военных кампаний с акцентом на анализ топографии и стратегии, характеристике политике Гнея в провинциях и повествовании о запутанных событиях после 52 года до н. э. Автор в целом положительно характеризует Помпея (возможно, полемизируя с выводами Рональда Сайма), признавая за ним, в частности, такие качества, как гордость, амбициозность и подверженность суевериям. В то же время, рецензентами отмечались такие погрешности, как недостаточно точное описание обстоятельств основания триумвирата, преувеличение роли Гнея в реформах в год его первого консульства, скудная характеристика политических союзников Помпея и отрицание некоторых свидетельств античных авторов как возможных свидетельств враждебной исторической традиции. Рецензенты также отмечали увлечение механическим использованием сведений некоторых античных авторов при объяснении поступков Помпея, недостаточную опору на современные исследования и недостаточно чёткое понимание некоторых особенностей римской политики. Наконец, указывалось, что стремление автора представить Гнея как последовательного реформатора выглядит неубедительно[303][304][305].

Биографию авторства Робина Сиджера профессор Университета Куинс в Кингстоне Энтони Маршалл охарактеризовал как не столько биографию, сколько анализ римской политики в годы жизни Помпея, содержащий ряд ценных экскурсов в политическую историю. По мнению рецензента, автор нарисовал чересчур картину римской политической жизни как тёмной и враждебной среды, где не было места патриотизму, чести и верности. Британский исследователь предполагает нередкое лицемерие Помпея, его готовность предать старых друзей и тонкий расчёт во всех действиях, включая провоцирование кризисных ситуаций. Британский исследователь предполагает умышленное затягивание Третьей Митридатовой войны и осуществление реформ 70 года до н. э. исключительно в своих интересах. Отстаивая свою версию, он активно полемизирует с выводами других авторов в сносках. В то же время, по мнению рецензента, автор недостаточно подробно проанализировал спорную историческую традицию о вражде Помпея с Крассом, а также не учёл особенности ситуации в Галлии при описании событий 52 года до н. э.[305]. В 2002 году было выпущено второе издание работы.

Двухтомную биографию Помпея авторства Питера Гринхалха профессор Оксфордского университета Дэвид Стоктон оценил очень сдержанно, отметив ряд фактических ошибок, а также наивных и спорных объяснений. По мнению исследователя, большой объём работы не был использован полностью: многие важные вопросы затронуты лишь вскользь, а объяснение поступков Гнея нередко отсутствует. Тем не менее, рецензент отметил хороший стиль сочинения, а также подробное и качественное описание деталей военных операций[306].

В 2002 году Патриция Саузерн[en] выпустила новую биографию Помпея. Британская исследовательница охарактеризовала Помпея как хитрого политика с некоторыми чертами параноика, а также высоко оценила его административные и военные таланты. Доцент Университета Кента[en] Артур Кивни[de] в своей рецензии охарактеризовал работу как хорошо написанную, но указал на недостаточную новизну материала по сравнению с предшествующими биографиями. Он также счёл, что в книге уделено недостаточно внимания деталям, а также отметил ряд ошибок и неточностей[307].

На русском языке специальных обобщающих работ о Помпее к началу XXI века так и не появилось[308], хотя ряд исследователей подробно рассматривали его деятельность. Роберт Юрьевич Виппер высказывал мысли, схожие с позицией Эдуарда Мейера о принципате Помпея[292]. В советской историографии небольшой интерес к Помпею был обусловлен критикой полководца Карлом Марксом[309]. Тем не менее, в русле идей Эдуарда Мейера деятельность полководца рассмотрел Сергей Львович Утченко. Советский исследователь оценил его как образованного и просвещённого деятеля, воспитанного в традиционном духе уважения к законам и обычаям и вследствие этого действовавшего строго в рамках освящённых традицией установлений, без оглядки на удивлённых таким консерватизмом современников[310]. Кроме того, объективную оценку Помпея и его инициатив дал Алексей Борисович Егоров[309], а Юлий Беркович Циркин посвятил жизни полководца раздел в сборнике биографий «Гражданские войны в Риме. Побеждённые»[308].

Политические взгляды Помпея

Анализ политических взглядов Гнея долгое время находился в центре внимания антиковедов. Наибольший интерес исследователей вызывало выяснение причин, по которым бессрочным диктатором стал Цезарь, а не Помпей, у которого было больше возможностей стать единоличным правителем, чем у Юлия. Так, по мнению Теодора Моммзена, единоличная власть (по всей видимости, в виде римской диктатуры, а не монархии эллинистического образца) была конечной целью и Цезаря, и Помпея[293]. Неудачу Гнея немецкий историк объясняет отсутствием у полководца волевых качеств: по его мнению, в 62 году до н. э. Помпею просто не хватило мужества взять власть в свои руки, хотя в Риме о предстоящем единовластии говорили как о свершившемся факте и уже «готовились к встрече нового монарха»[311].

Полемизировавший с выводами Моммзена Эдуард Мейер полагал, что Помпей не только не задумывал установить единовластие, но и готов был отказаться, если бы ему предложили стать диктатором[312]. Немецкий историк видел в «принципате» Помпея реализацию на практике основных положений трактата Цицерона «О государстве»[313]. В целом, он оценивал Гнея как крупнейшего полководца и стойкого приверженца римских законов и традиций. Кроме того, Мейер считал именно Помпея, а не Цезаря, настоящим предшественником первого императора Августа[297].

В интерпретации британского учёного Рональда Сайма карьера Гнея, начавшись с мошенничества и насилия, продолжилась предательством и мирным переворотом 70 года до н. э.[314] Сайм полагает, что отказ от вооружённого захвата власти в 62 году до н. э. не осуществился лишь из-за отсутствия должного повода[315]. Историк также скептически относится к прочности мира после гипотетической победы Помпея в гражданской войне: по его мнению, в случае победы над Цезарем Гней наверняка стал бы диктатором и в конце концов пал бы от рук заговорщиков, как и Гай[316].

Как полагает вслед за Эдуардом Мейером Робин Сиджер, Помпей хотел быть не царём или диктатором, но человеком, к которому сенат и народ обращаются при каждой кризисной ситуации и которого они упрашивают разрешить её. При этом полководец всегда был готов сложить полномочия, а также достойно переносил отказы. Между кризисами Помпей, по мнению британского учёного, надеялся проводить время, окружённый благодарными гражданами[317]. Он также акцентирует внимание на попытках полководца разрядить напряжение с помощью публичных обещаний распустить свою армию[176]. Схожей точки зрения придерживается Юлий Беркович Циркин, отмечающий опору Помпея на свой заслуженный авторитет и его действия в рамках обычных, а не чрезвычайных законов. По его мнению, Гнею в наибольшей степени была близка идея Цицерона о необходимости появления в Риме олицетворявшего традиционные добродетели политика, который сумел бы направлять Римское государство не насилием, а высоким авторитетом[318]. Юрген Унгерн-Штернберг[de] полагает, что Гней, хотя и стремился к первенству в Риме, но надеялся сделать это в рамках действующих законов, а не с помощью военной силы[175].

Религиозные взгляды

Религия играла большую роль в жизни Помпея, однако его главный биограф Плутарх не оставил систематического описания отношения полководца к религии (хотя он сделал это для Суллы и Цезаря)[319]. Поскольку единого персонального божества-покровителя у римлян в эпоху Помпея не было, Гней особо почитал Венеру, Минерву и героя-полубога Геркулеса. 12 августа 55 года до н. э. Помпей открыл построенный на свои деньги огромный театр (по другой версии, в 55 году до н. э. строительство началось, а освящение состоялось в 52 году до н. э.[184]). В составе комплекса сооружений при нём было построено пять святилищ, включая храм, посвящённый Венере-Победительнице (лат. Venus Victrix). Посвящение храма Венере прямо напротив сцены было, вероятно, частью практики отношения с греками, сложившейся в I веке до н. э.: Луций Корнелий Сулла в сношениях с греками называл себя «Эпафродитом» — любимцем Афродиты, греческого аналога римской Венеры. Тем самым он подчёркивал тесную связь Рима с богами Олимпа и с Грецией, чтобы греки воспринимали римлян не как варваров, но как часть эллинского мира. Ещё более активно родство с Венерой подчёркивал Цезарь, который указывал на семейную легенду рода Юлиев, будто они являются потомками Венеры-Афродиты[320]. Помпей же следовал традиции Суллы[183]. Плутарх сообщает, будто в ночь перед битвой при Фарсале Помпею приснился сон, будто он вошёл в святилище Венеры-Победительницы и посвятил ей всю добычу. Сон показался Помпею двусмысленным из-за того, что оба полководца особо почитали Венеру. По словам Аппиана, в этой битве паролем войск Цезаря было «Venus Victrix»[321].

Современные исследователи считают неслучайным, что открытие упомянутого театра состоялось именно 12 августа, в день праздника Геркулеса Непобедимого (лат. Hercules Invictus). Помпей часто ассоциировал себя с Геркулесом и его греческим аналогом — Гераклом, а в битве при Фарсале армия Помпея использовала пароль «Hercules Invictus». На выбор Помпея, вероятно, оказало влияние почитание Геракла Александром Македонским (полководцем, на которого Помпей старался походить) и Митридатом Евпатором[320]. Кроме простого почитания, после возвращения с востока он обновил и заново освятил храм Геркулеса в Риме, и по меньшей мере сто лет его часто называли «Храмом Помпея»[319].

Оба этих культа, приносящих победу, были для Помпея тесно связаны[322]. В 56 году до н. э., когда монетарием[en] Рима был зять Помпея Фавст Корнелий Сулла, были отчеканены монеты с изображениями и Венеры, и Геркулеса — возможно, как раз в угоду Помпею[183].

Наконец, особым почитанием Помпея пользовалась Минерва. После возвращения с Третьей Митридатовой войны Гней посвятил ей всю добычу и отстроил храм в её честь. При этом у него была возможность получить управление над восстановлением храма Юпитера Капитолийского (старшего в иерархии римских богов), но Помпей ей не воспользовался[322].

Военное мастерство

Определённые полководческие дарования Помпея признаются всеми исследователями, включая Теодора Моммзена, резко критикующего действия полководца на политическом поприще. В сражениях гражданской войны 83-82 годов до н. э. Помпей проявил себя как недостаточно опытный, но вполне эффективный командир[38]. Во время войны в Испании талантливый полководец Серторий по меньшей мере дважды побеждал Помпея благодаря своему тактическому мастерству и просчётам Помпея[74][323]; когда же Сертория убили соратники, Помпей успешно использовал против остатков армии повстанцев тактику, близкую к Ганнибаловой[324]. Одной из наиболее противоречивых операций Помпея считается его решение отступать из Италии в 49 году до н. э. Впрочем, в середине XX века, после почти векового обсуждения вопроса, наиболее распространённым стало мнение, что к февралю 49 года до н. э. этот план остался единственным вариантом успешного продолжения войны для Помпея[325].

Тем не менее, в гражданской войне 49-45 годов до н. э. Помпей проявил себя как добротный военачальник: спланировал и осуществил стратегическое отступление в Грецию, сумел удерживать Брундизий от захвата Цезарем, когда большая часть войск уже переправилась, прорвал осаду Цезаря под Диррахием в самом слабом месте и, наконец, навязал Цезарю время и место генерального сражения. Впрочем, если Помпей как стратег ничем не уступал Цезарю, то в тактическом мастерстве последний превосходил Гнея: Цезарь сумел разгадать план своего противника в битве при Фарсале и использовать его для решающего контрудара[326]. Теодор Моммзен подчёркивает, что Помпей высказывал обоснованные опасения относительно перспектив сражения при Фарсале, но был вынужден уступить напору сенаторов[327].

Напишите отзыв о статье "Гней Помпей Великий"

Комментарии

  1. Плутарх (Помпей, 20), однако, упоминает некую услугу, которую Перперна оказал Помпею в Сицилии; возможно, у них существовала договорённость об очистке острова без боя.
  2. В биографии Суллы греческий историк записал такие слова экс-диктатора: «Как хорошо, мальчик, разобрался ты в государственных делах, проведя на должность Лепида впереди Катула, человека шального впереди достойного. Теперь уж тебе не спать спокойно — ты сам создал себе соперника» (Plut. Sul. 34) Плутарх. Сулла, 34; в биографии Помпея слова Суллы несколько иные.
  3. 1 2 Чрезвычайный декрет сената для подавления внутренних беспорядков, предоставлявший особые полномочия одному человеку с формулировкой «дабы государство не потерпело какого-либо ущерба».
  4. Полководец не мог отпраздновать триумф, однажды войдя в город, однако для регистрации в кандидаты в консулы требовалось личное присутствие. Спустя 11 лет аналогичного разрешения просил у сената Гай Юлий Цезарь, но ему было отказано, и он пожертвовал триумфом ради консульства.
  5. Эрарные трибуны — категория зажиточных римлян, которые, однако, не попадали в категорию всадников; см.: Циркин Ю. Б. Помпей Великий и его сын / Гражданские войны в Риме. Побеждённые. — СПб.: СПбГУ, 2006. — С. 150–151.
  6. В переводе на русский язык Г. А. Стратановского — «Помпей между тем спустился в Сирию и под предлогом отсутствия в ней законных царей объявил эту страну провинцией и достоянием римского народа».
  7. Lex Cornelia annalis Суллы запрещал повторное избрание в консулы раньше, чем через десять лет после первого консульства.
  8. Впрочем, отмечается некорректность самого термина «триумвират», распространённого в современной историографии, но не в античных источниках; см. напр.: Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 85. Варрон, например, называл триумвират трёхглавием, Светоний и Веллей Патеркул — товариществом, объединением (лат. societas).
  9. В I веке до н. э. каждый год в Древнем Риме назывался по именам обоих консулов; 59 год до н. э. должен был стать «консульством [Гая Юлия] Цезаря и [Марка Кальпурния] Бибула». Римляне же намекали на полную монополизацию Цезарем коллегиальных полномочий; см. напр.: Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 99.
  10. Плебейский трибун не имел права выходить из города.
  11. Н. А. Машкин, например, указывает на 12 января: Принципат Августа. — М.—Л.: Изд-во АН СССР, 1949. — С. 56. Точная дата начала гражданской войны неясна; см. напр.: Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 424.
  12. В античную эпоху крупные морские операции крайне редко совершались зимой; см. Циркин Ю. Б. Помпей Великий и его сын / Гражданские войны в Риме. Побеждённые. — СПб.: СПбГУ, 2006. — С. 187.
  13. Плутарх (Помпей, 75) подчёркивает, что корабль Гнея бросил якорь у берега, но сам полководец не стал входить в город, хотя его и приглашали.
  14. (Plut. Pomp. 48) Плутарх. Помпей, 48. В переводе на русский язык Г. А. Стратановского — «Кто этот человек, ищущий человека?» В оригинале — «τίς ἀνὴρ ἄνδρα ζητεῖ;», поскольку «ἀνὴρ» может переводиться и как «человек», и как «мужчина», вариант дословного перевода — «Какой мужчина ищет [другого] мужчину?»
  15. Впрочем, книги его сочинения, где описывались события I века до н. э., не сохранились.

Цитаты

  1. (Gran. Lic. 36 frag.) Граний Лициниан. Фрагменты, книга 36. Цитата: «…et Pompeius annos natus XXV eques Romanus, quod nemo antea, pro praetore ex Africa triumphavit IIII idus Martias…»; примерный перевод: «…и Помпей, [будучи] 25 лет от роду [и] римским всадником, чего никто раньше [не заслуживал], пропретором за [победы в] Африке отпраздновал триумф на четвёртый день перед мартовскими идами…»
  2. (Plut. Pomp. 16) Плутарх. Помпей, 16. Цитата: «Брут то ли сам сдался вместе с войском, то ли войско, изменив своему полководцу, покинуло его. Бруту пришлось отдаться в руки Помпея; получив в провожатые несколько всадников, он удалился в какой-то городок на реке Паде, где на следующий день был убит подосланным Помпеем Геминием. Этот поступок Помпея навлёк на него множество упрёков. В самом деле, тотчас после перехода к нему войска Брута Помпей написал сенату, что Брут якобы сдался добровольно, а затем, после убийства Брута, отправил второе письмо с обвинениями против него.»
  3. (App. B.C. I, 110) Аппиан. Римская история. Гражданские войны, I, 110. Цитата: «…Серторий одержал победу над Помпеем, причём последний был опасно ранен в бедро копьём».
  4. (Plut. Sert. 19). Помпей. Серторий, 19. Цитата: «Что касается Помпея, который сражался верхом, то на него бросился вражеский пехотинец огромного роста. Они сошлись друг с другом в рукопашной схватке, причём ударом меча каждый поразил другого в руку, но результат был различен: Помпей был только ранен, а своему противнику отрубил руку напрочь».
  5. (Plut. Pomp. 21) Плутарх. Помпей, 21. Цитата: «Наведя порядок и прекратив смуты, он переправил своё войско в Италию, как раз в самый разгар войны с рабами. Поэтому главнокомандующий Красс поспешил с безумной смелостью дать сраженье рабам; счастье сопутствовало Крассу в этой битве, и он уничтожил двенадцать тысяч триста вражеских воинов. Однако судьба сделала Помпея в какой-то степени участником и этой победы, так как пять тысяч беглецов с поля сражения попали в его руки. Казнив всех пленников, Помпей поспешно написал сенату, что Красс разбил гладиаторов в открытом бою, а он, Помпей, вырвал войну с корнем. Из расположения к Помпею римляне благосклонно выслушивали и повторяли эти слова».
  6. (Liv. Ep. 98) Тит Ливий. Эпитомы, 98. Цитата: «Лукулл не может преследовать Митридата с Тиграном и этим увенчать свою победу, удержанный бунтом воинов, которые не желали идти дальше, потому что Валериевы легионы, получив (по их словам) полное жалование, покинули Лукулла».
  7. (Plut. Pomp. 30) Плутарх. Помпей, 30. Цитата: «Этот закон лишал Лукулла славы и наград за совершённые им подвиги, и он получал преемника скорее для триумфа, чем для ведения войны. Однако знать не придавала этому большого значения, хотя и понимала, что Лукулл незаслуженно терпит обиду…»
  8. (Plut. Pomp. 30) Плутарх. Помпей, 30. Цитата: «Получив письмо с известием о постановлении Народного собрания, в присутствии друзей, приносивших ему поздравления, Помпей, говорят, нахмурив брови и хлопнув себя по бедру, сказал, как бы уже утомлённый и недовольный властью: „Увы, что за бесконечная борьба! Насколько лучше было бы остаться одним из незаметных людей — ведь теперь я никогда не избавлюсь от войн, никогда не спасусь от зависти, не смогу мирно жить в деревне с женой!“ Даже самым близким друзьям Помпея эти лицемерные слова были неприятны, так как друзья прекрасно понимали, что раздоры с Лукуллом, разжигавшие его врождённое честолюбие и стремление господствовать, доставляли ему радость».
  9. McGing B. C. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontus. — Leiden: Brill, 1986. — P. 164. Цитата: «Детали кампании, которая затем последовала, сложно установить, но для целей данного исследования это неважно. Важно, что после длительного бегства от открытых сражений, армия Митридата была разгромлена, а сам он был вынужден бежать (App. Mith. 100; Plut. Pomp. 32.3 ff.; Dio Cass. 36.48.2 ff.; Livy Epit. 101)»; оригинал: «The details of the campaign that followed are hard to establish, but for the present purposes it is unnecessary to try. What matters is that after avoiding open battle for a time, Mithridates' army was finally routed, and he himself forced to flee (App. Mith. 100; Plut. Pomp. 32.3 ff.; Dio Cass. 36.48.2 ff.; Livy Epit. 101)».
  10. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 55. Цитата: «Pompeius now set out in pursuit of Mithradates. An initial Roman victory drove the king to seek sanctuary with Tigranes, only to find that the Armenian had betrayed him and set a price upon his head».
  11. (Plut. Pomp. 34) Плутарх. Помпей, 34. Цитата: «Но, когда зима застигла римское войско в этой земле и римляне справляли праздник Сатурналий, альбаны, собравшись числом не менее сорока тысяч, переправились через реку Кирн и напали на них».
  12. (App. Mith. 103) Аппиан. Митридатовы войны, 103. Цитата: «…когда Помпей ходил по этим историческим местам, одни племена, которые были соседними с царством Митридата, пропускали его; но Ороз, албанский царь, и Арток, царь Иберии, с 70 000 воинов подстерегли его около реки Курна».
  13. (Plut. Pomp. 34) Плутарх. Помпей, 34. Цитата: «Однако Помпей разгромил и их в большом сражении, перебив девять тысяч и взяв в плен больше десяти тысяч человек».
  14. 1 2 (Plut. Pomp. 35) Плутарх. Помпей, 35. Цитата: «Помпей получил известие о новом бунте альбанов. В раздражении и гневе Помпей повернул назад, против них; он снова перешёл реку Кирн — с трудом и подвергая войско опасности, ибо варвары возвели на реке длинный частокол. Так как ему предстоял долгий и мучительный путь на безводной местности, он приказал наполнить водой десять тысяч бурдюков».
  15. (Plut. Pomp. 35) Плутарх. Помпей, 35. Цитата: «Выступив против врагов, Помпей нашёл их у реки Абанта уже построившимися в боевой порядок. Войско варваров состояло из шестидесяти тысяч пехотинцев и двенадцати тысяч всадников; однако большинство воинов было плохо вооружено и одето в звериные шкуры. Во главе войска стоял брат царя по имени Косид; он, как только дело дошло до рукопашной, напав на Помпея, метнул в него дротик и попал в створку панциря. Помпей же, пронзив его копьём, убил на месте. В этой битве, как передают, на стороне варваров сражались также амазонки, пришедшие с гор у реки Фермодонта. Действительно, после битвы, когда римляне стали грабить тела убитых варваров, им попадались щиты и котурны амазонок, однако ни одного трупа женщины не было замечено. Амазонки живут в той части Кавказа, что простирается до Гирканского моря, однако они не граничат с альбанами непосредственно, но между ними обитают гелы и леги. С этими племенами они ежегодно встречаются на реке Фермодонте и проводят с ними вместе два месяца, а затем удаляются в свою страну и живут там сами по себе, без мужчин».
  16. (Plut. Pomp. 38) Плутарх. Помпей, 38. Цитата: «Помпей решил снова выступить с войском, чтобы замкнуть Красным морем круг своих походов; кроме того, он видел, что к Митридату трудно подступиться с оружием и что при бегстве он опаснее, чем в сражении».
  17. (App. Syr. 49) Аппиан. Сирийские дела, 49. Цитата: «Помпей же, который после Лукулла уничтожил Митридата, разрешил Тиграну царствовать в Армении, а Антиоха изгнал из сирийского царства, хотя он не совершил никакого проступка против римлян, на самом же деле потому, что ему, имеющему войско, было легко захватить большое, но невооружённое царство; а на словах говорилось, что так как Селевкиды были изгнаны Тиграном, то нет никакого основания, чтобы они правили Сирией по большему праву, чем римляне, победители Тиграна».
  18. (Jos. Ant. 14, 2, 3) Иосиф Флавий. Иудейские древности, XIV, 2, 3. Цитата: «Но [несмотря на предложение и Аристобулом, и Гирканом 400 талантов] Скавр склонился на сторону Аристобула, потому что этот был и богаче, и великодушнее, и менее требователен, тогда как Гиркан был беден и скуп и требовал за своё неопределённое обещание гораздо большего».
  19. (Jos. Ant. 14, 4, 5) Иосиф Флавий. Иудейские древности, XIV, 4, 5. Цитата: «Сильное поругание постигло тогда и святилище, которое до этого было закрыто и невидимо. Дело в том, что туда проникли Помпей и немалое число его товарищей и узрели то, что не было разрешено видеть никому, кроме первосвященников. Несмотря на то что он нашел здесь золотую трапезу со светильником, жертвенные чаши и множество курений, да, кроме того, в казне ещё около двух тысяч талантов священных денег, он, в силу своего благочестия, ничего этого не тронул, но поступил так, как того и следовало ожидать от его добродетели. Повелев на следующий день храмовым прислужникам очистить храм и принести Предвечному установленные жертвы, он передал первосвященство Гиркану за множество оказанных им услуг…»
  20. (Plut. Pomp. 45) Плутарх. Помпей, 45. Цитата: «…на особых таблицах указывалось, что доходы от податей составляли до сих пор 50 миллионов драхм, тогда как завоеванные им земли принесут 85 миллионов».
  21. (Plut. Pomp. 30) Плутарх. Помпей, 30. Цитата: «Супруга Помпея — Муция — в его отсутствие нарушила супружескую верность. Пока Помпей находился далеко, он не обращал внимания на доходившие до него слухи, но теперь, вблизи Италии, видимо, имея время более тщательно обдумать дело, он послал Муции разводное письмо. Ни тогда, ни впоследствии он не объяснил причины развода; причина эта названа Цицероном в его письмах».
  22. (Pomp. Plut. 44) Плутарх. Помпей, 44. Цитата: «Между тем Помпей, желая сделать консулом Афрания, роздал за него много денег по центуриям, и граждане приходили за деньгами в сады Помпея. Дело это получило огласку, и Помпей стал подвергаться нападкам за то, что высшую должность, которой сам добился своими великими деяниями, сделал продажной для тех, кто не мог завоевать её доблестью».
  23. (Cic. Att. I, 16, 12) Цицерон. Письмо к Аттику, I, 16, 12. Цитата: «Теперь ждут комиций. Вопреки всеобщему желанию, наш Великий [Помпей] проталкивает сына Авла [Луция Габиния], сражаясь за это не своим влиянием и дружескими отношениями, а тем, чем, по словам Филиппа, можно взять все крепости, лишь бы только на них мог взобраться ослик, нагруженный золотом. Сам же знаменитый консул, подобно актёру низшего разряда, говорят, взял дело в свои руки и держит у себя дома раздатчиков, чему я не верю. Однако, по требованию Катона и Домиция, сенат уже принял два постановления, вызвавшие нарекания, ибо их считают направленными против консула: одно разрешает производить обыск у должностных лиц, другое гласит, что тот, в чьём доме живут раздатчики, совершает противогосударственное деяние».
  24. (Suet. Iul. 19) Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий, 19. Цитата: «По той же причине [из-за недоверия к Цезарю] оптиматы позаботились, чтобы будущим консулам были назначены самые незначительные провинции — одни леса да пастбища. Такая обида побудила его примкнуть во всех своих действиях к Гнею Помпею, который в это время был не в ладах с сенатом, медлившим подтвердить его распоряжения после победы над Митридатом. С Помпеем он помирил Марка Красса — они враждовали еще со времени их жестоких раздоров при совместном их консульстве — и вступил в союз с обоими, договорившись не допускать никаких государственных мероприятий, не угодных кому-либо из троих».
  25. (Vell. Pat. II, 44) Веллей Патеркул. Римская история, II, 44. Цитата: «Во время этого консульства между ним [Цезарем], Гнеем Помпеем и Марком Крассом был заключён союз ради могущества, который оказался гибельным не только для Рима и мира, но не в меньшей степени для них самих, хотя и в разное время».
  26. (Cic. Att. II, 3, 3) Цицерон. Письмо к Аттику, II, 3, 3. Цитата: «Ведь у меня побывал Корнелий; я говорю о Бальбе, друге Цезаря. Он утверждал, что Цезарь намерен во всём следовать советам моим и Помпея и приложит старания к тому, чтобы Красс сблизился с Помпеем».
  27. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — С. 69. Цитата: «Пока союз трёх воспринимался как смелая оппозиция правительству, то есть держащему в своих руках власть сенату, он мог пользоваться известным кредитом, но когда он сам начал превращаться в фактическое правительство, а сенат был вынужден уйти чуть ли не в подполье, то это, естественно, вызвало определённую реакцию».
  28. (Plut. Pomp. 51) Плутарх. Помпей, 51. Цитата: «Всех прибывших Цезарь отпустил, щедро раздавая деньги и посулы, а с Помпеем и Крассом он заключил соглашение. Последние должны были добиваться консульства, а Цезарь в помощь им обещал послать большой отряд воинов для голосования. Как только совершится их избрание, они разделят между собой провинции и командование войском, за Цезарем же должны быть утверждены его провинции на следующее пятилетие».
  29. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 153. Цитата: «…диктатура представлялась сейчас многим единственным средством борьбы против анархии».
  30. 1 2 (App. B. C. II, 23) Аппиан. Гражданские войны, II, 23. Цитата: «Сенат собирался со страхом и взирал на Помпея как на будущего диктатора. Сенаторы полагали, что положение дел требует диктатуры. По совету Катона, они выбрали Помпея консулом без товарища по должности. Это они сделали для того, чтобы он, управляя единолично, фактически был диктатором и вместе с тем был бы подотчётен сенату как консул. Помпей первый из консулов имел в своих руках две большие провинции, войско, средства и самодержавную власть в государстве, будучи единственным консулом».
  31. 1 2 (App. B. C. II, 26) Аппиан. Гражданские войны, II, 26. Цитата: «Цезарь не смог соблазнить Клавдия деньгами, но Павла он подкупил за 1500 талантов, чтобы тот не выступал ни за, ни против него; а от Куриона, зная, что он страдает от огромного количества долгов, Цезарь, дав ему ещё большую сумму, добился прямого содействия. Павел на эти деньги построил римлянам так называемую Павлову базилику, очень красивое здание».
  32. (Plut. Pomp. 57) Плутарх. Помпей, 57. Цитата: «Это-то обстоятельство, как говорят, больше всего и способствовало возникновению войны. Ибо гордыня и великая радость овладели Помпеем и вытеснили все разумные соображения об истинном положении дел. Помпей совершенно отбросил теперь свою обычную осторожность, которая прежде всегда обеспечивала безопасность и успех его предприятиям, стал чрезмерно дерзок и с пренебрежением говорил о могуществе Цезаря».
  33. (App. B. C. II, 62) Аппиан. Гражданские войны, II, 62. Цитата: «Те же воины, которые входили [в лагерь Цезаря], не организовали даже стражи, всё было оставлено, и самый вал никем не охранялся, так что если бы Помпей совершил на него нападение, он и его мог бы взять своими силами и этим делом завершить всю войну, но Лабиен — такова была божья воля — убедил Помпея направить войска на бегущих. Помпей сам колебался: или потому, что, видя вал неохраняемым, подозревал какую-то хитрость, или же потому, что пренебрегал этим делом, считая исход войны уже решённым. Поэтому Помпей, направив войска на бегущих вне лагеря, многих убил и взял в этот день в обоих сражениях 28 знамён, но упустил уже второй случай полного окончания войны. Передают, что Цезарь сказал: война могла бы быть в этот день закончена, если бы враги имели во главе человека, умеющего побеждать».
  34. (Tac. Ann. IV, 34) Тацит. Анналы, IV, 34. Цитата: «Тит Ливий, самый прославленный, самый красноречивый и правдивый из наших историков, такими похвалами превознёс Гнея Помпея, что Август прозвал его помпеянцем, и, однако, это не помешало их дружеским отношениям».
  35. (Tac. Hist. II, 38) Тацит. История, II, 38. Цитата: «Тогда вышедший из плебейских низов Гай Марий и кровожадный аристократ Луций Сулла оружием подавили свободу, заменив её самовластьем. Явившийся им на смену Гней Помпей был ничем их не лучше, только действовал более скрытно; и с этих пор борьба имела одну лишь цель — принципат».

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 23.
  2. 1 2 3 4 5 Ward A. N. The Early Relations between Cicero and Pompey until 80 B. C. // Phoenix. — 1970. — Vol. 24, No. 2. — P. 120
  3. (Vell. Pat. II, 53) Веллей Патеркул. Римская история, II, 53.
  4. (Plin. N. H. XXXVII, 6 (13)) Плиний Старший. Естественная история, XXVII, 6 (13).
  5. (Vell. Pat. II, 21) Веллей Патеркул. Римская история, II, 21
  6. 1 2 3 Syme R. The Roman Revolution. — Oxford: Clarendon Press, 1939. — P. 28
  7. Pompeius // Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. — Bd. XXI,2. — Stuttgart: J. B. Metzler, 1952. — Sp. 2050: текст на [de.wikisource.org/wiki/Paulys_Realencyclopädie_der_classischen_Altertumswissenschaft немецком]
  8. Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. I. — New York: American Philological Association, 1951. — P. 274.
  9. Syme R. The Roman Revolution. — Oxford: Clarendon Press, 1939. — P. 30.
  10. Pompeius // Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. — Bd. XXI,2. — Stuttgart: J. B. Metzler, 1952. — Sp. 2051-2052: текст на [de.wikisource.org/wiki/Paulys_Realencyclopädie_der_classischen_Altertumswissenschaft немецком]
  11. 1 2 Ward A. N. The Early Relations between Cicero and Pompey until 80 B. C. // Phoenix. — 1970. — Vol. 24, No. 2. — P. 121.
  12. Keaveney A. Young Pompey: 106-79 B.C. // L’Antiquité Classique. — 1982. — T. 51. — P. 111.
  13. (App. B.C., I, 52) Аппиан. Римская история. Гражданские войны, I, 52.
  14. 1 2 3 (Plut. Pomp., 3) Плутарх. Помпей, 3.
  15. Badian E. Foreign Clientelae, 264-70 B.C. — Oxford: Clarendon Press, 1958. — P. 239
  16. (App. B.C., I, 68) Аппиан. Римская история. Гражданские войны, I, 68.
  17. 1 2 (Plut. Pomp., 1) Плутарх. Помпей, 1.
  18. Keaveney A. Young Pompey: 106-79 B.C. // L’Antiquité Classique. — 1982. — T. 51. — P. 112.
  19. 1 2 Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 181.
  20. 1 2 3 4 5 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 25.
  21. Горбулич И. С. Династический брак как политическое орудие в карьере Помпея Великого // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира. — Выпуск 5. Под ред. Э. Д. Фролова. — СПб., 2006. — С. 289.
  22. Antistius 18 // Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. — Bd. I,2. — Stuttgart: J. B. Metzler, 1894. — Sp. 2547: текст на [de.wikisource.org/wiki/RE:Antistius_18 немецком]
  23. 1 2 3 Keaveney A. Young Pompey: 106-79 B.C. // L’Antiquité Classique. — 1982. — T. 51. — P. 114.
  24. Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 184.
  25. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 26.
  26. (Plut. Pomp., 5) Плутарх. Помпей, 5
  27. Keaveney A. Young Pompey: 106-79 B.C. // L’Antiquité Classique. — 1982. — T. 51. — P. 117.
  28. Badian E. Foreign Clientelae 264-70 B.C. — Oxford: Clarendon Press, 1958. — P. 228
  29. Badian E. Foreign Clientelae 264-70 B.C. — Oxford: Clarendon Press, 1958. — P. 229
  30. (Val. Max., V, 2, 9) Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения, V, 2, 9
  31. Badian E. Foreign Clientelae 264-70 B.C. — Oxford: Clarendon Press, 1958. — P. 239
  32. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 24.
  33. 1 2 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 25.
  34. Keaveney A. Young Pompey: 106-79 B.C. // L’Antiquité Classique. — 1982. — T. 51. — P. 120.
  35. (App. B.C., I, 80) Аппиан. Римская история. Гражданские войны, I, 80.
  36. Keaveney A. Young Pompey: 106-79 B.C. // L’Antiquité Classique. — 1982. — T. 51. — P. 118.
  37. 1 2 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 26.
  38. 1 2 3 4 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 27.
  39. 1 2 (App. B.C., I, 90) Аппиан. Римская история. Гражданские войны, I, 90.
  40. (App. B.C., I, 92) Аппиан. Римская история. Гражданские войны, I, 92.
  41. Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 70.
  42. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 28.
  43. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 29.
  44. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 29—30.
  45. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 30.
  46. 1 2 3 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 31.
  47. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 28.
  48. Keaveney A. Young Pompey: 106-79 B.C. // L’Antiquité Classique. — 1982. — T. 51. — P. 133.
  49. Badian E. The Date of Pompey's First Triumph // Hermes. — 1955. — Vol. 83, No. 1. — P. 107.
  50. Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 84-85.
  51. Badian E. The Date of Pompey's First Triumph // Hermes. — 1955. — Vol. 83, No. 1. — P. 107—118.
  52. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 29.
  53. Циркин Ю. Б. Помпей Великий и его сын / Гражданские войны в Риме. Побеждённые. — СПб.: СПбГУ, 2006. — С. 144.
  54. 1 2 3 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 39.
  55. (Plut. Sul. 34) Плутарх. Сулла, 34.
  56. 1 2 (Plut. Pomp. 15) Плутарх. Помпей, 15.
  57. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 40.
  58. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 30.
  59. 1 2 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 41.
  60. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 31.
  61. 1 2 Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 90.
  62. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 31—32.
  63. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 42.
  64. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 43.
  65. 1 2 3 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 44.
  66. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 197.
  67. 1 2 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 45.
  68. 1 2 Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 23.
  69. 1 2 Sertorius and Spartacus // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 217.
  70. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 282.
  71. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 282—286.
  72. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 201.
  73. 1 2 Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 202—203.
  74. 1 2 3 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 47.
  75. (Plut. Pomp. 18) Плутарх. Помпей, 18
  76. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 48.
  77. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 209.
  78. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 210.
  79. 1 2 (Plut. Sert. 19). Помпей. Серторий, 19.
  80. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 218—220.
  81. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 221—222.
  82. (Sall. Hist. II, 98, 10) Гай Саллюстий Крисп. История (фрагменты), II, 98, 10
  83. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 25—27.
  84. Sertorius and Spartacus // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 219.
  85. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 237—238.
  86. Sertorius and Spartacus // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 220.
  87. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 245—246.
  88. 1 2 Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 247.
  89. 1 2 3 Sertorius and Spartacus // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 222—223.
  90. Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — С. 248.
  91. (Caes. B.C. I, 61) Гай Юлий Цезарь. Записки о гражданской войне, I, 61.
  92. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 53.
  93. Scullard H. H. From the Gracchi to Nero: A History of Rome 133 BC to AD 68. — London — New York: Routledge, 2011. — P. 75.
  94. Scullard H. H. From the Gracchi to Nero: A History of Rome 133 BC to AD 68. — London — New York: Routledge, 2011. — P. 76.
  95. 1 2 3 4 5 6 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 36.
  96. 1 2 3 Ungern-Sternberg J. The Crisis of the Republic / The Cambridge Companion to the Roman Republic. — Cambridge: Cambridge University Press, 2006. — P. 100.
  97. Stockton D. The First Consulship of Pompey // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1973. — Vol. 22, No. 2. — P. 208.
  98. 1 2 3 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 59.
  99. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 36–37.
  100. 1 2 3 4 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 37.
  101. 1 2 (Plut. Pomp. 22) Плутарх. Помпей, 22.
  102. Schettler R. G. Review: Marcus Crassus, Millionaire by F. E. Adcock // The Classical World. — 1970, May. — Vol. 63, No. 9. — P. 309.
  103. Cadoux T. J. Review: Marcus Crassus, Millionaire by F. E. Adcock // The Journal of Roman Studies. — 1967. — Vol. 57, No. 1/2. — P. 285.
  104. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 37–38.
  105. 1 2 3 4 5 Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 70.
  106. 1 2 Циркин Ю. Б. Помпей Великий и его сын / Гражданские войны в Риме. Побеждённые. — СПб.: СПбГУ, 2006. — С. 150–151..
  107. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 62.
  108. The Rise of Pompey // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 226.
  109. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 61.
  110. Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 126.
  111. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 63.
  112. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 65.
  113. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 73.
  114. 1 2 Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 74.
  115. Lucullus, Pompey and the East // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 249.
  116. Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 146.
  117. 1 2 3 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 45.
  118. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 75.
  119. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 68–70.
  120. Циркин Ю. Б. Гражданские войны в Риме. Побеждённые. — СПб.: СПбГУ, 2006. — С. 151.
  121. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 44.
  122. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 68.
  123. Хлевов А. А. Морские войны Рима. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2005. — С. 326.
  124. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 47.
  125. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 70–72.
  126. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 48.
  127. (App. Mith. 96) Аппиан. Митридатовы войны, 96.
  128. Lucullus, Pompey and the East // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 250.
  129. iph.ras.ru/uplfile/root/biblio/pj/pj_6/4.pdf с. 12
  130. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 52.
  131. Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 155.
  132. (Plut. Pomp. 30) Плутарх. Помпей, 30.
  133. 1 2 3 4 5 Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 75.
  134. 1 2 Seager R. The Commands Against the Pirates and Mithridates // Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 49–50.
  135. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 84.
  136. 1 2 3 Смыков Е. В. Рим и Парфия: путь к договору (Гней Помпей и парфяне) // Античность: общество и идеи. — Казань, 2001. — С. 118.
  137. 1 2 3 Lucullus, Pompey and the East // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 252.
  138. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 76.
  139. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 78.
  140. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 55.
  141. [armenianhouse.org/bryusov/armenia/ch-1-2.html Летопись историческихсудеб армянского народа, Валерий Брюсов]
  142. 1 2 Lucullus, Pompey and the East // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 253.
  143. Смыков Е. В. Рим и Парфия: путь к договору (Гней Помпей и парфяне) // Античность: общество и идеи. — Казань, 2001. — С. 124.
  144. Смыков Е. В. Рим и Парфия: путь к договору (Гней Помпей и парфяне) // Античность: общество и идеи. — Казань, 2001. — С. 125.
  145. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 55–56.
  146. Циркин Ю. Б. Помпей Великий и его сын / Гражданские войны в Риме. Побеждённые. — СПб.: СПбГУ, 2006. — С. 159.
  147. Манандян Я. А. Круговой путь Помпея в Закавказье // Вестник древней истории. — 1939. — № 4. — С. 70—82.
  148. Lucullus, Pompey and the East // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 256.
  149. Манандян Я. А. Круговой путь Помпея в Закавказье // Вестник древней истории. — 1939. — № 4. — С. 74.
  150. Манандян Я. А. Круговой путь Помпея в Закавказье // Вестник древней истории. — 1939. — № 4. — С. 74-75.
  151. (Dio Cass. XXXVI, 54) Дион Кассий. Римская история, XXXVI, 54
  152. 1 2 Манандян Я. А. Круговой путь Помпея в Закавказье // Вестник древней истории. — 1939. — № 4. — С. 76.
  153. (Dio Cass. XXXVII, 1-2) Дион Кассий. Римская история, XXXVII, 1-2
  154. 1 2 3 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 57.
  155. 1 2 3 Манандян Я. А. Круговой путь Помпея в Закавказье // Вестник древней истории. — 1939. — № 4. — С. 77.
  156. (Dio Cass. XXXVII, 3) Дион Кассий. Римская история, XXXVII, 3
  157. 1 2 Манандян Я. А. Круговой путь Помпея в Закавказье // Вестник древней истории. — 1939. — № 4. — С. 78.
  158. Манандян Я. А. Круговой путь Помпея в Закавказье // Вестник древней истории. — 1939. — № 4. — С. 79.
  159. Циркин Ю. Б. Помпей Великий и его сын / Гражданские войны в Риме. Побеждённые. — СПб.: СПбГУ, 2006. — С. 160.
  160. Lucullus, Pompey and the East // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 258–260.
  161. 1 2 3 Downey G. The Occupation of Syria by the Romans // Transactions and Proceedings of the American Philological Association. — 1951. — Vol. 82. — P. 160.
  162. Downey G. The Occupation of Syria by the Romans // Transactions and Proceedings of the American Philological Association. — 1951. — Vol. 82. — P. 161.
  163. 1 2 3 Lucullus, Pompey and the East // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 260–262.
  164. (Jos. Ant. 14, 4, 2-3) Иосиф Флавий. Иудейские древности, XIV, 4, 2-3.
  165. (Dio Cass. XXXVII, 16) Дион Кассий. Римская история, XXXVII, 16.
  166. Encyclopedia Judaica. Second Edition. — Detroit — New York, etc.: Thomson & Gale, 2007. — Vol. 16. — P. 368. Цитата: «There is evidence by Dio Cassius, however, that the Temple treasury was robbed by Pompey».
  167. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 61.
  168. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 59.
  169. Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 168.
  170. (Plut. Pomp. 42) Плутарх. Помпей, 42.
  171. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — С. 53.
  172. 1 2 Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 174.
  173. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — С. 43.
  174. (Plut. Cic. 18) Плутарх. Цицерон, 18.
  175. 1 2 3 Ungern-Sternberg J. The Crisis of the Republic / The Cambridge Companion to the Roman Republic. — Cambridge: Cambridge University Press, 2006. — P. 101.
  176. 1 2 3 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 75.
  177. The Senate and the Populares // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 361.
  178. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 76.
  179. [www.attalus.org/translate/fasti.html Fasti Triumphales]  (англ.)
  180. The Senate and the Populares // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 364.
  181. (Plut. Pomp. 45) Плутарх. Помпей, 45.
  182. 1 2 3 4 5 Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — С. 53-55.
  183. 1 2 3 Santangelo F. Pompey and Religion // Hermes. — 2007. — 135, H. 2. — P. 231.
  184. 1 2 3 MacKendrick P. L. Nabobs as builders: Sulla, Pompey, Caesar. — 1960, Mar. — Vol. 55, № 6. — P. 253.
  185. 1 2 3 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 81–82.
  186. (Dio Cass. XXXVII, 50) Дион Кассий. Римская история, XXXVII, 50.
  187. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — С. 57.
  188. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 85.
  189. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — С. 66.
  190. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 83.
  191. Brunt P. A. The Fall of the Roman Republic and Related Essays. — Oxford: Clarendon Press, 1988. — P. 44-45.
  192. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 83–84.
  193. (Suet. Iul. 19) Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий, 19.
  194. 1 2 Seager R. The Consulship of Caesar // Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 87–90.
  195. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 99.
  196. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — С. 77.
  197. Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 380.
  198. Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 384.
  199. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — С. 78.
  200. Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 385.
  201. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 103.
  202. Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 386.
  203. 1 2 Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 390.
  204. Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 387–388.
  205. 1 2 Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 203—204.
  206. 1 2 Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 389.
  207. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 107.
  208. Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 392.
  209. 1 2 Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 393.
  210. (Plut. Pomp. 50) Плутарх. Помпей, 50.
  211. (Cic. Q. fr., II, 3, 3-4) Цицерон. Письма к Квинту, II, 3, 3-4.
  212. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 137.
  213. 1 2 Caesar, Pompey and Rome // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 394.
  214. 1 2 Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 138.
  215. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 151.
  216. 1 2 Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 152–154.
  217. 1 2 3 Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 155–156.
  218. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 130–131.
  219. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 134.
  220. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 135.
  221. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 131–132.
  222. 1 2 3 Berger A. Encyclopedic Dictionary of Roman Law // Transactions of the American Philosophical Society. — 1953. New Series. Volume 43, Part 2. — P. 558.
  223. 1 2 Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 191.
  224. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 136.
  225. 1 2 3 4 5 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 137–139.
  226. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 191–192.
  227. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 193.
  228. 1 2 Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 194–197.
  229. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 143.
  230. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 198.
  231. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 144.
  232. 1 2 3 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 146.
  233. Syme R. The Roman Revolution. — Oxford: Clarendon Press, 1939. — P. 42.
  234. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 199.
  235. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 145.
  236. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 147.
  237. (App. B. C. II, 31) Аппиан. Гражданские войны, II, 31.
  238. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 149.
  239. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 148–151.
  240. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 208–209.
  241. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 215–218.
  242. The Civil War // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 424–428.
  243. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 259.
  244. Burns A. Pompey’s Strategy and Domitius' Stand at Corfinium // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1966. — Bd. 15, H. 1. — P. 95.
  245. Burns A. Pompey’s Strategy and Domitius' Stand at Corfinium // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1966. — Bd. 15, H. 1. — P. 93-94.
  246. Burns A. Pompey’s Strategy and Domitius' Stand at Corfinium // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1966. — Bd. 15, H. 1. — P. 83-84.
  247. 1 2 Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 220–234.
  248. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 164–168.
  249. 1 2 The Civil War // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 432–438.
  250. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 166.
  251. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 167.
  252. 1 2 Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 168.
  253. 1 2 3 (Plut. Pomp. 78-80) Плутарх. Помпей, 78-80.
  254. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 291.
  255. Collins H. P. Decline and Fall of Pompey the Great // Greece & Rome. — 1953. — Vol. 22, No. 66. — P. 98.
  256. (App. B. C. II, 86) Аппиан. Гражданские войны, II, 86.
  257. (Strabo. XVI, II, 33) Страбон. География, XVI, II, 33.
  258. 1 2 3 Haley S. P. The Five Wives of Pompey the Great // Greece & Rome. Second Series. — 1985, Apr. — Vol. 32, № 1. — P. 49-50.
  259. Haley S. P. The Five Wives of Pompey the Great // Greece & Rome. Second Series. — 1985, Apr. — Vol. 32, № 1. — P. 51-52.
  260. Haley S. P. The Five Wives of Pompey the Great // Greece & Rome. Second Series. — 1985, Apr. — Vol. 32, № 1. — P. 53-55.
  261. Haley S. P. The Five Wives of Pompey the Great // Greece & Rome. Second Series. — 1985, Apr. — Vol. 32, № 1. — P. 55-56.
  262. Haley S. P. The Five Wives of Pompey the Great // Greece & Rome. Second Series. — 1985, Apr. — Vol. 32, № 1. — P. 54.
  263. (Suet. Iul. 49) Светоний. Божественный Юлий, 49.
  264. Грабарь-Пассек М. Е. Начало политической карьеры Цицерона (82—70 гг. до н. э.). Цицерон и Помпей // Цицерон: Сборник статей. — М.: Изд-во АН СССР, 1958. — С. 29.
  265. Грабарь-Пассек М. Е. Начало политической карьеры Цицерона (82—70 гг. до н. э.). Цицерон и Помпей // Цицерон: Сборник статей. — М.: Изд-во АН СССР, 1958. — С. 37.
  266. 1 2 3 4 Holliday V. L. Pompey in Cicero’s «Correspondence» and Lucan’s «Civil war». — Hague-Paris: Mouton, 1969. — P. 78.
  267. (Cic. Att., XI, 6) Цицерон. Письма к Аттику, XI, 6.
  268. Raaflaub K. Bellum Civile // A Companion to Julius Caesar. Ed. by M. Griffin. — Malden, MA — Oxford: Wiley-Blackwell, 2009. — P. 188.
  269. Грабарь-Пассек М. Е. Юлий Цезарь и его продолжатели / История римской литературы. — Под ред. С. И. Соболевского, М. Е. Грабарь-Пассек, Ф. А. Петровского. — Т. 1. — М.: Изд-во АН СССР, 1959. — С. 265.
  270. Егоров А. Б. Цезарь, Август и римский сенат // Античное государство. Политические отношения и государственные формы в античном мире. — СПб., 2002. — С. 128.
  271. (Plut. Crass, 7) Плутарх. Красс, 7.
  272. (Plut. Crass, 12) Плутарх. Красс, 12.
  273. (Sall. Epist. II, 2) Саллюстий. Письма к Цезарю, II, 2.
  274. 1 2 Аверинцев С. С. Плутарх и античная биография. К вопросу о месте классика жанра в истории жанра. — М.: Наука, 1973. — С. 175.
  275. Toher M. Augustan and Tiberian Literature // A Companion to Julius Caesar. Ed. by M. Griffin. — Malden, MA — Oxford: Wiley-Blackwell, 2009. — P. 232.
  276. Toher M. Augustan and Tiberian Literature // A Companion to Julius Caesar. Ed. by M. Griffin. — Malden, MA — Oxford: Wiley-Blackwell, 2009. — P. 237.
  277. Holliday V. L. Pompey in Cicero’s «Correspondence» and Lucan’s «Civil war». — Hague-Paris: Mouton, 1969. — P. 78-79.
  278. Leigh M. Neronian Literature: Seneca and Lucan // A Companion to Julius Caesar. Ed. by M. Griffin. — Malden, MA — Oxford: Wiley-Blackwell, 2009. — P. 239—240.
  279. Holliday V. L. Pompey in Cicero’s «Correspondence» and Lucan’s «Civil war». — Hague-Paris: Mouton, 1969. — P. 80.
  280. Jensen F. Reading the Roman Republic in Early Modern England. — Leiden: Brill, 2012. — P. 134.
  281. Jensen F. Reading the Roman Republic in Early Modern England. — Leiden: Brill, 2012. — P. 131.
  282. Бартошевич А. В. Чапмен // Краткая литературная энциклопедия. — Т. 8: Флобер — Яшпал. — М.: Советская энциклопедия, 1975. — Стб. 438.
  283. Бахмутский В. Я. Корнель П. // Краткая литературная энциклопедия. — Т. 3: Иаков — Лакснесс. — М.: Советская энциклопедия, 1966. — Стб. 745—750.
  284. Нерсесова М. А. Мейсфилд // Краткая литературная энциклопедия. — Т. 4: Лакшин — Мураново. — М.: Советская энциклопедия, 1967. — С. 737—738.
  285. Холл Д. Словарь сюжетов и символов в искусстве. — М.: КРОН-ПРЕСС, 1996. — С. 608.
  286. King of Kings (англ.) на сайте Internet Movie Database
  287. Xena: Warrior Princess (англ.) на сайте Internet Movie Database
  288. Julius Caesar (англ.) на сайте Internet Movie Database
  289. Rome (англ.) на сайте Internet Movie Database
  290. Spartacus: Blood and Sand (англ.) на сайте Internet Movie Database
  291. Горбулич И. С. Принципат Помпея как этап формирования режима личной власти в Риме. Автореферат на соискание учёной степени кандидата исторических наук. — СПб.: СПбГУ, 2007. — С. 6.
  292. 1 2 Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 27–28.
  293. 1 2 Егоров А. Б. Проблемы истории Гражданских войн в современной западной историографии // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира. — Выпуск 4. Под ред. Э. Д. Фролова. — СПб., 2005. — С. 494.
  294. Немировский А. И. Историография античности конца XIX — начала XX в. (1890—1917). Начало кризиса буржуазной исторической мысли // Историография античной истории. — М.: Высшая школа, 1980. — С. 145.
  295. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 91.
  296. Горбулич И. С. Принципат Помпея как этап формирования режима личной власти в Риме. Автореферат на соискание учёной степени кандидата исторических наук. — СПб.: СПбГУ, 2007. — С. 11.
  297. 1 2 3 Егоров А. Б. Проблемы истории Гражданских войн в современной западной историографии // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира. — Выпуск 4. Под ред. Э. Д. Фролова. — СПб., 2005. — С. 494—495.
  298. Горбулич И. С. Принципат Помпея как этап формирования режима личной власти в Риме. Автореферат на соискание учёной степени кандидата исторических наук. — СПб.: СПбГУ, 2007. — С. 4.
  299. Ross Taylor L. Review: Pompeius by Matthias Gelzer // The Classical Weekly. — Nov. 17, 1952. — Vol. 46, No. 2. — P. 23-24.
  300. Balsdon J. P. V. D. Review: Pompeius by Matthias Gelzer // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1950. — Bd. 1, H. 2. — P. 296—300.
  301. Adcock F. E. Review: Pompeius by Matthias Gelzer // The Journal of Roman Studies. — 1950. — Vol. 40, Parts 1 and 2. — P. 135—137.
  302. Hammond M. Review: Pompée le Grand, bâtisseur d’empire by J. van Ooteghem // The Classical Weekly. — Jan. 9, 1956. — Vol. 49, No. 6. P. 73-75.
  303. Mitchell T. N. Review: Pompey the Great by John Leach // The Classical World. — Vol. 73, No. 3. — 1979, November. — P. 191—192.
  304. Astin A. E. Review: Pompey the Great by John Leach // The Classical Review, New Series. — 1980. — Vol. 30, No. 1. — P. 159.
  305. 1 2 Marshall A. J. Reviews: Pompey the Great by J. Leach; Pompey: A Political Biography by Robin Seager; Mark Antony: A Biography by Eleanor Goltz Huzar // Phoenix. — 1981. — Vol. 35, No. 3. — P. 281-287.
  306. Stockton D. L. Review: Pompey by Peter Greenhalgh // The Classical Review, New Series. — 1981. — Vol. 31, No. 2. — P. 248—250.
  307. Keaveney A. Review: Pompey the Great by P. Southern // The Classical Review. New Series. — Oct., 2003. — Vol. 53, No. 2. — P. 495—496.
  308. 1 2 Горбулич И. С. Принципат Помпея как этап формирования режима личной власти в Риме. Автореферат на соискание учёной степени кандидата исторических наук. — СПб.: СПбГУ, 2007. — С. 14.
  309. 1 2 Горбулич И. С. Принципат Помпея как этап формирования режима личной власти в Риме. Автореферат на соискание учёной степени кандидата исторических наук. — СПб.: СПбГУ, 2007. — С. 9.
  310. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 93.
  311. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 134.
  312. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — С. 46.
  313. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — С. 30.
  314. Syme R. The Roman Revolution. — Oxford: Clarendon Press, 1939. — P. 28–29.
  315. Syme R. The Roman Revolution. — Oxford: Clarendon Press, 1939. — P. 33.
  316. Syme R. The Roman Revolution. — Oxford: Clarendon Press, 1939. — P. 51.
  317. Seager R. Pompey the Great: a political biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — P. 171.
  318. Циркин Ю. Б. Помпей Великий и его сын / Гражданские войны в Риме. Побеждённые. — СПб.: СПбГУ, 2006. — С. 150–151.
  319. 1 2 Santangelo F. Pompey and Religion // Hermes. — 2007. — 135, H. 2. — P. 228.
  320. 1 2 Santangelo F. Pompey and Religion // Hermes. — 2007. — 135, H. 2. — P. 230.
  321. Santangelo F. Pompey and Religion // Hermes. — 2007. — 135, H. 2. — P. 233.
  322. 1 2 Santangelo F. Pompey and Religion // Hermes. — 2007. — 135, H. 2. — P. 232.
  323. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 49.
  324. Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — P. 52.
  325. Burns A. Pompey’s Strategy and Domitius' Stand at Corfinium // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1966. — Bd. 15, H. 1. — P. 74.
  326. Rosenstein N. General and Imperialist // A Companion to Julius Caesar. Ed. by M. Griffin. — Malden, MA — Oxford: Wiley-Blackwell, 2009. — P. 94-95.
  327. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 285.

Литература

  • Горбулич И. С. Династический брак как политическое орудие в карьере Помпея Великого // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира. — Выпуск 5. Под ред. Э. Д. Фролова. — СПб., 2006. — С. 287—298.
  • Горбулич И. С. Принципат Помпея как этап формирования режима личной власти в Риме. Автореферат на соискание учёной степени кандидата исторических наук. — СПб.: СПбГУ, 2007. — 26 с.
  • Грабарь-Пассек М. Е. Начало политической карьеры Цицерона (82—70 гг. до н. э.). Цицерон и Помпей // Цицерон: Сборник статей. — М.: Изд-во АН СССР, 1958. — С. 3-41.
  • Дреер М. Помпей на Кавказе: Колхида, Иберия, Албания // Вестник древней истории. — 1994. — № 1. — С. 20-32. = Dreher M. Pompeius und die kaukasischen Völker: Kolcher, Iberer, Albaner // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1996. — Bd. 45, H. 2. — P. 188—207.
  • Егоров А. Б. Проблемы истории Гражданских войн в современной западной историографии // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира. — Выпуск 4. Под ред. Э. Д. Фролова. — СПб., 2005. — С. 473—497.
  • Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. — СПб.: Алетейя, 2003. — 310 с.
  • Манандян Я. А. Круговой путь Помпея в Закавказье // Вестник древней истории. — 1939. — № 4. — С. 70-82.
  • Моммзен Т. История Рима. — Т. 3: От смерти Суллы до битвы при Тапсе. — СПб.: Наука, 2005. — 431 с.
  • Смыков Е. В. [ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1359706742 Рим и Парфия: путь к договору (Гней Помпей и парфяне)] // Античность: общество и идеи. — Казань, 2001. — С. 118—129.
  • Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — 324 с.
  • Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: Наука, 1965. — 287 с.
  • Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — 390 c.
  • Утченко С. Л. Юлий Цезарь. — М.: Мысль, 1976. — 365 с.
  • Циркин Ю. Б. Помпей Великий и его сын / Гражданские войны в Риме. Побеждённые. — СПб.: СПбГУ, 2006. — С. 138—208.
  • Циркин Ю. Б. Помпей в политической борьбе конца 80-70 гг. // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира. — Выпуск 6. Под ред. Э. Д. Фролова. — СПб., 2007. — С. 309—328.
  • A Companion to Julius Caesar. Ed. by M. Griffin. — Malden, MA — Oxford: Wiley—Blackwell, 2009. — 526 p.
  • Anderson W. Pompey, his Friends and the Literature of the First Century B.C. — Berkeley — Los Angeles: University of California Press, 1963. — 88 p.
  • Badian E. Foreign Clientelae, 264-70 B.C. — Oxford: Clarendon Press, 1958. — 342 p.
  • Badian E. The Date of Pompey’s First Triumph // Hermes. — 1955. — Vol. 83, No. 1. — P. 107—118.
  • Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — New York: American Philological Association, 1952. — 648 p.
  • Brunt P. The Fall of the Roman Republic and Related Essays. — Oxford: Clarendon Press, 1988. — 545 p.
  • Burns A. Pompey’s Strategy and Domitius' Stand at Corfinium // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1966. — Bd. 15, H. 1. — P. 74-95.
  • Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146-43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — 895 p.
  • Cambridge Companion to the Roman Republic. — Cambridge: Cambridge University Press, 2006. — 405 p.
  • Christ K. Pompeius: der Feldherr Roms: eine Biographie. — München: C. H. Beck, 2004. — 246 S.
  • Collins H. P. Decline and Fall of Pompey the Great // Greece & Rome. — 1953. — Vol. 22, No. 66. — P. 98-106.
  • Downey G. The Occupation of Syria by the Romans // Transactions and Proceedings of the American Philological Association. — 1951. — Vol. 82. — P. 149—163.
  • Fritz K. Pompey’s Policy before and after the Outbreak of the Civil War of 49 B.C. // Transactions and Proceedings of the American Philological Association. — 1942. — Vol. 73. — P. 145—180.
  • Gelzer M. Pompeius. — München: F. Bruckmann, 1949. — 311 S.
  • Gold B. Pompey and Theophanes of Mytilene // The American Journal of Philology. — 1985. — Vol. 106, No. 3. — P. 312—327.
  • Greenhalgh P. A. L. Pompey, the Roman Alexander. Volume 1. — University of Missouri Press, 1981. — 267 p.
  • Greenhalgh P. A. L. Pompey, the republican prince. Volume 2. — University of Missouri Press, 1982. — 320 p.
  • Gruen E. Pompey and the Pisones // California Studies in Classical Antiquity. — 1968. — Vol. 1. — P. 155—170.
  • Gruen E. Pompey, the Roman Aristocracy, and the Conference of Luca // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1969. — Vol. 18, No. 1. — P. 71-108.
  • Gruen E. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley: University of California Press, 1994. — 596 p.
  • Haley S. P. The Five Wives of Pompey the Great // Greece & Rome. Second Series. — 1985, Apr. — Vol. 32, № 1. — P. 49-59.
  • Hayne L. Livy and Pompey // Latomus. — 1990. — T. 49, Fasc. 2. — P. 435—442.
  • Hillman T. P. Notes on the Trial of Pompeius at Plutarch, Pomp. 4.1-6 // Rheinisches Museum für Philologie, Neue Folge. — 1998. — 141. Bd., H. 2. — P. 176—193.
  • Hillman T. P. Plutarch and the First Consulship of Pompeius and Crassus // Phoenix. — 1992. — Vol. 46, No. 2. — P. 124—137.
  • Hillman T. P. Pompeius and the Senate: 77-71 // Hermes. — 1990. — Vol. 118, No. 4. — P. 444—454.
  • Holliday V. L. Pompey in Cicero’s «Correspondence» and Lucan’s «Civil war». — Hague—Paris: Mouton, 1969. — 100 p.
  • Keaveney A. Young Pompey: 106-79 B.C. // L’Antiquité Classique. — 1982. — T. 51. — P. 111—139.
  • Leach P. Pompey the Great. — London — New York: Routledge, 1978. — 265 p.
  • MacKendrick P. L. Nabobs as builders: Sulla, Pompey, Caesar // The Classical Journal. — 1960, Mar. — Vol. 55, № 6. — P. 253.
  • Meyer E. Caesars Monarchie und das Principat des Pompejus: innere Geschichte Roms von 66 bis 44 v. Chr. — Stuttgart: J. G. Cotta, 1918.
  • van Ooteghem J. Pompée le Grand, bâtisseur d’empire. — Bruxelles: Palais des Académies, 1954. — 666 p.
  • Rawson B. The politics of friendship: Pompey and Cicero. — Sydney: Sydney University Press, 1978. — 217 p.
  • Rossi A. The Camp of Pompey: Strategy of Representation in Caesar’s Bellum Ciuile // The Classical Journal. — 2000. — Vol. 95, No. 3. — P. 239—256.
  • Santangelo F. Pompey and Religion // Hermes. — 2007. — 135, H. 2. — P. 228—233.
  • Scullard H. H. From the Gracchi to Nero: A History of Rome 133 BC to AD 68. — London — New York: Routledge, 2011. — 528 p.
  • Seager R. Pompey the Great: A Political Biography. — 2nd ed. — Malden, MA — Oxford: Blackwell, 2002. — 280 p.
  • Southern P. Pompey the Great. — Stroud: Tempus, 2002. — 192 p.
  • Stockton D. The First Consulship of Pompey // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1973. — Bd. 22, H. 2. — P. 205—218.
  • Sumner G. V. Cicero, Pompeius, and Rullus // Transactions and Proceedings of the American Philological Association. — 1966. — Vol. 97. — P. 569—582.
  • Syme R. The Roman Revolution. — Oxford: Clarendon Press, 1939. — 568 p.
  • Twyman B. The Metelli, Pompeius and Prosopography // Aufstieg und Niedergang der römischen Welt. — Bd. I.1: Politische Geschichte. — Berlin — New York: W. de Gruyter. — P. 816—874.
  • Ward A. N. The Early Relations between Cicero and Pompey until 80 B. C. // Phoenix. — 1970. — Vol. 24, No. 2. — P. 119—129.

Ссылки

  • [www.echo.msk.ru/programs/vsetak/864556-echo/ Помпей Великий: любимый сын нелюбимого отца. Часть I и II. Программа «Эха Москвы» из цикла «Всё так»]
  • [quod.lib.umich.edu/m/moa/ACL3129.0003.001/485?rgn=full+text;view=image Гней Помпей Великий] (англ.). — в Smith's Dictionary of Greek and Roman Biography and Mythology.

Отрывок, характеризующий Гней Помпей Великий

Полагая, что этими словами Анна Павловна слегка приподнимала завесу тайны над болезнью графини, один неосторожный молодой человек позволил себе выразить удивление в том, что не призваны известные врачи, а лечит графиню шарлатан, который может дать опасные средства.
– Vos informations peuvent etre meilleures que les miennes, – вдруг ядовито напустилась Анна Павловна на неопытного молодого человека. – Mais je sais de bonne source que ce medecin est un homme tres savant et tres habile. C'est le medecin intime de la Reine d'Espagne. [Ваши известия могут быть вернее моих… но я из хороших источников знаю, что этот доктор очень ученый и искусный человек. Это лейб медик королевы испанской.] – И таким образом уничтожив молодого человека, Анна Павловна обратилась к Билибину, который в другом кружке, подобрав кожу и, видимо, сбираясь распустить ее, чтобы сказать un mot, говорил об австрийцах.
– Je trouve que c'est charmant! [Я нахожу, что это прелестно!] – говорил он про дипломатическую бумагу, при которой отосланы были в Вену австрийские знамена, взятые Витгенштейном, le heros de Petropol [героем Петрополя] (как его называли в Петербурге).
– Как, как это? – обратилась к нему Анна Павловна, возбуждая молчание для услышания mot, которое она уже знала.
И Билибин повторил следующие подлинные слова дипломатической депеши, им составленной:
– L'Empereur renvoie les drapeaux Autrichiens, – сказал Билибин, – drapeaux amis et egares qu'il a trouve hors de la route, [Император отсылает австрийские знамена, дружеские и заблудшиеся знамена, которые он нашел вне настоящей дороги.] – докончил Билибин, распуская кожу.
– Charmant, charmant, [Прелестно, прелестно,] – сказал князь Василий.
– C'est la route de Varsovie peut etre, [Это варшавская дорога, может быть.] – громко и неожиданно сказал князь Ипполит. Все оглянулись на него, не понимая того, что он хотел сказать этим. Князь Ипполит тоже с веселым удивлением оглядывался вокруг себя. Он так же, как и другие, не понимал того, что значили сказанные им слова. Он во время своей дипломатической карьеры не раз замечал, что таким образом сказанные вдруг слова оказывались очень остроумны, и он на всякий случай сказал эти слова, первые пришедшие ему на язык. «Может, выйдет очень хорошо, – думал он, – а ежели не выйдет, они там сумеют это устроить». Действительно, в то время как воцарилось неловкое молчание, вошло то недостаточно патриотическое лицо, которого ждала для обращения Анна Павловна, и она, улыбаясь и погрозив пальцем Ипполиту, пригласила князя Василия к столу, и, поднося ему две свечи и рукопись, попросила его начать. Все замолкло.
– Всемилостивейший государь император! – строго провозгласил князь Василий и оглянул публику, как будто спрашивая, не имеет ли кто сказать что нибудь против этого. Но никто ничего не сказал. – «Первопрестольный град Москва, Новый Иерусалим, приемлет Христа своего, – вдруг ударил он на слове своего, – яко мать во объятия усердных сынов своих, и сквозь возникающую мглу, провидя блистательную славу твоея державы, поет в восторге: «Осанна, благословен грядый!» – Князь Василий плачущим голосом произнес эти последние слова.
Билибин рассматривал внимательно свои ногти, и многие, видимо, робели, как бы спрашивая, в чем же они виноваты? Анна Павловна шепотом повторяла уже вперед, как старушка молитву причастия: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф…» – прошептала она.
Князь Василий продолжал:
– «Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; кроткая вера, сия праща российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни. Се образ преподобного Сергия, древнего ревнителя о благе нашего отечества, приносится вашему императорскому величеству. Болезную, что слабеющие мои силы препятствуют мне насладиться любезнейшим вашим лицезрением. Теплые воссылаю к небесам молитвы, да всесильный возвеличит род правых и исполнит во благих желания вашего величества».
– Quelle force! Quel style! [Какая сила! Какой слог!] – послышались похвалы чтецу и сочинителю. Воодушевленные этой речью, гости Анны Павловны долго еще говорили о положении отечества и делали различные предположения об исходе сражения, которое на днях должно было быть дано.
– Vous verrez, [Вы увидите.] – сказала Анна Павловна, – что завтра, в день рождения государя, мы получим известие. У меня есть хорошее предчувствие.


Предчувствие Анны Павловны действительно оправдалось. На другой день, во время молебствия во дворце по случаю дня рождения государя, князь Волконский был вызван из церкви и получил конверт от князя Кутузова. Это было донесение Кутузова, писанное в день сражения из Татариновой. Кутузов писал, что русские не отступили ни на шаг, что французы потеряли гораздо более нашего, что он доносит второпях с поля сражения, не успев еще собрать последних сведений. Стало быть, это была победа. И тотчас же, не выходя из храма, была воздана творцу благодарность за его помощь и за победу.
Предчувствие Анны Павловны оправдалось, и в городе все утро царствовало радостно праздничное настроение духа. Все признавали победу совершенною, и некоторые уже говорили о пленении самого Наполеона, о низложении его и избрании новой главы для Франции.
Вдали от дела и среди условий придворной жизни весьма трудно, чтобы события отражались во всей их полноте и силе. Невольно события общие группируются около одного какого нибудь частного случая. Так теперь главная радость придворных заключалась столько же в том, что мы победили, сколько и в том, что известие об этой победе пришлось именно в день рождения государя. Это было как удавшийся сюрприз. В известии Кутузова сказано было тоже о потерях русских, и в числе их названы Тучков, Багратион, Кутайсов. Тоже и печальная сторона события невольно в здешнем, петербургском мире сгруппировалась около одного события – смерти Кутайсова. Его все знали, государь любил его, он был молод и интересен. В этот день все встречались с словами:
– Как удивительно случилось. В самый молебен. А какая потеря Кутайсов! Ах, как жаль!
– Что я вам говорил про Кутузова? – говорил теперь князь Василий с гордостью пророка. – Я говорил всегда, что он один способен победить Наполеона.
Но на другой день не получалось известия из армии, и общий голос стал тревожен. Придворные страдали за страдания неизвестности, в которой находился государь.
– Каково положение государя! – говорили придворные и уже не превозносили, как третьего дня, а теперь осуждали Кутузова, бывшего причиной беспокойства государя. Князь Василий в этот день уже не хвастался более своим protege Кутузовым, а хранил молчание, когда речь заходила о главнокомандующем. Кроме того, к вечеру этого дня как будто все соединилось для того, чтобы повергнуть в тревогу и беспокойство петербургских жителей: присоединилась еще одна страшная новость. Графиня Елена Безухова скоропостижно умерла от этой страшной болезни, которую так приятно было выговаривать. Официально в больших обществах все говорили, что графиня Безухова умерла от страшного припадка angine pectorale [грудной ангины], но в интимных кружках рассказывали подробности о том, как le medecin intime de la Reine d'Espagne [лейб медик королевы испанской] предписал Элен небольшие дозы какого то лекарства для произведения известного действия; но как Элен, мучимая тем, что старый граф подозревал ее, и тем, что муж, которому она писала (этот несчастный развратный Пьер), не отвечал ей, вдруг приняла огромную дозу выписанного ей лекарства и умерла в мучениях, прежде чем могли подать помощь. Рассказывали, что князь Василий и старый граф взялись было за итальянца; но итальянец показал такие записки от несчастной покойницы, что его тотчас же отпустили.
Общий разговор сосредоточился около трех печальных событий: неизвестности государя, погибели Кутайсова и смерти Элен.
На третий день после донесения Кутузова в Петербург приехал помещик из Москвы, и по всему городу распространилось известие о сдаче Москвы французам. Это было ужасно! Каково было положение государя! Кутузов был изменник, и князь Василий во время visites de condoleance [визитов соболезнования] по случаю смерти его дочери, которые ему делали, говорил о прежде восхваляемом им Кутузове (ему простительно было в печали забыть то, что он говорил прежде), он говорил, что нельзя было ожидать ничего другого от слепого и развратного старика.
– Я удивляюсь только, как можно было поручить такому человеку судьбу России.
Пока известие это было еще неофициально, в нем можно было еще сомневаться, но на другой день пришло от графа Растопчина следующее донесение:
«Адъютант князя Кутузова привез мне письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров для сопровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! поступок Кутузова решает жребий столицы и Вашей империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах Ваших предков. Я последую за армией. Я все вывез, мне остается плакать об участи моего отечества».
Получив это донесение, государь послал с князем Волконским следующий рескрипт Кутузову:
«Князь Михаил Иларионович! С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 го сентября получил я через Ярославль, от московского главнокомандующего, печальное известие, что вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело на меня это известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал адъютанта князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь печальной решимости».


Девять дней после оставления Москвы в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по русски, но quoique etranger, Busse de c?ur et d'ame, [впрочем, хотя иностранец, но русский в глубине души,] как он сам говорил про себя.
Государь тотчас же принял посланного в своем кабинете, во дворце Каменного острова. Мишо, который никогда не видал Москвы до кампании и который не знал по русски, чувствовал себя все таки растроганным, когда он явился перед notre tres gracieux souverain [нашим всемилостивейшим повелителем] (как он писал) с известием о пожаре Москвы, dont les flammes eclairaient sa route [пламя которой освещало его путь].
Хотя источник chagrin [горя] г на Мишо и должен был быть другой, чем тот, из которого вытекало горе русских людей, Мишо имел такое печальное лицо, когда он был введен в кабинет государя, что государь тотчас же спросил у него:
– M'apportez vous de tristes nouvelles, colonel? [Какие известия привезли вы мне? Дурные, полковник?]
– Bien tristes, sire, – отвечал Мишо, со вздохом опуская глаза, – l'abandon de Moscou. [Очень дурные, ваше величество, оставление Москвы.]
– Aurait on livre mon ancienne capitale sans se battre? [Неужели предали мою древнюю столицу без битвы?] – вдруг вспыхнув, быстро проговорил государь.
Мишо почтительно передал то, что ему приказано было передать от Кутузова, – именно то, что под Москвою драться не было возможности и что, так как оставался один выбор – потерять армию и Москву или одну Москву, то фельдмаршал должен был выбрать последнее.
Государь выслушал молча, не глядя на Мишо.
– L'ennemi est il en ville? [Неприятель вошел в город?] – спросил он.
– Oui, sire, et elle est en cendres a l'heure qu'il est. Je l'ai laissee toute en flammes, [Да, ваше величество, и он обращен в пожарище в настоящее время. Я оставил его в пламени.] – решительно сказал Мишо; но, взглянув на государя, Мишо ужаснулся тому, что он сделал. Государь тяжело и часто стал дышать, нижняя губа его задрожала, и прекрасные голубые глаза мгновенно увлажились слезами.
Но это продолжалось только одну минуту. Государь вдруг нахмурился, как бы осуждая самого себя за свою слабость. И, приподняв голову, твердым голосом обратился к Мишо.
– Je vois, colonel, par tout ce qui nous arrive, – сказал он, – que la providence exige de grands sacrifices de nous… Je suis pret a me soumettre a toutes ses volontes; mais dites moi, Michaud, comment avez vous laisse l'armee, en voyant ainsi, sans coup ferir abandonner mon ancienne capitale? N'avez vous pas apercu du decouragement?.. [Я вижу, полковник, по всему, что происходит, что провидение требует от нас больших жертв… Я готов покориться его воле; но скажите мне, Мишо, как оставили вы армию, покидавшую без битвы мою древнюю столицу? Не заметили ли вы в ней упадка духа?]
Увидав успокоение своего tres gracieux souverain, Мишо тоже успокоился, но на прямой существенный вопрос государя, требовавший и прямого ответа, он не успел еще приготовить ответа.
– Sire, me permettrez vous de vous parler franchement en loyal militaire? [Государь, позволите ли вы мне говорить откровенно, как подобает настоящему воину?] – сказал он, чтобы выиграть время.
– Colonel, je l'exige toujours, – сказал государь. – Ne me cachez rien, je veux savoir absolument ce qu'il en est. [Полковник, я всегда этого требую… Не скрывайте ничего, я непременно хочу знать всю истину.]
– Sire! – сказал Мишо с тонкой, чуть заметной улыбкой на губах, успев приготовить свой ответ в форме легкого и почтительного jeu de mots [игры слов]. – Sire! j'ai laisse toute l'armee depuis les chefs jusqu'au dernier soldat, sans exception, dans une crainte epouvantable, effrayante… [Государь! Я оставил всю армию, начиная с начальников и до последнего солдата, без исключения, в великом, отчаянном страхе…]
– Comment ca? – строго нахмурившись, перебил государь. – Mes Russes se laisseront ils abattre par le malheur… Jamais!.. [Как так? Мои русские могут ли пасть духом перед неудачей… Никогда!..]
Этого только и ждал Мишо для вставления своей игры слов.
– Sire, – сказал он с почтительной игривостью выражения, – ils craignent seulement que Votre Majeste par bonte de c?ur ne se laisse persuader de faire la paix. Ils brulent de combattre, – говорил уполномоченный русского народа, – et de prouver a Votre Majeste par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devoues… [Государь, они боятся только того, чтобы ваше величество по доброте души своей не решились заключить мир. Они горят нетерпением снова драться и доказать вашему величеству жертвой своей жизни, насколько они вам преданы…]
– Ah! – успокоенно и с ласковым блеском глаз сказал государь, ударяя по плечу Мишо. – Vous me tranquillisez, colonel. [А! Вы меня успокоиваете, полковник.]
Государь, опустив голову, молчал несколько времени.
– Eh bien, retournez a l'armee, [Ну, так возвращайтесь к армии.] – сказал он, выпрямляясь во весь рост и с ласковым и величественным жестом обращаясь к Мишо, – et dites a nos braves, dites a tous mes bons sujets partout ou vous passerez, que quand je n'aurais plus aucun soldat, je me mettrai moi meme, a la tete de ma chere noblesse, de mes bons paysans et j'userai ainsi jusqu'a la derniere ressource de mon empire. Il m'en offre encore plus que mes ennemis ne pensent, – говорил государь, все более и более воодушевляясь. – Mais si jamais il fut ecrit dans les decrets de la divine providence, – сказал он, подняв свои прекрасные, кроткие и блестящие чувством глаза к небу, – que ma dinastie dut cesser de rogner sur le trone de mes ancetres, alors, apres avoir epuise tous les moyens qui sont en mon pouvoir, je me laisserai croitre la barbe jusqu'ici (государь показал рукой на половину груди), et j'irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans plutot, que de signer la honte de ma patrie et de ma chere nation, dont je sais apprecier les sacrifices!.. [Скажите храбрецам нашим, скажите всем моим подданным, везде, где вы проедете, что, когда у меня не будет больше ни одного солдата, я сам стану во главе моих любезных дворян и добрых мужиков и истощу таким образом последние средства моего государства. Они больше, нежели думают мои враги… Но если бы предназначено было божественным провидением, чтобы династия наша перестала царствовать на престоле моих предков, тогда, истощив все средства, которые в моих руках, я отпущу бороду до сих пор и скорее пойду есть один картофель с последним из моих крестьян, нежели решусь подписать позор моей родины и моего дорогого народа, жертвы которого я умею ценить!..] Сказав эти слова взволнованным голосом, государь вдруг повернулся, как бы желая скрыть от Мишо выступившие ему на глаза слезы, и прошел в глубь своего кабинета. Постояв там несколько мгновений, он большими шагами вернулся к Мишо и сильным жестом сжал его руку пониже локтя. Прекрасное, кроткое лицо государя раскраснелось, и глаза горели блеском решимости и гнева.
– Colonel Michaud, n'oubliez pas ce que je vous dis ici; peut etre qu'un jour nous nous le rappellerons avec plaisir… Napoleon ou moi, – сказал государь, дотрогиваясь до груди. – Nous ne pouvons plus regner ensemble. J'ai appris a le connaitre, il ne me trompera plus… [Полковник Мишо, не забудьте, что я вам сказал здесь; может быть, мы когда нибудь вспомним об этом с удовольствием… Наполеон или я… Мы больше не можем царствовать вместе. Я узнал его теперь, и он меня больше не обманет…] – И государь, нахмурившись, замолчал. Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо – quoique etranger, mais Russe de c?ur et d'ame – почувствовал себя в эту торжественную минуту – entousiasme par tout ce qu'il venait d'entendre [хотя иностранец, но русский в глубине души… восхищенным всем тем, что он услышал] (как он говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства русского народа, которого он считал себя уполномоченным.
– Sire! – сказал он. – Votre Majeste signe dans ce moment la gloire de la nation et le salut de l'Europe! [Государь! Ваше величество подписывает в эту минуту славу народа и спасение Европы!]
Государь наклонением головы отпустил Мишо.


В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополченье за ополченьем поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаянье, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем в действительности те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего. И эти то люди были самыми полезными деятелями того времени.
Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели все навыворот, и все, что они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых, и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых за то, в чем никто не мог быть виноват. В исторических событиях очевиднее всего запрещение вкушения плода древа познания. Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью.
Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека. В Петербурге и губернских городах, отдаленных от Москвы, дамы и мужчины в ополченских мундирах оплакивали Россию и столицу и говорили о самопожертвовании и т. п.; но в армии, которая отступала за Москву, почти не говорили и не думали о Москве, и, глядя на ее пожарище, никто не клялся отомстить французам, а думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке маркитантше и тому подобное…
Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите отечества и потому без отчаяния и мрачных умозаключений смотрел на то, что совершалось тогда в России. Ежели бы у него спросили, что он думает о теперешнем положении России, он бы сказал, что ему думать нечего, что на то есть Кутузов и другие, а что он слышал, что комплектуются полки, и что, должно быть, драться еще долго будут, и что при теперешних обстоятельствах ему не мудрено года через два получить полк.
По тому, что он так смотрел на дело, он не только без сокрушения о том, что лишается участия в последней борьбе, принял известие о назначении его в командировку за ремонтом для дивизии в Воронеж, но и с величайшим удовольствием, которое он не скрывал и которое весьма хорошо понимали его товарищи.
За несколько дней до Бородинского сражения Николай получил деньги, бумаги и, послав вперед гусар, на почтовых поехал в Воронеж.
Только тот, кто испытал это, то есть пробыл несколько месяцев не переставая в атмосфере военной, боевой жизни, может понять то наслаждение, которое испытывал Николай, когда он выбрался из того района, до которого достигали войска своими фуражировками, подвозами провианта, гошпиталями; когда он, без солдат, фур, грязных следов присутствия лагеря, увидал деревни с мужиками и бабами, помещичьи дома, поля с пасущимся скотом, станционные дома с заснувшими смотрителями. Он почувствовал такую радость, как будто в первый раз все это видел. В особенности то, что долго удивляло и радовало его, – это были женщины, молодые, здоровые, за каждой из которых не было десятка ухаживающих офицеров, и женщины, которые рады и польщены были тем, что проезжий офицер шутит с ними.
В самом веселом расположении духа Николай ночью приехал в Воронеж в гостиницу, заказал себе все то, чего он долго лишен был в армии, и на другой день, чисто начисто выбрившись и надев давно не надеванную парадную форму, поехал являться к начальству.
Начальник ополчения был статский генерал, старый человек, который, видимо, забавлялся своим военным званием и чином. Он сердито (думая, что в этом военное свойство) принял Николая и значительно, как бы имея на то право и как бы обсуживая общий ход дела, одобряя и не одобряя, расспрашивал его. Николай был так весел, что ему только забавно было это.
От начальника ополчения он поехал к губернатору. Губернатор был маленький живой человечек, весьма ласковый и простой. Он указал Николаю на те заводы, в которых он мог достать лошадей, рекомендовал ему барышника в городе и помещика за двадцать верст от города, у которых были лучшие лошади, и обещал всякое содействие.
– Вы графа Ильи Андреевича сын? Моя жена очень дружна была с вашей матушкой. По четвергам у меня собираются; нынче четверг, милости прошу ко мне запросто, – сказал губернатор, отпуская его.
Прямо от губернатора Николай взял перекладную и, посадив с собою вахмистра, поскакал за двадцать верст на завод к помещику. Все в это первое время пребывания его в Воронеже было для Николая весело и легко, и все, как это бывает, когда человек сам хорошо расположен, все ладилось и спорилось.
Помещик, к которому приехал Николай, был старый кавалерист холостяк, лошадиный знаток, охотник, владетель коверной, столетней запеканки, старого венгерского и чудных лошадей.
Николай в два слова купил за шесть тысяч семнадцать жеребцов на подбор (как он говорил) для казового конца своего ремонта. Пообедав и выпив немножко лишнего венгерского, Ростов, расцеловавшись с помещиком, с которым он уже сошелся на «ты», по отвратительной дороге, в самом веселом расположении духа, поскакал назад, беспрестанно погоняя ямщика, с тем чтобы поспеть на вечер к губернатору.
Переодевшись, надушившись и облив голову холодной подои, Николай хотя несколько поздно, но с готовой фразой: vaut mieux tard que jamais, [лучше поздно, чем никогда,] явился к губернатору.
Это был не бал, и не сказано было, что будут танцевать; но все знали, что Катерина Петровна будет играть на клавикордах вальсы и экосезы и что будут танцевать, и все, рассчитывая на это, съехались по бальному.
Губернская жизнь в 1812 году была точно такая же, как и всегда, только с тою разницею, что в городе было оживленнее по случаю прибытия многих богатых семей из Москвы и что, как и во всем, что происходило в то время в России, была заметна какая то особенная размашистость – море по колено, трын трава в жизни, да еще в том, что тот пошлый разговор, который необходим между людьми и который прежде велся о погоде и об общих знакомых, теперь велся о Москве, о войске и Наполеоне.
Общество, собранное у губернатора, было лучшее общество Воронежа.
Дам было очень много, было несколько московских знакомых Николая; но мужчин не было никого, кто бы сколько нибудь мог соперничать с георгиевским кавалером, ремонтером гусаром и вместе с тем добродушным и благовоспитанным графом Ростовым. В числе мужчин был один пленный итальянец – офицер французской армии, и Николай чувствовал, что присутствие этого пленного еще более возвышало значение его – русского героя. Это был как будто трофей. Николай чувствовал это, и ему казалось, что все так же смотрели на итальянца, и Николай обласкал этого офицера с достоинством и воздержностью.
Как только вошел Николай в своей гусарской форме, распространяя вокруг себя запах духов и вина, и сам сказал и слышал несколько раз сказанные ему слова: vaut mieux tard que jamais, его обступили; все взгляды обратились на него, и он сразу почувствовал, что вступил в подобающее ему в губернии и всегда приятное, но теперь, после долгого лишения, опьянившее его удовольствием положение всеобщего любимца. Не только на станциях, постоялых дворах и в коверной помещика были льстившиеся его вниманием служанки; но здесь, на вечере губернатора, было (как показалось Николаю) неисчерпаемое количество молоденьких дам и хорошеньких девиц, которые с нетерпением только ждали того, чтобы Николай обратил на них внимание. Дамы и девицы кокетничали с ним, и старушки с первого дня уже захлопотали о том, как бы женить и остепенить этого молодца повесу гусара. В числе этих последних была сама жена губернатора, которая приняла Ростова, как близкого родственника, и называла его «Nicolas» и «ты».
Катерина Петровна действительно стала играть вальсы и экосезы, и начались танцы, в которых Николай еще более пленил своей ловкостью все губернское общество. Он удивил даже всех своей особенной, развязной манерой в танцах. Николай сам был несколько удивлен своей манерой танцевать в этот вечер. Он никогда так не танцевал в Москве и счел бы даже неприличным и mauvais genre [дурным тоном] такую слишком развязную манеру танца; но здесь он чувствовал потребность удивить их всех чем нибудь необыкновенным, чем нибудь таким, что они должны были принять за обыкновенное в столицах, но неизвестное еще им в провинции.
Во весь вечер Николай обращал больше всего внимания на голубоглазую, полную и миловидную блондинку, жену одного из губернских чиновников. С тем наивным убеждением развеселившихся молодых людей, что чужие жены сотворены для них, Ростов не отходил от этой дамы и дружески, несколько заговорщически, обращался с ее мужем, как будто они хотя и не говорили этого, но знали, как славно они сойдутся – то есть Николай с женой этого мужа. Муж, однако, казалось, не разделял этого убеждения и старался мрачно обращаться с Ростовым. Но добродушная наивность Николая была так безгранична, что иногда муж невольно поддавался веселому настроению духа Николая. К концу вечера, однако, по мере того как лицо жены становилось все румянее и оживленнее, лицо ее мужа становилось все грустнее и бледнее, как будто доля оживления была одна на обоих, и по мере того как она увеличивалась в жене, она уменьшалась в муже.


Николай, с несходящей улыбкой на лице, несколько изогнувшись на кресле, сидел, близко наклоняясь над блондинкой и говоря ей мифологические комплименты.
Переменяя бойко положение ног в натянутых рейтузах, распространяя от себя запах духов и любуясь и своей дамой, и собою, и красивыми формами своих ног под натянутыми кичкирами, Николай говорил блондинке, что он хочет здесь, в Воронеже, похитить одну даму.
– Какую же?
– Прелестную, божественную. Глаза у ней (Николай посмотрел на собеседницу) голубые, рот – кораллы, белизна… – он глядел на плечи, – стан – Дианы…
Муж подошел к ним и мрачно спросил у жены, о чем она говорит.
– А! Никита Иваныч, – сказал Николай, учтиво вставая. И, как бы желая, чтобы Никита Иваныч принял участие в его шутках, он начал и ему сообщать свое намерение похитить одну блондинку.
Муж улыбался угрюмо, жена весело. Добрая губернаторша с неодобрительным видом подошла к ним.
– Анна Игнатьевна хочет тебя видеть, Nicolas, – сказала она, таким голосом выговаривая слова: Анна Игнатьевна, что Ростову сейчас стало понятно, что Анна Игнатьевна очень важная дама. – Пойдем, Nicolas. Ведь ты позволил мне так называть тебя?
– О да, ma tante. Кто же это?
– Анна Игнатьевна Мальвинцева. Она слышала о тебе от своей племянницы, как ты спас ее… Угадаешь?..
– Мало ли я их там спасал! – сказал Николай.
– Ее племянницу, княжну Болконскую. Она здесь, в Воронеже, с теткой. Ого! как покраснел! Что, или?..
– И не думал, полноте, ma tante.
– Ну хорошо, хорошо. О! какой ты!
Губернаторша подводила его к высокой и очень толстой старухе в голубом токе, только что кончившей свою карточную партию с самыми важными лицами в городе. Это была Мальвинцева, тетка княжны Марьи по матери, богатая бездетная вдова, жившая всегда в Воронеже. Она стояла, рассчитываясь за карты, когда Ростов подошел к ней. Она строго и важно прищурилась, взглянула на него и продолжала бранить генерала, выигравшего у нее.
– Очень рада, мой милый, – сказала она, протянув ему руку. – Милости прошу ко мне.
Поговорив о княжне Марье и покойнике ее отце, которого, видимо, не любила Мальвинцева, и расспросив о том, что Николай знал о князе Андрее, который тоже, видимо, не пользовался ее милостями, важная старуха отпустила его, повторив приглашение быть у нее.
Николай обещал и опять покраснел, когда откланивался Мальвинцевой. При упоминании о княжне Марье Ростов испытывал непонятное для него самого чувство застенчивости, даже страха.
Отходя от Мальвинцевой, Ростов хотел вернуться к танцам, но маленькая губернаторша положила свою пухленькую ручку на рукав Николая и, сказав, что ей нужно поговорить с ним, повела его в диванную, из которой бывшие в ней вышли тотчас же, чтобы не мешать губернаторше.
– Знаешь, mon cher, – сказала губернаторша с серьезным выражением маленького доброго лица, – вот это тебе точно партия; хочешь, я тебя сосватаю?
– Кого, ma tante? – спросил Николай.
– Княжну сосватаю. Катерина Петровна говорит, что Лили, а по моему, нет, – княжна. Хочешь? Я уверена, твоя maman благодарить будет. Право, какая девушка, прелесть! И она совсем не так дурна.
– Совсем нет, – как бы обидевшись, сказал Николай. – Я, ma tante, как следует солдату, никуда не напрашиваюсь и ни от чего не отказываюсь, – сказал Ростов прежде, чем он успел подумать о том, что он говорит.
– Так помни же: это не шутка.
– Какая шутка!
– Да, да, – как бы сама с собою говоря, сказала губернаторша. – А вот что еще, mon cher, entre autres. Vous etes trop assidu aupres de l'autre, la blonde. [мой друг. Ты слишком ухаживаешь за той, за белокурой.] Муж уж жалок, право…
– Ах нет, мы с ним друзья, – в простоте душевной сказал Николай: ему и в голову не приходило, чтобы такое веселое для него препровождение времени могло бы быть для кого нибудь не весело.
«Что я за глупость сказал, однако, губернаторше! – вдруг за ужином вспомнилось Николаю. – Она точно сватать начнет, а Соня?..» И, прощаясь с губернаторшей, когда она, улыбаясь, еще раз сказала ему: «Ну, так помни же», – он отвел ее в сторону:
– Но вот что, по правде вам сказать, ma tante…
– Что, что, мой друг; пойдем вот тут сядем.
Николай вдруг почувствовал желание и необходимость рассказать все свои задушевные мысли (такие, которые и не рассказал бы матери, сестре, другу) этой почти чужой женщине. Николаю потом, когда он вспоминал об этом порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности, которая имела, однако, для него очень важные последствия, казалось (как это и кажется всегда людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него и для всей семьи огромные последствия.
– Вот что, ma tante. Maman меня давно женить хочет на богатой, но мне мысль одна эта противна, жениться из за денег.
– О да, понимаю, – сказала губернаторша.
– Но княжна Болконская, это другое дело; во первых, я вам правду скажу, она мне очень нравится, она по сердцу мне, и потом, после того как я ее встретил в таком положении, так странно, мне часто в голову приходило что это судьба. Особенно подумайте: maman давно об этом думала, но прежде мне ее не случалось встречать, как то все так случалось: не встречались. И во время, когда Наташа была невестой ее брата, ведь тогда мне бы нельзя было думать жениться на ней. Надо же, чтобы я ее встретил именно тогда, когда Наташина свадьба расстроилась, ну и потом всё… Да, вот что. Я никому не говорил этого и не скажу. А вам только.
Губернаторша пожала его благодарно за локоть.
– Вы знаете Софи, кузину? Я люблю ее, я обещал жениться и женюсь на ней… Поэтому вы видите, что про это не может быть и речи, – нескладно и краснея говорил Николай.
– Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папа очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены… Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.
Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы.
– Все таки, ma tante, этого не может быть, – со вздохом сказал он, помолчав немного. – Да пойдет ли еще за меня княжна? и опять, она теперь в трауре. Разве можно об этом думать?
– Да разве ты думаешь, что я тебя сейчас и женю. Il y a maniere et maniere, [На все есть манера.] – сказала губернаторша.
– Какая вы сваха, ma tante… – сказал Nicolas, целуя ее пухлую ручку.


Приехав в Москву после своей встречи с Ростовым, княжна Марья нашла там своего племянника с гувернером и письмо от князя Андрея, который предписывал им их маршрут в Воронеж, к тетушке Мальвинцевой. Заботы о переезде, беспокойство о брате, устройство жизни в новом доме, новые лица, воспитание племянника – все это заглушило в душе княжны Марьи то чувство как будто искушения, которое мучило ее во время болезни и после кончины ее отца и в особенности после встречи с Ростовым. Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России, теперь, после месяца, прошедшего с тех пор в условиях покойной жизни, все сильнее и сильнее чувствовалось ей. Она была тревожна: мысль об опасностях, которым подвергался ее брат – единственный близкий человек, оставшийся у нее, мучила ее беспрестанно. Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособной; но в глубине души ее было согласие с самой собою, вытекавшее из сознания того, что она задавила в себе поднявшиеся было, связанные с появлением Ростова, личные мечтания и надежды.
Когда на другой день после своего вечера губернаторша приехала к Мальвинцевой и, переговорив с теткой о своих планах (сделав оговорку о том, что, хотя при теперешних обстоятельствах нельзя и думать о формальном сватовстве, все таки можно свести молодых людей, дать им узнать друг друга), и когда, получив одобрение тетки, губернаторша при княжне Марье заговорила о Ростове, хваля его и рассказывая, как он покраснел при упоминании о княжне, – княжна Марья испытала не радостное, но болезненное чувство: внутреннее согласие ее не существовало более, и опять поднялись желания, сомнения, упреки и надежды.
В те два дня, которые прошли со времени этого известия и до посещения Ростова, княжна Марья не переставая думала о том, как ей должно держать себя в отношении Ростова. То она решала, что она не выйдет в гостиную, когда он приедет к тетке, что ей, в ее глубоком трауре, неприлично принимать гостей; то она думала, что это будет грубо после того, что он сделал для нее; то ей приходило в голову, что ее тетка и губернаторша имеют какие то виды на нее и Ростова (их взгляды и слова иногда, казалось, подтверждали это предположение); то она говорила себе, что только она с своей порочностью могла думать это про них: не могли они не помнить, что в ее положении, когда еще она не сняла плерезы, такое сватовство было бы оскорбительно и ей, и памяти ее отца. Предполагая, что она выйдет к нему, княжна Марья придумывала те слова, которые он скажет ей и которые она скажет ему; и то слова эти казались ей незаслуженно холодными, то имеющими слишком большое значение. Больше же всего она при свидании с ним боялась за смущение, которое, она чувствовала, должно было овладеть ею и выдать ее, как скоро она его увидит.
Но когда, в воскресенье после обедни, лакей доложил в гостиной, что приехал граф Ростов, княжна не выказала смущения; только легкий румянец выступил ей на щеки, и глаза осветились новым, лучистым светом.
– Вы его видели, тетушка? – сказала княжна Марья спокойным голосом, сама не зная, как это она могла быть так наружно спокойна и естественна.
Когда Ростов вошел в комнату, княжна опустила на мгновенье голову, как бы предоставляя время гостю поздороваться с теткой, и потом, в самое то время, как Николай обратился к ней, она подняла голову и блестящими глазами встретила его взгляд. Полным достоинства и грации движением она с радостной улыбкой приподнялась, протянула ему свою тонкую, нежную руку и заговорила голосом, в котором в первый раз звучали новые, женские грудные звуки. M lle Bourienne, бывшая в гостиной, с недоумевающим удивлением смотрела на княжну Марью. Самая искусная кокетка, она сама не могла бы лучше маневрировать при встрече с человеком, которому надо было понравиться.
«Или ей черное так к лицу, или действительно она так похорошела, и я не заметила. И главное – этот такт и грация!» – думала m lle Bourienne.
Ежели бы княжна Марья в состоянии была думать в эту минуту, она еще более, чем m lle Bourienne, удивилась бы перемене, происшедшей в ней. С той минуты как она увидала это милое, любимое лицо, какая то новая сила жизни овладела ею и заставляла ее, помимо ее воли, говорить и действовать. Лицо ее, с того времени как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг с неожиданной поражающей красотой выступает на стенках расписного и резного фонаря та сложная искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною, когда зажигается свет внутри: так вдруг преобразилось лицо княжны Марьи. В первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, которою она жила до сих пор, выступила наружу. Вся ее внутренняя, недовольная собой работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование – все это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица.
Ростов увидал все это так же ясно, как будто он знал всю ее жизнь. Он чувствовал, что существо, бывшее перед ним, было совсем другое, лучшее, чем все те, которые он встречал до сих пор, и лучшее, главное, чем он сам.
Разговор был самый простой и незначительный. Они говорили о войне, невольно, как и все, преувеличивая свою печаль об этом событии, говорили о последней встрече, причем Николай старался отклонять разговор на другой предмет, говорили о доброй губернаторше, о родных Николая и княжны Марьи.
Княжна Марья не говорила о брате, отвлекая разговор на другой предмет, как только тетка ее заговаривала об Андрее. Видно было, что о несчастиях России она могла говорить притворно, но брат ее был предмет, слишком близкий ее сердцу, и она не хотела и не могла слегка говорить о нем. Николай заметил это, как он вообще с несвойственной ему проницательной наблюдательностью замечал все оттенки характера княжны Марьи, которые все только подтверждали его убеждение, что она была совсем особенное и необыкновенное существо. Николай, точно так же, как и княжна Марья, краснел и смущался, когда ему говорили про княжну и даже когда он думал о ней, но в ее присутствии чувствовал себя совершенно свободным и говорил совсем не то, что он приготавливал, а то, что мгновенно и всегда кстати приходило ему в голову.
Во время короткого визита Николая, как и всегда, где есть дети, в минуту молчания Николай прибег к маленькому сыну князя Андрея, лаская его и спрашивая, хочет ли он быть гусаром? Он взял на руки мальчика, весело стал вертеть его и оглянулся на княжну Марью. Умиленный, счастливый и робкий взгляд следил за любимым ею мальчиком на руках любимого человека. Николай заметил и этот взгляд и, как бы поняв его значение, покраснел от удовольствия и добродушно весело стал целовать мальчика.
Княжна Марья не выезжала по случаю траура, а Николай не считал приличным бывать у них; но губернаторша все таки продолжала свое дело сватовства и, передав Николаю то лестное, что сказала про него княжна Марья, и обратно, настаивала на том, чтобы Ростов объяснился с княжной Марьей. Для этого объяснения она устроила свиданье между молодыми людьми у архиерея перед обедней.
Хотя Ростов и сказал губернаторше, что он не будет иметь никакого объяснения с княжной Марьей, но он обещался приехать.
Как в Тильзите Ростов не позволил себе усомниться в том, хорошо ли то, что признано всеми хорошим, точно так же и теперь, после короткой, но искренней борьбы между попыткой устроить свою жизнь по своему разуму и смиренным подчинением обстоятельствам, он выбрал последнее и предоставил себя той власти, которая его (он чувствовал) непреодолимо влекла куда то. Он знал, что, обещав Соне, высказать свои чувства княжне Марье было бы то, что он называл подлость. И он знал, что подлости никогда не сделает. Но он знал тоже (и не то, что знал, а в глубине души чувствовал), что, отдаваясь теперь во власть обстоятельств и людей, руководивших им, он не только не делает ничего дурного, но делает что то очень, очень важное, такое важное, чего он еще никогда не делал в жизни.
После его свиданья с княжной Марьей, хотя образ жизни его наружно оставался тот же, но все прежние удовольствия потеряли для него свою прелесть, и он часто думал о княжне Марье; но он никогда не думал о ней так, как он без исключения думал о всех барышнях, встречавшихся ему в свете, не так, как он долго и когда то с восторгом думал о Соне. О всех барышнях, как и почти всякий честный молодой человек, он думал как о будущей жене, примеривал в своем воображении к ним все условия супружеской жизни: белый капот, жена за самоваром, женина карета, ребятишки, maman и papa, их отношения с ней и т. д., и т. д., и эти представления будущего доставляли ему удовольствие; но когда он думал о княжне Марье, на которой его сватали, он никогда не мог ничего представить себе из будущей супружеской жизни. Ежели он и пытался, то все выходило нескладно и фальшиво. Ему только становилось жутко.


Страшное известие о Бородинском сражении, о наших потерях убитыми и ранеными, а еще более страшное известие о потере Москвы были получены в Воронеже в половине сентября. Княжна Марья, узнав только из газет о ране брата и не имея о нем никаких определенных сведений, собралась ехать отыскивать князя Андрея, как слышал Николай (сам же он не видал ее).
Получив известие о Бородинском сражении и об оставлении Москвы, Ростов не то чтобы испытывал отчаяние, злобу или месть и тому подобные чувства, но ему вдруг все стало скучно, досадно в Воронеже, все как то совестно и неловко. Ему казались притворными все разговоры, которые он слышал; он не знал, как судить про все это, и чувствовал, что только в полку все ему опять станет ясно. Он торопился окончанием покупки лошадей и часто несправедливо приходил в горячность с своим слугой и вахмистром.
Несколько дней перед отъездом Ростова в соборе было назначено молебствие по случаю победы, одержанной русскими войсками, и Николай поехал к обедне. Он стал несколько позади губернатора и с служебной степенностью, размышляя о самых разнообразных предметах, выстоял службу. Когда молебствие кончилось, губернаторша подозвала его к себе.
– Ты видел княжну? – сказала она, головой указывая на даму в черном, стоявшую за клиросом.
Николай тотчас же узнал княжну Марью не столько по профилю ее, который виднелся из под шляпы, сколько по тому чувству осторожности, страха и жалости, которое тотчас же охватило его. Княжна Марья, очевидно погруженная в свои мысли, делала последние кресты перед выходом из церкви.
Николай с удивлением смотрел на ее лицо. Это было то же лицо, которое он видел прежде, то же было в нем общее выражение тонкой, внутренней, духовной работы; но теперь оно было совершенно иначе освещено. Трогательное выражение печали, мольбы и надежды было на нем. Как и прежде бывало с Николаем в ее присутствии, он, не дожидаясь совета губернаторши подойти к ней, не спрашивая себя, хорошо ли, прилично ли или нет будет его обращение к ней здесь, в церкви, подошел к ней и сказал, что он слышал о ее горе и всей душой соболезнует ему. Едва только она услыхала его голос, как вдруг яркий свет загорелся в ее лице, освещая в одно и то же время и печаль ее, и радость.
– Я одно хотел вам сказать, княжна, – сказал Ростов, – это то, что ежели бы князь Андрей Николаевич не был бы жив, то, как полковой командир, в газетах это сейчас было бы объявлено.
Княжна смотрела на него, не понимая его слов, но радуясь выражению сочувствующего страдания, которое было в его лице.
– И я столько примеров знаю, что рана осколком (в газетах сказано гранатой) бывает или смертельна сейчас же, или, напротив, очень легкая, – говорил Николай. – Надо надеяться на лучшее, и я уверен…
Княжна Марья перебила его.
– О, это было бы так ужа… – начала она и, не договорив от волнения, грациозным движением (как и все, что она делала при нем) наклонив голову и благодарно взглянув на него, пошла за теткой.
Вечером этого дня Николай никуда не поехал в гости и остался дома, с тем чтобы покончить некоторые счеты с продавцами лошадей. Когда он покончил дела, было уже поздно, чтобы ехать куда нибудь, но было еще рано, чтобы ложиться спать, и Николай долго один ходил взад и вперед по комнате, обдумывая свою жизнь, что с ним редко случалось.
Княжна Марья произвела на него приятное впечатление под Смоленском. То, что он встретил ее тогда в таких особенных условиях, и то, что именно на нее одно время его мать указывала ему как на богатую партию, сделали то, что он обратил на нее особенное внимание. В Воронеже, во время его посещения, впечатление это было не только приятное, но сильное. Николай был поражен той особенной, нравственной красотой, которую он в этот раз заметил в ней. Однако он собирался уезжать, и ему в голову не приходило пожалеть о том, что уезжая из Воронежа, он лишается случая видеть княжну. Но нынешняя встреча с княжной Марьей в церкви (Николай чувствовал это) засела ему глубже в сердце, чем он это предвидел, и глубже, чем он желал для своего спокойствия. Это бледное, тонкое, печальное лицо, этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения и главное – эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех чертах ее, тревожили его и требовали его участия. В мужчинах Ростов терпеть не мог видеть выражение высшей, духовной жизни (оттого он не любил князя Андрея), он презрительно называл это философией, мечтательностью; но в княжне Марье, именно в этой печали, выказывавшей всю глубину этого чуждого для Николая духовного мира, он чувствовал неотразимую привлекательность.
«Чудная должна быть девушка! Вот именно ангел! – говорил он сам с собою. – Отчего я не свободен, отчего я поторопился с Соней?» И невольно ему представилось сравнение между двумя: бедность в одной и богатство в другой тех духовных даров, которых не имел Николай и которые потому он так высоко ценил. Он попробовал себе представить, что бы было, если б он был свободен. Каким образом он сделал бы ей предложение и она стала бы его женою? Нет, он не мог себе представить этого. Ему делалось жутко, и никакие ясные образы не представлялись ему. С Соней он давно уже составил себе будущую картину, и все это было просто и ясно, именно потому, что все это было выдумано, и он знал все, что было в Соне; но с княжной Марьей нельзя было себе представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил.
Мечтания о Соне имели в себе что то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно.
«Как она молилась! – вспомнил он. – Видно было, что вся душа ее была в молитве. Да, это та молитва, которая сдвигает горы, и я уверен, что молитва ее будет исполнена. Отчего я не молюсь о том, что мне нужно? – вспомнил он. – Что мне нужно? Свободы, развязки с Соней. Она правду говорила, – вспомнил он слова губернаторши, – кроме несчастья, ничего не будет из того, что я женюсь на ней. Путаница, горе maman… дела… путаница, страшная путаница! Да я и не люблю ее. Да, не так люблю, как надо. Боже мой! выведи меня из этого ужасного, безвыходного положения! – начал он вдруг молиться. – Да, молитва сдвинет гору, но надо верить и не так молиться, как мы детьми молились с Наташей о том, чтобы снег сделался сахаром, и выбегали на двор пробовать, делается ли из снегу сахар. Нет, но я не о пустяках молюсь теперь», – сказал он, ставя в угол трубку и, сложив руки, становясь перед образом. И, умиленный воспоминанием о княжне Марье, он начал молиться так, как он давно не молился. Слезы у него были на глазах и в горле, когда в дверь вошел Лаврушка с какими то бумагами.
– Дурак! что лезешь, когда тебя не спрашивают! – сказал Николай, быстро переменяя положение.
– От губернатора, – заспанным голосом сказал Лаврушка, – кульер приехал, письмо вам.
– Ну, хорошо, спасибо, ступай!
Николай взял два письма. Одно было от матери, другое от Сони. Он узнал их по почеркам и распечатал первое письмо Сони. Не успел он прочесть нескольких строк, как лицо его побледнело и глаза его испуганно и радостно раскрылись.
– Нет, это не может быть! – проговорил он вслух. Не в силах сидеть на месте, он с письмом в руках, читая его. стал ходить по комнате. Он пробежал письмо, потом прочел его раз, другой, и, подняв плечи и разведя руками, он остановился посреди комнаты с открытым ртом и остановившимися глазами. То, о чем он только что молился, с уверенностью, что бог исполнит его молитву, было исполнено; но Николай был удивлен этим так, как будто это было что то необыкновенное, и как будто он никогда не ожидал этого, и как будто именно то, что это так быстро совершилось, доказывало то, что это происходило не от бога, которого он просил, а от обыкновенной случайности.
Тот, казавшийся неразрешимым, узел, который связывал свободу Ростова, был разрешен этим неожиданным (как казалось Николаю), ничем не вызванным письмом Сони. Она писала, что последние несчастные обстоятельства, потеря почти всего имущества Ростовых в Москве, и не раз высказываемые желания графини о том, чтобы Николай женился на княжне Болконской, и его молчание и холодность за последнее время – все это вместе заставило ее решиться отречься от его обещаний и дать ему полную свободу.
«Мне слишком тяжело было думать, что я могу быть причиной горя или раздора в семействе, которое меня облагодетельствовало, – писала она, – и любовь моя имеет одною целью счастье тех, кого я люблю; и потому я умоляю вас, Nicolas, считать себя свободным и знать, что несмотря ни на что, никто сильнее не может вас любить, как ваша Соня».
Оба письма были из Троицы. Другое письмо было от графини. В письме этом описывались последние дни в Москве, выезд, пожар и погибель всего состояния. В письме этом, между прочим, графиня писала о том, что князь Андрей в числе раненых ехал вместе с ними. Положение его было очень опасно, но теперь доктор говорит, что есть больше надежды. Соня и Наташа, как сиделки, ухаживают за ним.
С этим письмом на другой день Николай поехал к княжне Марье. Ни Николай, ни княжна Марья ни слова не сказали о том, что могли означать слова: «Наташа ухаживает за ним»; но благодаря этому письму Николай вдруг сблизился с княжной в почти родственные отношения.
На другой день Ростов проводил княжну Марью в Ярославль и через несколько дней сам уехал в полк.


Письмо Сони к Николаю, бывшее осуществлением его молитвы, было написано из Троицы. Вот чем оно было вызвано. Мысль о женитьбе Николая на богатой невесте все больше и больше занимала старую графиню. Она знала, что Соня была главным препятствием для этого. И жизнь Сони последнее время, в особенности после письма Николая, описывавшего свою встречу в Богучарове с княжной Марьей, становилась тяжелее и тяжелее в доме графини. Графиня не пропускала ни одного случая для оскорбительного или жестокого намека Соне.
Но несколько дней перед выездом из Москвы, растроганная и взволнованная всем тем, что происходило, графиня, призвав к себе Соню, вместо упреков и требований, со слезами обратилась к ней с мольбой о том, чтобы она, пожертвовав собою, отплатила бы за все, что было для нее сделано, тем, чтобы разорвала свои связи с Николаем.
– Я не буду покойна до тех пор, пока ты мне не дашь этого обещания.
Соня разрыдалась истерически, отвечала сквозь рыдания, что она сделает все, что она на все готова, но не дала прямого обещания и в душе своей не могла решиться на то, чего от нее требовали. Надо было жертвовать собой для счастья семьи, которая вскормила и воспитала ее. Жертвовать собой для счастья других было привычкой Сони. Ее положение в доме было таково, что только на пути жертвованья она могла выказывать свои достоинства, и она привыкла и любила жертвовать собой. Но прежде во всех действиях самопожертвованья она с радостью сознавала, что она, жертвуя собой, этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других и становится более достойною Nicolas, которого она любила больше всего в жизни; но теперь жертва ее должна была состоять в том, чтобы отказаться от того, что для нее составляло всю награду жертвы, весь смысл жизни. И в первый раз в жизни она почувствовала горечь к тем людям, которые облагодетельствовали ее для того, чтобы больнее замучить; почувствовала зависть к Наташе, никогда не испытывавшей ничего подобного, никогда не нуждавшейся в жертвах и заставлявшей других жертвовать себе и все таки всеми любимой. И в первый раз Соня почувствовала, как из ее тихой, чистой любви к Nicolas вдруг начинало вырастать страстное чувство, которое стояло выше и правил, и добродетели, и религии; и под влиянием этого чувства Соня невольно, выученная своею зависимою жизнью скрытности, в общих неопределенных словах ответив графине, избегала с ней разговоров и решилась ждать свидания с Николаем с тем, чтобы в этом свидании не освободить, но, напротив, навсегда связать себя с ним.
Хлопоты и ужас последних дней пребывания Ростовых в Москве заглушили в Соне тяготившие ее мрачные мысли. Она рада была находить спасение от них в практической деятельности. Но когда она узнала о присутствии в их доме князя Андрея, несмотря на всю искреннюю жалость, которую она испытала к нему и к Наташе, радостное и суеверное чувство того, что бог не хочет того, чтобы она была разлучена с Nicolas, охватило ее. Она знала, что Наташа любила одного князя Андрея и не переставала любить его. Она знала, что теперь, сведенные вместе в таких страшных условиях, они снова полюбят друг друга и что тогда Николаю вследствие родства, которое будет между ними, нельзя будет жениться на княжне Марье. Несмотря на весь ужас всего происходившего в последние дни и во время первых дней путешествия, это чувство, это сознание вмешательства провидения в ее личные дела радовало Соню.
В Троицкой лавре Ростовы сделали первую дневку в своем путешествии.
В гостинице лавры Ростовым были отведены три большие комнаты, из которых одну занимал князь Андрей. Раненому было в этот день гораздо лучше. Наташа сидела с ним. В соседней комнате сидели граф и графиня, почтительно беседуя с настоятелем, посетившим своих давнишних знакомых и вкладчиков. Соня сидела тут же, и ее мучило любопытство о том, о чем говорили князь Андрей с Наташей. Она из за двери слушала звуки их голосов. Дверь комнаты князя Андрея отворилась. Наташа с взволнованным лицом вышла оттуда и, не замечая приподнявшегося ей навстречу и взявшегося за широкий рукав правой руки монаха, подошла к Соне и взяла ее за руку.
– Наташа, что ты? Поди сюда, – сказала графиня.
Наташа подошла под благословенье, и настоятель посоветовал обратиться за помощью к богу и его угоднику.
Тотчас после ухода настоятеля Нашата взяла за руку свою подругу и пошла с ней в пустую комнату.
– Соня, да? он будет жив? – сказала она. – Соня, как я счастлива и как я несчастна! Соня, голубчик, – все по старому. Только бы он был жив. Он не может… потому что, потому… что… – И Наташа расплакалась.
– Так! Я знала это! Слава богу, – проговорила Соня. – Он будет жив!
Соня была взволнована не меньше своей подруги – и ее страхом и горем, и своими личными, никому не высказанными мыслями. Она, рыдая, целовала, утешала Наташу. «Только бы он был жив!» – думала она. Поплакав, поговорив и отерев слезы, обе подруги подошли к двери князя Андрея. Наташа, осторожно отворив двери, заглянула в комнату. Соня рядом с ней стояла у полуотворенной двери.
Князь Андрей лежал высоко на трех подушках. Бледное лицо его было покойно, глаза закрыты, и видно было, как он ровно дышал.
– Ах, Наташа! – вдруг почти вскрикнула Соня, хватаясь за руку своей кузины и отступая от двери.
– Что? что? – спросила Наташа.
– Это то, то, вот… – сказала Соня с бледным лицом и дрожащими губами.
Наташа тихо затворила дверь и отошла с Соней к окну, не понимая еще того, что ей говорили.
– Помнишь ты, – с испуганным и торжественным лицом говорила Соня, – помнишь, когда я за тебя в зеркало смотрела… В Отрадном, на святках… Помнишь, что я видела?..
– Да, да! – широко раскрывая глаза, сказала Наташа, смутно вспоминая, что тогда Соня сказала что то о князе Андрее, которого она видела лежащим.
– Помнишь? – продолжала Соня. – Я видела тогда и сказала всем, и тебе, и Дуняше. Я видела, что он лежит на постели, – говорила она, при каждой подробности делая жест рукою с поднятым пальцем, – и что он закрыл глаза, и что он покрыт именно розовым одеялом, и что он сложил руки, – говорила Соня, убеждаясь, по мере того как она описывала виденные ею сейчас подробности, что эти самые подробности она видела тогда. Тогда она ничего не видела, но рассказала, что видела то, что ей пришло в голову; но то, что она придумала тогда, представлялось ей столь же действительным, как и всякое другое воспоминание. То, что она тогда сказала, что он оглянулся на нее и улыбнулся и был покрыт чем то красным, она не только помнила, но твердо была убеждена, что еще тогда она сказала и видела, что он был покрыт розовым, именно розовым одеялом, и что глаза его были закрыты.
– Да, да, именно розовым, – сказала Наташа, которая тоже теперь, казалось, помнила, что было сказано розовым, и в этом самом видела главную необычайность и таинственность предсказания.
– Но что же это значит? – задумчиво сказала Наташа.
– Ах, я не знаю, как все это необычайно! – сказала Соня, хватаясь за голову.
Через несколько минут князь Андрей позвонил, и Наташа вошла к нему; а Соня, испытывая редко испытанное ею волнение и умиление, осталась у окна, обдумывая всю необычайность случившегося.
В этот день был случай отправить письма в армию, и графиня писала письмо сыну.
– Соня, – сказала графиня, поднимая голову от письма, когда племянница проходила мимо нее. – Соня, ты не напишешь Николеньке? – сказала графиня тихим, дрогнувшим голосом, и во взгляде ее усталых, смотревших через очки глаз Соня прочла все, что разумела графиня этими словами. В этом взгляде выражались и мольба, и страх отказа, и стыд за то, что надо было просить, и готовность на непримиримую ненависть в случае отказа.
Соня подошла к графине и, став на колени, поцеловала ее руку.
– Я напишу, maman, – сказала она.
Соня была размягчена, взволнована и умилена всем тем, что происходило в этот день, в особенности тем таинственным совершением гаданья, которое она сейчас видела. Теперь, когда она знала, что по случаю возобновления отношений Наташи с князем Андреем Николай не мог жениться на княжне Марье, она с радостью почувствовала возвращение того настроения самопожертвования, в котором она любила и привыкла жить. И со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая.


На гауптвахте, куда был отведен Пьер, офицер и солдаты, взявшие его, обращались с ним враждебно, но вместе с тем и уважительно. Еще чувствовалось в их отношении к нему и сомнение о том, кто он такой (не очень ли важный человек), и враждебность вследствие еще свежей их личной борьбы с ним.
Но когда, в утро другого дня, пришла смена, то Пьер почувствовал, что для нового караула – для офицеров и солдат – он уже не имел того смысла, который имел для тех, которые его взяли. И действительно, в этом большом, толстом человеке в мужицком кафтане караульные другого дня уже не видели того живого человека, который так отчаянно дрался с мародером и с конвойными солдатами и сказал торжественную фразу о спасении ребенка, а видели только семнадцатого из содержащихся зачем то, по приказанию высшего начальства, взятых русских. Ежели и было что нибудь особенное в Пьере, то только его неробкий, сосредоточенно задумчивый вид и французский язык, на котором он, удивительно для французов, хорошо изъяснялся. Несмотря на то, в тот же день Пьера соединили с другими взятыми подозрительными, так как отдельная комната, которую он занимал, понадобилась офицеру.
Все русские, содержавшиеся с Пьером, были люди самого низкого звания. И все они, узнав в Пьере барина, чуждались его, тем более что он говорил по французски. Пьер с грустью слышал над собою насмешки.
На другой день вечером Пьер узнал, что все эти содержащиеся (и, вероятно, он в том же числе) должны были быть судимы за поджигательство. На третий день Пьера водили с другими в какой то дом, где сидели французский генерал с белыми усами, два полковника и другие французы с шарфами на руках. Пьеру, наравне с другими, делали с той, мнимо превышающею человеческие слабости, точностью и определительностью, с которой обыкновенно обращаются с подсудимыми, вопросы о том, кто он? где он был? с какою целью? и т. п.
Вопросы эти, оставляя в стороне сущность жизненного дела и исключая возможность раскрытия этой сущности, как и все вопросы, делаемые на судах, имели целью только подставление того желобка, по которому судящие желали, чтобы потекли ответы подсудимого и привели его к желаемой цели, то есть к обвинению. Как только он начинал говорить что нибудь такое, что не удовлетворяло цели обвинения, так принимали желобок, и вода могла течь куда ей угодно. Кроме того, Пьер испытал то же, что во всех судах испытывает подсудимый: недоумение, для чего делали ему все эти вопросы. Ему чувствовалось, что только из снисходительности или как бы из учтивости употреблялась эта уловка подставляемого желобка. Он знал, что находился во власти этих людей, что только власть привела его сюда, что только власть давала им право требовать ответы на вопросы, что единственная цель этого собрания состояла в том, чтоб обвинить его. И поэтому, так как была власть и было желание обвинить, то не нужно было и уловки вопросов и суда. Очевидно было, что все ответы должны были привести к виновности. На вопрос, что он делал, когда его взяли, Пьер отвечал с некоторою трагичностью, что он нес к родителям ребенка, qu'il avait sauve des flammes [которого он спас из пламени]. – Для чего он дрался с мародером? Пьер отвечал, что он защищал женщину, что защита оскорбляемой женщины есть обязанность каждого человека, что… Его остановили: это не шло к делу. Для чего он был на дворе загоревшегося дома, на котором его видели свидетели? Он отвечал, что шел посмотреть, что делалось в Москве. Его опять остановили: у него не спрашивали, куда он шел, а для чего он находился подле пожара? Кто он? повторили ему первый вопрос, на который он сказал, что не хочет отвечать. Опять он отвечал, что не может сказать этого.
– Запишите, это нехорошо. Очень нехорошо, – строго сказал ему генерал с белыми усами и красным, румяным лицом.
На четвертый день пожары начались на Зубовском валу.
Пьера с тринадцатью другими отвели на Крымский Брод, в каретный сарай купеческого дома. Проходя по улицам, Пьер задыхался от дыма, который, казалось, стоял над всем городом. С разных сторон виднелись пожары. Пьер тогда еще не понимал значения сожженной Москвы и с ужасом смотрел на эти пожары.
В каретном сарае одного дома у Крымского Брода Пьер пробыл еще четыре дня и во время этих дней из разговора французских солдат узнал, что все содержащиеся здесь ожидали с каждым днем решения маршала. Какого маршала, Пьер не мог узнать от солдат. Для солдата, очевидно, маршал представлялся высшим и несколько таинственным звеном власти.
Эти первые дни, до 8 го сентября, – дня, в который пленных повели на вторичный допрос, были самые тяжелые для Пьера.

Х
8 го сентября в сарай к пленным вошел очень важный офицер, судя по почтительности, с которой с ним обращались караульные. Офицер этот, вероятно, штабный, с списком в руках, сделал перекличку всем русским, назвав Пьера: celui qui n'avoue pas son nom [тот, который не говорит своего имени]. И, равнодушно и лениво оглядев всех пленных, он приказал караульному офицеру прилично одеть и прибрать их, прежде чем вести к маршалу. Через час прибыла рота солдат, и Пьера с другими тринадцатью повели на Девичье поле. День был ясный, солнечный после дождя, и воздух был необыкновенно чист. Дым не стлался низом, как в тот день, когда Пьера вывели из гауптвахты Зубовского вала; дым поднимался столбами в чистом воздухе. Огня пожаров нигде не было видно, но со всех сторон поднимались столбы дыма, и вся Москва, все, что только мог видеть Пьер, было одно пожарище. Со всех сторон виднелись пустыри с печами и трубами и изредка обгорелые стены каменных домов. Пьер приглядывался к пожарищам и не узнавал знакомых кварталов города. Кое где виднелись уцелевшие церкви. Кремль, неразрушенный, белел издалека с своими башнями и Иваном Великим. Вблизи весело блестел купол Ново Девичьего монастыря, и особенно звонко слышался оттуда благовест. Благовест этот напомнил Пьеру, что было воскресенье и праздник рождества богородицы. Но казалось, некому было праздновать этот праздник: везде было разоренье пожарища, и из русского народа встречались только изредка оборванные, испуганные люди, которые прятались при виде французов.
Очевидно, русское гнездо было разорено и уничтожено; но за уничтожением этого русского порядка жизни Пьер бессознательно чувствовал, что над этим разоренным гнездом установился свой, совсем другой, но твердый французский порядок. Он чувствовал это по виду тех, бодро и весело, правильными рядами шедших солдат, которые конвоировали его с другими преступниками; он чувствовал это по виду какого то важного французского чиновника в парной коляске, управляемой солдатом, проехавшего ему навстречу. Он это чувствовал по веселым звукам полковой музыки, доносившимся с левой стороны поля, и в особенности он чувствовал и понимал это по тому списку, который, перекликая пленных, прочел нынче утром приезжавший французский офицер. Пьер был взят одними солдатами, отведен в одно, в другое место с десятками других людей; казалось, они могли бы забыть про него, смешать его с другими. Но нет: ответы его, данные на допросе, вернулись к нему в форме наименования его: celui qui n'avoue pas son nom. И под этим названием, которое страшно было Пьеру, его теперь вели куда то, с несомненной уверенностью, написанною на их лицах, что все остальные пленные и он были те самые, которых нужно, и что их ведут туда, куда нужно. Пьер чувствовал себя ничтожной щепкой, попавшей в колеса неизвестной ему, но правильно действующей машины.
Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля, недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский.
Их подвели к крыльцу и по одному стали вводить в дом. Пьера ввели шестым. Через стеклянную галерею, сени, переднюю, знакомые Пьеру, его ввели в длинный низкий кабинет, у дверей которого стоял адъютант.
Даву сидел на конце комнаты над столом, с очками на носу. Пьер близко подошел к нему. Даву, не поднимая глаз, видимо справлялся с какой то бумагой, лежавшей перед ним. Не поднимая же глаз, он тихо спросил:
– Qui etes vous? [Кто вы такой?]
Пьер молчал оттого, что не в силах был выговорить слова. Даву для Пьера не был просто французский генерал; для Пьера Даву был известный своей жестокостью человек. Глядя на холодное лицо Даву, который, как строгий учитель, соглашался до времени иметь терпение и ждать ответа, Пьер чувствовал, что всякая секунда промедления могла стоить ему жизни; но он не знал, что сказать. Сказать то же, что он говорил на первом допросе, он не решался; открыть свое звание и положение было и опасно и стыдно. Пьер молчал. Но прежде чем Пьер успел на что нибудь решиться, Даву приподнял голову, приподнял очки на лоб, прищурил глаза и пристально посмотрел на Пьера.
– Я знаю этого человека, – мерным, холодным голосом, очевидно рассчитанным для того, чтобы испугать Пьера, сказал он. Холод, пробежавший прежде по спине Пьера, охватил его голову, как тисками.
– Mon general, vous ne pouvez pas me connaitre, je ne vous ai jamais vu… [Вы не могли меня знать, генерал, я никогда не видал вас.]
– C'est un espion russe, [Это русский шпион,] – перебил его Даву, обращаясь к другому генералу, бывшему в комнате и которого не заметил Пьер. И Даву отвернулся. С неожиданным раскатом в голосе Пьер вдруг быстро заговорил.
– Non, Monseigneur, – сказал он, неожиданно вспомнив, что Даву был герцог. – Non, Monseigneur, vous n'avez pas pu me connaitre. Je suis un officier militionnaire et je n'ai pas quitte Moscou. [Нет, ваше высочество… Нет, ваше высочество, вы не могли меня знать. Я офицер милиции, и я не выезжал из Москвы.]
– Votre nom? [Ваше имя?] – повторил Даву.
– Besouhof. [Безухов.]
– Qu'est ce qui me prouvera que vous ne mentez pas? [Кто мне докажет, что вы не лжете?]
– Monseigneur! [Ваше высочество!] – вскрикнул Пьер не обиженным, но умоляющим голосом.
Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба они в эту одну минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети человечества, что они братья.
В первом взгляде для Даву, приподнявшего только голову от своего списка, где людские дела и жизнь назывались нумерами, Пьер был только обстоятельство; и, не взяв на совесть дурного поступка, Даву застрелил бы его; но теперь уже он видел в нем человека. Он задумался на мгновение.
– Comment me prouverez vous la verite de ce que vous me dites? [Чем вы докажете мне справедливость ваших слов?] – сказал Даву холодно.
Пьер вспомнил Рамбаля и назвал его полк, и фамилию, и улицу, на которой был дом.
– Vous n'etes pas ce que vous dites, [Вы не то, что вы говорите.] – опять сказал Даву.
Пьер дрожащим, прерывающимся голосом стал приводить доказательства справедливости своего показания.
Но в это время вошел адъютант и что то доложил Даву.
Даву вдруг просиял при известии, сообщенном адъютантом, и стал застегиваться. Он, видимо, совсем забыл о Пьере.
Когда адъютант напомнил ему о пленном, он, нахмурившись, кивнул в сторону Пьера и сказал, чтобы его вели. Но куда должны были его вести – Пьер не знал: назад в балаган или на приготовленное место казни, которое, проходя по Девичьему полю, ему показывали товарищи.
Он обернул голову и видел, что адъютант переспрашивал что то.
– Oui, sans doute! [Да, разумеется!] – сказал Даву, но что «да», Пьер не знал.
Пьер не помнил, как, долго ли он шел и куда. Он, в состоянии совершенного бессмыслия и отупления, ничего не видя вокруг себя, передвигал ногами вместе с другими до тех пор, пока все остановились, и он остановился. Одна мысль за все это время была в голове Пьера. Это была мысль о том: кто, кто же, наконец, приговорил его к казни. Это были не те люди, которые допрашивали его в комиссии: из них ни один не хотел и, очевидно, не мог этого сделать. Это был не Даву, который так человечески посмотрел на него. Еще бы одна минута, и Даву понял бы, что они делают дурно, но этой минуте помешал адъютант, который вошел. И адъютант этот, очевидно, не хотел ничего худого, но он мог бы не войти. Кто же это, наконец, казнил, убивал, лишал жизни его – Пьера со всеми его воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто.
Это был порядок, склад обстоятельств.
Порядок какой то убивал его – Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его.


От дома князя Щербатова пленных повели прямо вниз по Девичьему полю, левее Девичьего монастыря и подвели к огороду, на котором стоял столб. За столбом была вырыта большая яма с свежевыкопанной землей, и около ямы и столба полукругом стояла большая толпа народа. Толпа состояла из малого числа русских и большого числа наполеоновских войск вне строя: немцев, итальянцев и французов в разнородных мундирах. Справа и слева столба стояли фронты французских войск в синих мундирах с красными эполетами, в штиблетах и киверах.
Преступников расставили по известному порядку, который был в списке (Пьер стоял шестым), и подвели к столбу. Несколько барабанов вдруг ударили с двух сторон, и Пьер почувствовал, что с этим звуком как будто оторвалась часть его души. Он потерял способность думать и соображать. Он только мог видеть и слышать. И только одно желание было у него – желание, чтобы поскорее сделалось что то страшное, что должно было быть сделано. Пьер оглядывался на своих товарищей и рассматривал их.
Два человека с края были бритые острожные. Один высокий, худой; другой черный, мохнатый, мускулистый, с приплюснутым носом. Третий был дворовый, лет сорока пяти, с седеющими волосами и полным, хорошо откормленным телом. Четвертый был мужик, очень красивый, с окладистой русой бородой и черными глазами. Пятый был фабричный, желтый, худой малый, лет восемнадцати, в халате.
Пьер слышал, что французы совещались, как стрелять – по одному или по два? «По два», – холодно спокойно отвечал старший офицер. Сделалось передвижение в рядах солдат, и заметно было, что все торопились, – и торопились не так, как торопятся, чтобы сделать понятное для всех дело, но так, как торопятся, чтобы окончить необходимое, но неприятное и непостижимое дело.
Чиновник француз в шарфе подошел к правой стороне шеренги преступников в прочел по русски и по французски приговор.
Потом две пары французов подошли к преступникам и взяли, по указанию офицера, двух острожных, стоявших с края. Острожные, подойдя к столбу, остановились и, пока принесли мешки, молча смотрели вокруг себя, как смотрит подбитый зверь на подходящего охотника. Один все крестился, другой чесал спину и делал губами движение, подобное улыбке. Солдаты, торопясь руками, стали завязывать им глаза, надевать мешки и привязывать к столбу.
Двенадцать человек стрелков с ружьями мерным, твердым шагом вышли из за рядов и остановились в восьми шагах от столба. Пьер отвернулся, чтобы не видать того, что будет. Вдруг послышался треск и грохот, показавшиеся Пьеру громче самых страшных ударов грома, и он оглянулся. Был дым, и французы с бледными лицами и дрожащими руками что то делали у ямы. Повели других двух. Так же, такими же глазами и эти двое смотрели на всех, тщетно, одними глазами, молча, прося защиты и, видимо, не понимая и не веря тому, что будет. Они не могли верить, потому что они одни знали, что такое была для них их жизнь, и потому не понимали и не верили, чтобы можно было отнять ее.
Пьер хотел не смотреть и опять отвернулся; но опять как будто ужасный взрыв поразил его слух, и вместе с этими звуками он увидал дым, чью то кровь и бледные испуганные лица французов, опять что то делавших у столба, дрожащими руками толкая друг друга. Пьер, тяжело дыша, оглядывался вокруг себя, как будто спрашивая: что это такое? Тот же вопрос был и во всех взглядах, которые встречались со взглядом Пьера.
На всех лицах русских, на лицах французских солдат, офицеров, всех без исключения, он читал такой же испуг, ужас и борьбу, какие были в его сердце. «Да кто жо это делает наконец? Они все страдают так же, как и я. Кто же? Кто же?» – на секунду блеснуло в душе Пьера.
– Tirailleurs du 86 me, en avant! [Стрелки 86 го, вперед!] – прокричал кто то. Повели пятого, стоявшего рядом с Пьером, – одного. Пьер не понял того, что он спасен, что он и все остальные были приведены сюда только для присутствия при казни. Он со все возраставшим ужасом, не ощущая ни радости, ни успокоения, смотрел на то, что делалось. Пятый был фабричный в халате. Только что до него дотронулись, как он в ужасе отпрыгнул и схватился за Пьера (Пьер вздрогнул и оторвался от него). Фабричный не мог идти. Его тащили под мышки, и он что то кричал. Когда его подвели к столбу, он вдруг замолк. Он как будто вдруг что то понял. То ли он понял, что напрасно кричать, или то, что невозможно, чтобы его убили люди, но он стал у столба, ожидая повязки вместе с другими и, как подстреленный зверь, оглядываясь вокруг себя блестящими глазами.
Пьер уже не мог взять на себя отвернуться и закрыть глаза. Любопытство и волнение его и всей толпы при этом пятом убийстве дошло до высшей степени. Так же как и другие, этот пятый казался спокоен: он запахивал халат и почесывал одной босой ногой о другую.
Когда ему стали завязывать глаза, он поправил сам узел на затылке, который резал ему; потом, когда прислонили его к окровавленному столбу, он завалился назад, и, так как ему в этом положении было неловко, он поправился и, ровно поставив ноги, покойно прислонился. Пьер не сводил с него глаз, не упуская ни малейшего движения.
Должно быть, послышалась команда, должно быть, после команды раздались выстрелы восьми ружей. Но Пьер, сколько он ни старался вспомнить потом, не слыхал ни малейшего звука от выстрелов. Он видел только, как почему то вдруг опустился на веревках фабричный, как показалась кровь в двух местах и как самые веревки, от тяжести повисшего тела, распустились и фабричный, неестественно опустив голову и подвернув ногу, сел. Пьер подбежал к столбу. Никто не удерживал его. Вокруг фабричного что то делали испуганные, бледные люди. У одного старого усатого француза тряслась нижняя челюсть, когда он отвязывал веревки. Тело спустилось. Солдаты неловко и торопливо потащили его за столб и стали сталкивать в яму.
Все, очевидно, несомненно знали, что они были преступники, которым надо было скорее скрыть следы своего преступления.
Пьер заглянул в яму и увидел, что фабричный лежал там коленами кверху, близко к голове, одно плечо выше другого. И это плечо судорожно, равномерно опускалось и поднималось. Но уже лопатины земли сыпались на все тело. Один из солдат сердито, злобно и болезненно крикнул на Пьера, чтобы он вернулся. Но Пьер не понял его и стоял у столба, и никто не отгонял его.
Когда уже яма была вся засыпана, послышалась команда. Пьера отвели на его место, и французские войска, стоявшие фронтами по обеим сторонам столба, сделали полуоборот и стали проходить мерным шагом мимо столба. Двадцать четыре человека стрелков с разряженными ружьями, стоявшие в середине круга, примыкали бегом к своим местам, в то время как роты проходили мимо них.
Пьер смотрел теперь бессмысленными глазами на этих стрелков, которые попарно выбегали из круга. Все, кроме одного, присоединились к ротам. Молодой солдат с мертво бледным лицом, в кивере, свалившемся назад, спустив ружье, все еще стоял против ямы на том месте, с которого он стрелял. Он, как пьяный, шатался, делая то вперед, то назад несколько шагов, чтобы поддержать свое падающее тело. Старый солдат, унтер офицер, выбежал из рядов и, схватив за плечо молодого солдата, втащил его в роту. Толпа русских и французов стала расходиться. Все шли молча, с опущенными головами.
– Ca leur apprendra a incendier, [Это их научит поджигать.] – сказал кто то из французов. Пьер оглянулся на говорившего и увидал, что это был солдат, который хотел утешиться чем нибудь в том, что было сделано, но не мог. Не договорив начатого, он махнул рукою и пошел прочь.


После казни Пьера отделили от других подсудимых и оставили одного в небольшой, разоренной и загаженной церкви.
Перед вечером караульный унтер офицер с двумя солдатами вошел в церковь и объявил Пьеру, что он прощен и поступает теперь в бараки военнопленных. Не понимая того, что ему говорили, Пьер встал и пошел с солдатами. Его привели к построенным вверху поля из обгорелых досок, бревен и тесу балаганам и ввели в один из них. В темноте человек двадцать различных людей окружили Пьера. Пьер смотрел на них, не понимая, кто такие эти люди, зачем они и чего хотят от него. Он слышал слова, которые ему говорили, но не делал из них никакого вывода и приложения: не понимал их значения. Он сам отвечал на то, что у него спрашивали, но не соображал того, кто слушает его и как поймут его ответы. Он смотрел на лица и фигуры, и все они казались ему одинаково бессмысленны.
С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное людьми, не хотевшими этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была та пружина, на которой все держалось и представлялось живым, и все завалилось в кучу бессмысленного сора. В нем, хотя он и не отдавал себе отчета, уничтожилась вера и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в бога. Это состояние было испытываемо Пьером прежде, но никогда с такою силой, как теперь. Прежде, когда на Пьера находили такого рода сомнения, – сомнения эти имели источником собственную вину. И в самой глубине души Пьер тогда чувствовал, что от того отчаяния и тех сомнений было спасение в самом себе. Но теперь он чувствовал, что не его вина была причиной того, что мир завалился в его глазах и остались одни бессмысленные развалины. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь – не в его власти.
Вокруг него в темноте стояли люди: верно, что то их очень занимало в нем. Ему рассказывали что то, расспрашивали о чем то, потом повели куда то, и он, наконец, очутился в углу балагана рядом с какими то людьми, переговаривавшимися с разных сторон, смеявшимися.
– И вот, братцы мои… тот самый принц, который (с особенным ударением на слове который)… – говорил чей то голос в противуположном углу балагана.
Молча и неподвижно сидя у стены на соломе, Пьер то открывал, то закрывал глаза. Но только что он закрывал глаза, он видел пред собой то же страшное, в особенности страшное своей простотой, лицо фабричного и еще более страшные своим беспокойством лица невольных убийц. И он опять открывал глаза и бессмысленно смотрел в темноте вокруг себя.
Рядом с ним сидел, согнувшись, какой то маленький человек, присутствие которого Пьер заметил сначала по крепкому запаху пота, который отделялся от него при всяком его движении. Человек этот что то делал в темноте с своими ногами, и, несмотря на то, что Пьер не видал его лица, он чувствовал, что человек этот беспрестанно взглядывал на него. Присмотревшись в темноте, Пьер понял, что человек этот разувался. И то, каким образом он это делал, заинтересовало Пьера.
Размотав бечевки, которыми была завязана одна нога, он аккуратно свернул бечевки и тотчас принялся за другую ногу, взглядывая на Пьера. Пока одна рука вешала бечевку, другая уже принималась разматывать другую ногу. Таким образом аккуратно, круглыми, спорыми, без замедления следовавшими одно за другим движеньями, разувшись, человек развесил свою обувь на колышки, вбитые у него над головами, достал ножик, обрезал что то, сложил ножик, положил под изголовье и, получше усевшись, обнял свои поднятые колени обеими руками и прямо уставился на Пьера. Пьеру чувствовалось что то приятное, успокоительное и круглое в этих спорых движениях, в этом благоустроенном в углу его хозяйстве, в запахе даже этого человека, и он, не спуская глаз, смотрел на него.
– А много вы нужды увидали, барин? А? – сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала челюсть, и он почувствовал слезы. Маленький человек в ту же секунду, не давая Пьеру времени выказать свое смущение, заговорил тем же приятным голосом.
– Э, соколик, не тужи, – сказал он с той нежно певучей лаской, с которой говорят старые русские бабы. – Не тужи, дружок: час терпеть, а век жить! Вот так то, милый мой. А живем тут, слава богу, обиды нет. Тоже люди и худые и добрые есть, – сказал он и, еще говоря, гибким движением перегнулся на колени, встал и, прокашливаясь, пошел куда то.
– Ишь, шельма, пришла! – услыхал Пьер в конце балагана тот же ласковый голос. – Пришла шельма, помнит! Ну, ну, буде. – И солдат, отталкивая от себя собачонку, прыгавшую к нему, вернулся к своему месту и сел. В руках у него было что то завернуто в тряпке.
– Вот, покушайте, барин, – сказал он, опять возвращаясь к прежнему почтительному тону и развертывая и подавая Пьеру несколько печеных картошек. – В обеде похлебка была. А картошки важнеющие!
Пьер не ел целый день, и запах картофеля показался ему необыкновенно приятным. Он поблагодарил солдата и стал есть.
– Что ж, так то? – улыбаясь, сказал солдат и взял одну из картошек. – А ты вот как. – Он достал опять складной ножик, разрезал на своей ладони картошку на равные две половины, посыпал соли из тряпки и поднес Пьеру.
– Картошки важнеющие, – повторил он. – Ты покушай вот так то.
Пьеру казалось, что он никогда не ел кушанья вкуснее этого.
– Нет, мне все ничего, – сказал Пьер, – но за что они расстреляли этих несчастных!.. Последний лет двадцати.
– Тц, тц… – сказал маленький человек. – Греха то, греха то… – быстро прибавил он, и, как будто слова его всегда были готовы во рту его и нечаянно вылетали из него, он продолжал: – Что ж это, барин, вы так в Москве то остались?
– Я не думал, что они так скоро придут. Я нечаянно остался, – сказал Пьер.
– Да как же они взяли тебя, соколик, из дома твоего?
– Нет, я пошел на пожар, и тут они схватили меня, судили за поджигателя.
– Где суд, там и неправда, – вставил маленький человек.
– А ты давно здесь? – спросил Пьер, дожевывая последнюю картошку.
– Я то? В то воскресенье меня взяли из гошпиталя в Москве.
– Ты кто же, солдат?
– Солдаты Апшеронского полка. От лихорадки умирал. Нам и не сказали ничего. Наших человек двадцать лежало. И не думали, не гадали.
– Что ж, тебе скучно здесь? – спросил Пьер.
– Как не скучно, соколик. Меня Платоном звать; Каратаевы прозвище, – прибавил он, видимо, с тем, чтобы облегчить Пьеру обращение к нему. – Соколиком на службе прозвали. Как не скучать, соколик! Москва, она городам мать. Как не скучать на это смотреть. Да червь капусту гложе, а сам прежде того пропадае: так то старички говаривали, – прибавил он быстро.
– Как, как это ты сказал? – спросил Пьер.
– Я то? – спросил Каратаев. – Я говорю: не нашим умом, а божьим судом, – сказал он, думая, что повторяет сказанное. И тотчас же продолжал: – Как же у вас, барин, и вотчины есть? И дом есть? Стало быть, полная чаша! И хозяйка есть? А старики родители живы? – спрашивал он, и хотя Пьер не видел в темноте, но чувствовал, что у солдата морщились губы сдержанною улыбкой ласки в то время, как он спрашивал это. Он, видимо, был огорчен тем, что у Пьера не было родителей, в особенности матери.
– Жена для совета, теща для привета, а нет милей родной матушки! – сказал он. – Ну, а детки есть? – продолжал он спрашивать. Отрицательный ответ Пьера опять, видимо, огорчил его, и он поспешил прибавить: – Что ж, люди молодые, еще даст бог, будут. Только бы в совете жить…
– Да теперь все равно, – невольно сказал Пьер.
– Эх, милый человек ты, – возразил Платон. – От сумы да от тюрьмы никогда не отказывайся. – Он уселся получше, прокашлялся, видимо приготовляясь к длинному рассказу. – Так то, друг мой любезный, жил я еще дома, – начал он. – Вотчина у нас богатая, земли много, хорошо живут мужики, и наш дом, слава тебе богу. Сам сем батюшка косить выходил. Жили хорошо. Христьяне настоящие были. Случилось… – И Платон Каратаев рассказал длинную историю о том, как он поехал в чужую рощу за лесом и попался сторожу, как его секли, судили и отдали ь солдаты. – Что ж соколик, – говорил он изменяющимся от улыбки голосом, – думали горе, ан радость! Брату бы идти, кабы не мой грех. А у брата меньшого сам пят ребят, – а у меня, гляди, одна солдатка осталась. Была девочка, да еще до солдатства бог прибрал. Пришел я на побывку, скажу я тебе. Гляжу – лучше прежнего живут. Животов полон двор, бабы дома, два брата на заработках. Один Михайло, меньшой, дома. Батюшка и говорит: «Мне, говорит, все детки равны: какой палец ни укуси, все больно. А кабы не Платона тогда забрили, Михайле бы идти». Позвал нас всех – веришь – поставил перед образа. Михайло, говорит, поди сюда, кланяйся ему в ноги, и ты, баба, кланяйся, и внучата кланяйтесь. Поняли? говорит. Так то, друг мой любезный. Рок головы ищет. А мы всё судим: то не хорошо, то не ладно. Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету. Так то. – И Платон пересел на своей соломе.
Помолчав несколько времени, Платон встал.
– Что ж, я чай, спать хочешь? – сказал он и быстро начал креститься, приговаривая:
– Господи, Иисус Христос, Никола угодник, Фрола и Лавра, господи Иисус Христос, Никола угодник! Фрола и Лавра, господи Иисус Христос – помилуй и спаси нас! – заключил он, поклонился в землю, встал и, вздохнув, сел на свою солому. – Вот так то. Положи, боже, камушком, подними калачиком, – проговорил он и лег, натягивая на себя шинель.
– Какую это ты молитву читал? – спросил Пьер.
– Ась? – проговорил Платон (он уже было заснул). – Читал что? Богу молился. А ты рази не молишься?
– Нет, и я молюсь, – сказал Пьер. – Но что ты говорил: Фрола и Лавра?
– А как же, – быстро отвечал Платон, – лошадиный праздник. И скота жалеть надо, – сказал Каратаев. – Вишь, шельма, свернулась. Угрелась, сукина дочь, – сказал он, ощупав собаку у своих ног, и, повернувшись опять, тотчас же заснул.
Наружи слышались где то вдалеке плач и крики, и сквозь щели балагана виднелся огонь; но в балагане было тихо и темно. Пьер долго не спал и с открытыми глазами лежал в темноте на своем месте, прислушиваясь к мерному храпенью Платона, лежавшего подле него, и чувствовал, что прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе.


В балагане, в который поступил Пьер и в котором он пробыл четыре недели, было двадцать три человека пленных солдат, три офицера и два чиновника.
Все они потом как в тумане представлялись Пьеру, но Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого. Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые.
Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.
Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.
Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром а вечером он, ложась, говорил: «Положи, господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег – свернулся, встал – встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, парил, шил, строгал, тачал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.
Попав в плен и обросши бородою, он, видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу.
– Солдат в отпуску – рубаха из порток, – говаривал он. Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и, видимо, дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.
Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.
Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом; его звали соколик или Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его за посылками. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда.
Платон Каратаев ничего не знал наизусть, кроме своей молитвы. Когда он говорил свои речи, он, начиная их, казалось, не знал, чем он их кончит.
Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, – так же, как он никак не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова.


Получив от Николая известие о том, что брат ее находится с Ростовыми, в Ярославле, княжна Марья, несмотря на отговариванья тетки, тотчас же собралась ехать, и не только одна, но с племянником. Трудно ли, нетрудно, возможно или невозможно это было, она не спрашивала и не хотела знать: ее обязанность была не только самой быть подле, может быть, умирающего брата, но и сделать все возможное для того, чтобы привезти ему сына, и она поднялась ехать. Если князь Андрей сам не уведомлял ее, то княжна Марья объясняла ото или тем, что он был слишком слаб, чтобы писать, или тем, что он считал для нее и для своего сына этот длинный переезд слишком трудным и опасным.
В несколько дней княжна Марья собралась в дорогу. Экипажи ее состояли из огромной княжеской кареты, в которой она приехала в Воронеж, брички и повозки. С ней ехали m lle Bourienne, Николушка с гувернером, старая няня, три девушки, Тихон, молодой лакей и гайдук, которого тетка отпустила с нею.
Ехать обыкновенным путем на Москву нельзя было и думать, и потому окольный путь, который должна была сделать княжна Марья: на Липецк, Рязань, Владимир, Шую, был очень длинен, по неимению везде почтовых лошадей, очень труден и около Рязани, где, как говорили, показывались французы, даже опасен.
Во время этого трудного путешествия m lle Bourienne, Десаль и прислуга княжны Марьи были удивлены ее твердостью духа и деятельностью. Она позже всех ложилась, раньше всех вставала, и никакие затруднения не могли остановить ее. Благодаря ее деятельности и энергии, возбуждавшим ее спутников, к концу второй недели они подъезжали к Ярославлю.
В последнее время своего пребывания в Воронеже княжна Марья испытала лучшее счастье в своей жизни. Любовь ее к Ростову уже не мучила, не волновала ее. Любовь эта наполняла всю ее душу, сделалась нераздельною частью ее самой, и она не боролась более против нее. В последнее время княжна Марья убедилась, – хотя она никогда ясно словами определенно не говорила себе этого, – убедилась, что она была любима и любила. В этом она убедилась в последнее свое свидание с Николаем, когда он приехал ей объявить о том, что ее брат был с Ростовыми. Николай ни одним словом не намекнул на то, что теперь (в случае выздоровления князя Андрея) прежние отношения между ним и Наташей могли возобновиться, но княжна Марья видела по его лицу, что он знал и думал это. И, несмотря на то, его отношения к ней – осторожные, нежные и любовные – не только не изменились, но он, казалось, радовался тому, что теперь родство между ним и княжной Марьей позволяло ему свободнее выражать ей свою дружбу любовь, как иногда думала княжна Марья. Княжна Марья знала, что она любила в первый и последний раз в жизни, и чувствовала, что она любима, и была счастлива, спокойна в этом отношении.
Но это счастье одной стороны душевной не только не мешало ей во всей силе чувствовать горе о брате, но, напротив, это душевное спокойствие в одном отношении давало ей большую возможность отдаваться вполне своему чувству к брату. Чувство это было так сильно в первую минуту выезда из Воронежа, что провожавшие ее были уверены, глядя на ее измученное, отчаянное лицо, что она непременно заболеет дорогой; но именно трудности и заботы путешествия, за которые с такою деятельностью взялась княжна Марья, спасли ее на время от ее горя и придали ей силы.
Как и всегда это бывает во время путешествия, княжна Марья думала только об одном путешествии, забывая о том, что было его целью. Но, подъезжая к Ярославлю, когда открылось опять то, что могло предстоять ей, и уже не через много дней, а нынче вечером, волнение княжны Марьи дошло до крайних пределов.
Когда посланный вперед гайдук, чтобы узнать в Ярославле, где стоят Ростовы и в каком положении находится князь Андрей, встретил у заставы большую въезжавшую карету, он ужаснулся, увидав страшно бледное лицо княжны, которое высунулось ему из окна.
– Все узнал, ваше сиятельство: ростовские стоят на площади, в доме купца Бронникова. Недалече, над самой над Волгой, – сказал гайдук.
Княжна Марья испуганно вопросительно смотрела на его лицо, не понимая того, что он говорил ей, не понимая, почему он не отвечал на главный вопрос: что брат? M lle Bourienne сделала этот вопрос за княжну Марью.
– Что князь? – спросила она.
– Их сиятельство с ними в том же доме стоят.
«Стало быть, он жив», – подумала княжна и тихо спросила: что он?
– Люди сказывали, все в том же положении.
Что значило «все в том же положении», княжна не стала спрашивать и мельком только, незаметно взглянув на семилетнего Николушку, сидевшего перед нею и радовавшегося на город, опустила голову и не поднимала ее до тех пор, пока тяжелая карета, гремя, трясясь и колыхаясь, не остановилась где то. Загремели откидываемые подножки.
Отворились дверцы. Слева была вода – река большая, справа было крыльцо; на крыльце были люди, прислуга и какая то румяная, с большой черной косой, девушка, которая неприятно притворно улыбалась, как показалось княжне Марье (это была Соня). Княжна взбежала по лестнице, притворно улыбавшаяся девушка сказала: – Сюда, сюда! – и княжна очутилась в передней перед старой женщиной с восточным типом лица, которая с растроганным выражением быстро шла ей навстречу. Это была графиня. Она обняла княжну Марью и стала целовать ее.
– Mon enfant! – проговорила она, – je vous aime et vous connais depuis longtemps. [Дитя мое! я вас люблю и знаю давно.]
Несмотря на все свое волнение, княжна Марья поняла, что это была графиня и что надо было ей сказать что нибудь. Она, сама не зная как, проговорила какие то учтивые французские слова, в том же тоне, в котором были те, которые ей говорили, и спросила: что он?
– Доктор говорит, что нет опасности, – сказала графиня, но в то время, как она говорила это, она со вздохом подняла глаза кверху, и в этом жесте было выражение, противоречащее ее словам.
– Где он? Можно его видеть, можно? – спросила княжна.
– Сейчас, княжна, сейчас, мой дружок. Это его сын? – сказала она, обращаясь к Николушке, который входил с Десалем. – Мы все поместимся, дом большой. О, какой прелестный мальчик!
Графиня ввела княжну в гостиную. Соня разговаривала с m lle Bourienne. Графиня ласкала мальчика. Старый граф вошел в комнату, приветствуя княжну. Старый граф чрезвычайно переменился с тех пор, как его последний раз видела княжна. Тогда он был бойкий, веселый, самоуверенный старичок, теперь он казался жалким, затерянным человеком. Он, говоря с княжной, беспрестанно оглядывался, как бы спрашивая у всех, то ли он делает, что надобно. После разорения Москвы и его имения, выбитый из привычной колеи, он, видимо, потерял сознание своего значения и чувствовал, что ему уже нет места в жизни.
Несмотря на то волнение, в котором она находилась, несмотря на одно желание поскорее увидать брата и на досаду за то, что в эту минуту, когда ей одного хочется – увидать его, – ее занимают и притворно хвалят ее племянника, княжна замечала все, что делалось вокруг нее, и чувствовала необходимость на время подчиниться этому новому порядку, в который она вступала. Она знала, что все это необходимо, и ей было это трудно, но она не досадовала на них.
– Это моя племянница, – сказал граф, представляя Соню, – вы не знаете ее, княжна?
Княжна повернулась к ней и, стараясь затушить поднявшееся в ее душе враждебное чувство к этой девушке, поцеловала ее. Но ей становилось тяжело оттого, что настроение всех окружающих было так далеко от того, что было в ее душе.
– Где он? – спросила она еще раз, обращаясь ко всем.
– Он внизу, Наташа с ним, – отвечала Соня, краснея. – Пошли узнать. Вы, я думаю, устали, княжна?
У княжны выступили на глаза слезы досады. Она отвернулась и хотела опять спросить у графини, где пройти к нему, как в дверях послышались легкие, стремительные, как будто веселые шаги. Княжна оглянулась и увидела почти вбегающую Наташу, ту Наташу, которая в то давнишнее свидание в Москве так не понравилась ей.
Но не успела княжна взглянуть на лицо этой Наташи, как она поняла, что это был ее искренний товарищ по горю, и потому ее друг. Она бросилась ей навстречу и, обняв ее, заплакала на ее плече.
Как только Наташа, сидевшая у изголовья князя Андрея, узнала о приезде княжны Марьи, она тихо вышла из его комнаты теми быстрыми, как показалось княжне Марье, как будто веселыми шагами и побежала к ней.
На взволнованном лице ее, когда она вбежала в комнату, было только одно выражение – выражение любви, беспредельной любви к нему, к ней, ко всему тому, что было близко любимому человеку, выраженье жалости, страданья за других и страстного желанья отдать себя всю для того, чтобы помочь им. Видно было, что в эту минуту ни одной мысли о себе, о своих отношениях к нему не было в душе Наташи.
Чуткая княжна Марья с первого взгляда на лицо Наташи поняла все это и с горестным наслаждением плакала на ее плече.
– Пойдемте, пойдемте к нему, Мари, – проговорила Наташа, отводя ее в другую комнату.
Княжна Марья подняла лицо, отерла глаза и обратилась к Наташе. Она чувствовала, что от нее она все поймет и узнает.
– Что… – начала она вопрос, но вдруг остановилась. Она почувствовала, что словами нельзя ни спросить, ни ответить. Лицо и глаза Наташи должны были сказать все яснее и глубже.
Наташа смотрела на нее, но, казалось, была в страхе и сомнении – сказать или не сказать все то, что она знала; она как будто почувствовала, что перед этими лучистыми глазами, проникавшими в самую глубь ее сердца, нельзя не сказать всю, всю истину, какою она ее видела. Губа Наташи вдруг дрогнула, уродливые морщины образовались вокруг ее рта, и она, зарыдав, закрыла лицо руками.
Княжна Марья поняла все.
Но она все таки надеялась и спросила словами, в которые она не верила:
– Но как его рана? Вообще в каком он положении?
– Вы, вы… увидите, – только могла сказать Наташа.
Они посидели несколько времени внизу подле его комнаты, с тем чтобы перестать плакать и войти к нему с спокойными лицами.
– Как шла вся болезнь? Давно ли ему стало хуже? Когда это случилось? – спрашивала княжна Марья.
Наташа рассказывала, что первое время была опасность от горячечного состояния и от страданий, но в Троице это прошло, и доктор боялся одного – антонова огня. Но и эта опасность миновалась. Когда приехали в Ярославль, рана стала гноиться (Наташа знала все, что касалось нагноения и т. п.), и доктор говорил, что нагноение может пойти правильно. Сделалась лихорадка. Доктор говорил, что лихорадка эта не так опасна.
– Но два дня тому назад, – начала Наташа, – вдруг это сделалось… – Она удержала рыданья. – Я не знаю отчего, но вы увидите, какой он стал.
– Ослабел? похудел?.. – спрашивала княжна.
– Нет, не то, но хуже. Вы увидите. Ах, Мари, Мари, он слишком хорош, он не может, не может жить… потому что…


Когда Наташа привычным движением отворила его дверь, пропуская вперед себя княжну, княжна Марья чувствовала уже в горле своем готовые рыданья. Сколько она ни готовилась, ни старалась успокоиться, она знала, что не в силах будет без слез увидать его.
Княжна Марья понимала то, что разумела Наташа словами: сним случилось это два дня тому назад. Она понимала, что это означало то, что он вдруг смягчился, и что смягчение, умиление эти были признаками смерти. Она, подходя к двери, уже видела в воображении своем то лицо Андрюши, которое она знала с детства, нежное, кроткое, умиленное, которое так редко бывало у него и потому так сильно всегда на нее действовало. Она знала, что он скажет ей тихие, нежные слова, как те, которые сказал ей отец перед смертью, и что она не вынесет этого и разрыдается над ним. Но, рано ли, поздно ли, это должно было быть, и она вошла в комнату. Рыдания все ближе и ближе подступали ей к горлу, в то время как она своими близорукими глазами яснее и яснее различала его форму и отыскивала его черты, и вот она увидала его лицо и встретилась с ним взглядом.
Он лежал на диване, обложенный подушками, в меховом беличьем халате. Он был худ и бледен. Одна худая, прозрачно белая рука его держала платок, другою он, тихими движениями пальцев, трогал тонкие отросшие усы. Глаза его смотрели на входивших.
Увидав его лицо и встретившись с ним взглядом, княжна Марья вдруг умерила быстроту своего шага и почувствовала, что слезы вдруг пересохли и рыдания остановились. Уловив выражение его лица и взгляда, она вдруг оробела и почувствовала себя виноватой.
«Да в чем же я виновата?» – спросила она себя. «В том, что живешь и думаешь о живом, а я!..» – отвечал его холодный, строгий взгляд.
В глубоком, не из себя, но в себя смотревшем взгляде была почти враждебность, когда он медленно оглянул сестру и Наташу.
Он поцеловался с сестрой рука в руку, по их привычке.
– Здравствуй, Мари, как это ты добралась? – сказал он голосом таким же ровным и чуждым, каким был его взгляд. Ежели бы он завизжал отчаянным криком, то этот крик менее бы ужаснул княжну Марью, чем звук этого голоса.
– И Николушку привезла? – сказал он также ровно и медленно и с очевидным усилием воспоминанья.
– Как твое здоровье теперь? – говорила княжна Марья, сама удивляясь тому, что она говорила.
– Это, мой друг, у доктора спрашивать надо, – сказал он, и, видимо сделав еще усилие, чтобы быть ласковым, он сказал одним ртом (видно было, что он вовсе не думал того, что говорил): – Merci, chere amie, d'etre venue. [Спасибо, милый друг, что приехала.]
Княжна Марья пожала его руку. Он чуть заметно поморщился от пожатия ее руки. Он молчал, и она не знала, что говорить. Она поняла то, что случилось с ним за два дня. В словах, в тоне его, в особенности во взгляде этом – холодном, почти враждебном взгляде – чувствовалась страшная для живого человека отчужденность от всего мирского. Он, видимо, с трудом понимал теперь все живое; но вместе с тем чувствовалось, что он не понимал живого не потому, чтобы он был лишен силы понимания, но потому, что он понимал что то другое, такое, чего не понимали и не могли понять живые и что поглощало его всего.
– Да, вот как странно судьба свела нас! – сказал он, прерывая молчание и указывая на Наташу. – Она все ходит за мной.
Княжна Марья слушала и не понимала того, что он говорил. Он, чуткий, нежный князь Андрей, как мог он говорить это при той, которую он любил и которая его любила! Ежели бы он думал жить, то не таким холодно оскорбительным тоном он сказал бы это. Ежели бы он не знал, что умрет, то как же ему не жалко было ее, как он мог при ней говорить это! Одно объяснение только могло быть этому, это то, что ему было все равно, и все равно оттого, что что то другое, важнейшее, было открыто ему.
Разговор был холодный, несвязный и прерывался беспрестанно.
– Мари проехала через Рязань, – сказала Наташа. Князь Андрей не заметил, что она называла его сестру Мари. А Наташа, при нем назвав ее так, в первый раз сама это заметила.
– Ну что же? – сказал он.
– Ей рассказывали, что Москва вся сгорела, совершенно, что будто бы…
Наташа остановилась: нельзя было говорить. Он, очевидно, делал усилия, чтобы слушать, и все таки не мог.
– Да, сгорела, говорят, – сказал он. – Это очень жалко, – и он стал смотреть вперед, пальцами рассеянно расправляя усы.
– А ты встретилась с графом Николаем, Мари? – сказал вдруг князь Андрей, видимо желая сделать им приятное. – Он писал сюда, что ты ему очень полюбилась, – продолжал он просто, спокойно, видимо не в силах понимать всего того сложного значения, которое имели его слова для живых людей. – Ежели бы ты его полюбила тоже, то было бы очень хорошо… чтобы вы женились, – прибавил он несколько скорее, как бы обрадованный словами, которые он долго искал и нашел наконец. Княжна Марья слышала его слова, но они не имели для нее никакого другого значения, кроме того, что они доказывали то, как страшно далек он был теперь от всего живого.
– Что обо мне говорить! – сказала она спокойно и взглянула на Наташу. Наташа, чувствуя на себе ее взгляд, не смотрела на нее. Опять все молчали.
– Andre, ты хоч… – вдруг сказала княжна Марья содрогнувшимся голосом, – ты хочешь видеть Николушку? Он все время вспоминал о тебе.
Князь Андрей чуть заметно улыбнулся в первый раз, но княжна Марья, так знавшая его лицо, с ужасом поняла, что это была улыбка не радости, не нежности к сыну, но тихой, кроткой насмешки над тем, что княжна Марья употребляла, по ее мнению, последнее средство для приведения его в чувства.
– Да, я очень рад Николушке. Он здоров?

Когда привели к князю Андрею Николушку, испуганно смотревшего на отца, но не плакавшего, потому что никто не плакал, князь Андрей поцеловал его и, очевидно, не знал, что говорить с ним.
Когда Николушку уводили, княжна Марья подошла еще раз к брату, поцеловала его и, не в силах удерживаться более, заплакала.
Он пристально посмотрел на нее.
– Ты об Николушке? – сказал он.
Княжна Марья, плача, утвердительно нагнула голову.
– Мари, ты знаешь Еван… – но он вдруг замолчал.
– Что ты говоришь?
– Ничего. Не надо плакать здесь, – сказал он, тем же холодным взглядом глядя на нее.

Когда княжна Марья заплакала, он понял, что она плакала о том, что Николушка останется без отца. С большим усилием над собой он постарался вернуться назад в жизнь и перенесся на их точку зрения.
«Да, им это должно казаться жалко! – подумал он. – А как это просто!»
«Птицы небесные ни сеют, ни жнут, но отец ваш питает их», – сказал он сам себе и хотел то же сказать княжне. «Но нет, они поймут это по своему, они не поймут! Этого они не могут понимать, что все эти чувства, которыми они дорожат, все наши, все эти мысли, которые кажутся нам так важны, что они – не нужны. Мы не можем понимать друг друга». – И он замолчал.

Маленькому сыну князя Андрея было семь лет. Он едва умел читать, он ничего не знал. Он многое пережил после этого дня, приобретая знания, наблюдательность, опытность; но ежели бы он владел тогда всеми этими после приобретенными способностями, он не мог бы лучше, глубже понять все значение той сцены, которую он видел между отцом, княжной Марьей и Наташей, чем он ее понял теперь. Он все понял и, не плача, вышел из комнаты, молча подошел к Наташе, вышедшей за ним, застенчиво взглянул на нее задумчивыми прекрасными глазами; приподнятая румяная верхняя губа его дрогнула, он прислонился к ней головой и заплакал.
С этого дня он избегал Десаля, избегал ласкавшую его графиню и либо сидел один, либо робко подходил к княжне Марье и к Наташе, которую он, казалось, полюбил еще больше своей тетки, и тихо и застенчиво ласкался к ним.
Княжна Марья, выйдя от князя Андрея, поняла вполне все то, что сказало ей лицо Наташи. Она не говорила больше с Наташей о надежде на спасение его жизни. Она чередовалась с нею у его дивана и не плакала больше, но беспрестанно молилась, обращаясь душою к тому вечному, непостижимому, которого присутствие так ощутительно было теперь над умиравшим человеком.


Князь Андрей не только знал, что он умрет, но он чувствовал, что он умирает, что он уже умер наполовину. Он испытывал сознание отчужденности от всего земного и радостной и странной легкости бытия. Он, не торопясь и не тревожась, ожидал того, что предстояло ему. То грозное, вечное, неведомое и далекое, присутствие которого он не переставал ощущать в продолжение всей своей жизни, теперь для него было близкое и – по той странной легкости бытия, которую он испытывал, – почти понятное и ощущаемое.
Прежде он боялся конца. Он два раза испытал это страшное мучительное чувство страха смерти, конца, и теперь уже не понимал его.
Первый раз он испытал это чувство тогда, когда граната волчком вертелась перед ним и он смотрел на жнивье, на кусты, на небо и знал, что перед ним была смерть. Когда он очнулся после раны и в душе его, мгновенно, как бы освобожденный от удерживавшего его гнета жизни, распустился этот цветок любви, вечной, свободной, не зависящей от этой жизни, он уже не боялся смерти и не думал о ней.
Чем больше он, в те часы страдальческого уединения и полубреда, которые он провел после своей раны, вдумывался в новое, открытое ему начало вечной любви, тем более он, сам не чувствуя того, отрекался от земной жизни. Всё, всех любить, всегда жертвовать собой для любви, значило никого не любить, значило не жить этою земною жизнию. И чем больше он проникался этим началом любви, тем больше он отрекался от жизни и тем совершеннее уничтожал ту страшную преграду, которая без любви стоит между жизнью и смертью. Когда он, это первое время, вспоминал о том, что ему надо было умереть, он говорил себе: ну что ж, тем лучше.
Но после той ночи в Мытищах, когда в полубреду перед ним явилась та, которую он желал, и когда он, прижав к своим губам ее руку, заплакал тихими, радостными слезами, любовь к одной женщине незаметно закралась в его сердце и опять привязала его к жизни. И радостные и тревожные мысли стали приходить ему. Вспоминая ту минуту на перевязочном пункте, когда он увидал Курагина, он теперь не мог возвратиться к тому чувству: его мучил вопрос о том, жив ли он? И он не смел спросить этого.

Болезнь его шла своим физическим порядком, но то, что Наташа называла: это сделалось с ним, случилось с ним два дня перед приездом княжны Марьи. Это была та последняя нравственная борьба между жизнью и смертью, в которой смерть одержала победу. Это было неожиданное сознание того, что он еще дорожил жизнью, представлявшейся ему в любви к Наташе, и последний, покоренный припадок ужаса перед неведомым.
Это было вечером. Он был, как обыкновенно после обеда, в легком лихорадочном состоянии, и мысли его были чрезвычайно ясны. Соня сидела у стола. Он задремал. Вдруг ощущение счастья охватило его.
«А, это она вошла!» – подумал он.
Действительно, на месте Сони сидела только что неслышными шагами вошедшая Наташа.
С тех пор как она стала ходить за ним, он всегда испытывал это физическое ощущение ее близости. Она сидела на кресле, боком к нему, заслоняя собой от него свет свечи, и вязала чулок. (Она выучилась вязать чулки с тех пор, как раз князь Андрей сказал ей, что никто так не умеет ходить за больными, как старые няни, которые вяжут чулки, и что в вязании чулка есть что то успокоительное.) Тонкие пальцы ее быстро перебирали изредка сталкивающиеся спицы, и задумчивый профиль ее опущенного лица был ясно виден ему. Она сделала движенье – клубок скатился с ее колен. Она вздрогнула, оглянулась на него и, заслоняя свечу рукой, осторожным, гибким и точным движением изогнулась, подняла клубок и села в прежнее положение.
Он смотрел на нее, не шевелясь, и видел, что ей нужно было после своего движения вздохнуть во всю грудь, но она не решалась этого сделать и осторожно переводила дыханье.
В Троицкой лавре они говорили о прошедшем, и он сказал ей, что, ежели бы он был жив, он бы благодарил вечно бога за свою рану, которая свела его опять с нею; но с тех пор они никогда не говорили о будущем.
«Могло или не могло это быть? – думал он теперь, глядя на нее и прислушиваясь к легкому стальному звуку спиц. – Неужели только затем так странно свела меня с нею судьба, чтобы мне умереть?.. Неужели мне открылась истина жизни только для того, чтобы я жил во лжи? Я люблю ее больше всего в мире. Но что же делать мне, ежели я люблю ее?» – сказал он, и он вдруг невольно застонал, по привычке, которую он приобрел во время своих страданий.
Услыхав этот звук, Наташа положила чулок, перегнулась ближе к нему и вдруг, заметив его светящиеся глаза, подошла к нему легким шагом и нагнулась.
– Вы не спите?
– Нет, я давно смотрю на вас; я почувствовал, когда вы вошли. Никто, как вы, но дает мне той мягкой тишины… того света. Мне так и хочется плакать от радости.
Наташа ближе придвинулась к нему. Лицо ее сияло восторженною радостью.
– Наташа, я слишком люблю вас. Больше всего на свете.
– А я? – Она отвернулась на мгновение. – Отчего же слишком? – сказала она.
– Отчего слишком?.. Ну, как вы думаете, как вы чувствуете по душе, по всей душе, буду я жив? Как вам кажется?
– Я уверена, я уверена! – почти вскрикнула Наташа, страстным движением взяв его за обе руки.
Он помолчал.
– Как бы хорошо! – И, взяв ее руку, он поцеловал ее.
Наташа была счастлива и взволнована; и тотчас же она вспомнила, что этого нельзя, что ему нужно спокойствие.
– Однако вы не спали, – сказала она, подавляя свою радость. – Постарайтесь заснуть… пожалуйста.
Он выпустил, пожав ее, ее руку, она перешла к свече и опять села в прежнее положение. Два раза она оглянулась на него, глаза его светились ей навстречу. Она задала себе урок на чулке и сказала себе, что до тех пор она не оглянется, пока не кончит его.
Действительно, скоро после этого он закрыл глаза и заснул. Он спал недолго и вдруг в холодном поту тревожно проснулся.
Засыпая, он думал все о том же, о чем он думал все ото время, – о жизни и смерти. И больше о смерти. Он чувствовал себя ближе к ней.
«Любовь? Что такое любовь? – думал он. – Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. Все есть, все существует только потому, что я люблю. Все связано одною ею. Любовь есть бог, и умереть – значит мне, частице любви, вернуться к общему и вечному источнику». Мысли эти показались ему утешительны. Но это были только мысли. Чего то недоставало в них, что то было односторонне личное, умственное – не было очевидности. И было то же беспокойство и неясность. Он заснул.
Он видел во сне, что он лежит в той же комнате, в которой он лежал в действительности, но что он не ранен, а здоров. Много разных лиц, ничтожных, равнодушных, являются перед князем Андреем. Он говорит с ними, спорит о чем то ненужном. Они сбираются ехать куда то. Князь Андрей смутно припоминает, что все это ничтожно и что у него есть другие, важнейшие заботы, но продолжает говорить, удивляя их, какие то пустые, остроумные слова. Понемногу, незаметно все эти лица начинают исчезать, и все заменяется одним вопросом о затворенной двери. Он встает и идет к двери, чтобы задвинуть задвижку и запереть ее. Оттого, что он успеет или не успеет запереть ее, зависит все. Он идет, спешит, ноги его не двигаются, и он знает, что не успеет запереть дверь, но все таки болезненно напрягает все свои силы. И мучительный страх охватывает его. И этот страх есть страх смерти: за дверью стоит оно. Но в то же время как он бессильно неловко подползает к двери, это что то ужасное, с другой стороны уже, надавливая, ломится в нее. Что то не человеческое – смерть – ломится в дверь, и надо удержать ее. Он ухватывается за дверь, напрягает последние усилия – запереть уже нельзя – хоть удержать ее; но силы его слабы, неловки, и, надавливаемая ужасным, дверь отворяется и опять затворяется.
Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер.
Но в то же мгновение, как он умер, князь Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновение, как он умер, он, сделав над собою усилие, проснулся.
«Да, это была смерть. Я умер – я проснулся. Да, смерть – пробуждение!» – вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором. Он почувствовал как бы освобождение прежде связанной в нем силы и ту странную легкость, которая с тех пор не оставляла его.
Когда он, очнувшись в холодном поту, зашевелился на диване, Наташа подошла к нему и спросила, что с ним. Он не ответил ей и, не понимая ее, посмотрел на нее странным взглядом.
Это то было то, что случилось с ним за два дня до приезда княжны Марьи. С этого же дня, как говорил доктор, изнурительная лихорадка приняла дурной характер, но Наташа не интересовалась тем, что говорил доктор: она видела эти страшные, более для нее несомненные, нравственные признаки.
С этого дня началось для князя Андрея вместе с пробуждением от сна – пробуждение от жизни. И относительно продолжительности жизни оно не казалось ему более медленно, чем пробуждение от сна относительно продолжительности сновидения.

Ничего не было страшного и резкого в этом, относительно медленном, пробуждении.
Последние дни и часы его прошли обыкновенно и просто. И княжна Марья и Наташа, не отходившие от него, чувствовали это. Они не плакали, не содрогались и последнее время, сами чувствуя это, ходили уже не за ним (его уже не было, он ушел от них), а за самым близким воспоминанием о нем – за его телом. Чувства обеих были так сильны, что на них не действовала внешняя, страшная сторона смерти, и они не находили нужным растравлять свое горе. Они не плакали ни при нем, ни без него, но и никогда не говорили про него между собой. Они чувствовали, что не могли выразить словами того, что они понимали.
Они обе видели, как он глубже и глубже, медленно и спокойно, опускался от них куда то туда, и обе знали, что это так должно быть и что это хорошо.
Его исповедовали, причастили; все приходили к нему прощаться. Когда ему привели сына, он приложил к нему свои губы и отвернулся, не потому, чтобы ему было тяжело или жалко (княжна Марья и Наташа понимали это), но только потому, что он полагал, что это все, что от него требовали; но когда ему сказали, чтобы он благословил его, он исполнил требуемое и оглянулся, как будто спрашивая, не нужно ли еще что нибудь сделать.
Когда происходили последние содрогания тела, оставляемого духом, княжна Марья и Наташа были тут.
– Кончилось?! – сказала княжна Марья, после того как тело его уже несколько минут неподвижно, холодея, лежало перед ними. Наташа подошла, взглянула в мертвые глаза и поспешила закрыть их. Она закрыла их и не поцеловала их, а приложилась к тому, что было ближайшим воспоминанием о нем.
«Куда он ушел? Где он теперь?..»

Когда одетое, обмытое тело лежало в гробу на столе, все подходили к нему прощаться, и все плакали.
Николушка плакал от страдальческого недоумения, разрывавшего его сердце. Графиня и Соня плакали от жалости к Наташе и о том, что его нет больше. Старый граф плакал о том, что скоро, он чувствовал, и ему предстояло сделать тот же страшный шаг.
Наташа и княжна Марья плакали тоже теперь, но они плакали не от своего личного горя; они плакали от благоговейного умиления, охватившего их души перед сознанием простого и торжественного таинства смерти, совершившегося перед ними.



Для человеческого ума недоступна совокупность причин явлений. Но потребность отыскивать причины вложена в душу человека. И человеческий ум, не вникнувши в бесчисленность и сложность условий явлений, из которых каждое отдельно может представляться причиною, хватается за первое, самое понятное сближение и говорит: вот причина. В исторических событиях (где предметом наблюдения суть действия людей) самым первобытным сближением представляется воля богов, потом воля тех людей, которые стоят на самом видном историческом месте, – исторических героев. Но стоит только вникнуть в сущность каждого исторического события, то есть в деятельность всей массы людей, участвовавших в событии, чтобы убедиться, что воля исторического героя не только не руководит действиями масс, но сама постоянно руководима. Казалось бы, все равно понимать значение исторического события так или иначе. Но между человеком, который говорит, что народы Запада пошли на Восток, потому что Наполеон захотел этого, и человеком, который говорит, что это совершилось, потому что должно было совершиться, существует то же различие, которое существовало между людьми, утверждавшими, что земля стоит твердо и планеты движутся вокруг нее, и теми, которые говорили, что они не знают, на чем держится земля, но знают, что есть законы, управляющие движением и ее, и других планет. Причин исторического события – нет и не может быть, кроме единственной причины всех причин. Но есть законы, управляющие событиями, отчасти неизвестные, отчасти нащупываемые нами. Открытие этих законов возможно только тогда, когда мы вполне отрешимся от отыскиванья причин в воле одного человека, точно так же, как открытие законов движения планет стало возможно только тогда, когда люди отрешились от представления утвержденности земли.

После Бородинского сражения, занятия неприятелем Москвы и сожжения ее, важнейшим эпизодом войны 1812 года историки признают движение русской армии с Рязанской на Калужскую дорогу и к Тарутинскому лагерю – так называемый фланговый марш за Красной Пахрой. Историки приписывают славу этого гениального подвига различным лицам и спорят о том, кому, собственно, она принадлежит. Даже иностранные, даже французские историки признают гениальность русских полководцев, говоря об этом фланговом марше. Но почему военные писатели, а за ними и все, полагают, что этот фланговый марш есть весьма глубокомысленное изобретение какого нибудь одного лица, спасшее Россию и погубившее Наполеона, – весьма трудно понять. Во первых, трудно понять, в чем состоит глубокомыслие и гениальность этого движения; ибо для того, чтобы догадаться, что самое лучшее положение армии (когда ее не атакуют) находиться там, где больше продовольствия, – не нужно большого умственного напряжения. И каждый, даже глупый тринадцатилетний мальчик, без труда мог догадаться, что в 1812 году самое выгодное положение армии, после отступления от Москвы, было на Калужской дороге. Итак, нельзя понять, во первых, какими умозаключениями доходят историки до того, чтобы видеть что то глубокомысленное в этом маневре. Во вторых, еще труднее понять, в чем именно историки видят спасительность этого маневра для русских и пагубность его для французов; ибо фланговый марш этот, при других, предшествующих, сопутствовавших и последовавших обстоятельствах, мог быть пагубным для русского и спасительным для французского войска. Если с того времени, как совершилось это движение, положение русского войска стало улучшаться, то из этого никак не следует, чтобы это движение было тому причиною.
Этот фланговый марш не только не мог бы принести какие нибудь выгоды, но мог бы погубить русскую армию, ежели бы при том не было совпадения других условий. Что бы было, если бы не сгорела Москва? Если бы Мюрат не потерял из виду русских? Если бы Наполеон не находился в бездействии? Если бы под Красной Пахрой русская армия, по совету Бенигсена и Барклая, дала бы сражение? Что бы было, если бы французы атаковали русских, когда они шли за Пахрой? Что бы было, если бы впоследствии Наполеон, подойдя к Тарутину, атаковал бы русских хотя бы с одной десятой долей той энергии, с которой он атаковал в Смоленске? Что бы было, если бы французы пошли на Петербург?.. При всех этих предположениях спасительность флангового марша могла перейти в пагубность.
В третьих, и самое непонятное, состоит в том, что люди, изучающие историю, умышленно не хотят видеть того, что фланговый марш нельзя приписывать никакому одному человеку, что никто никогда его не предвидел, что маневр этот, точно так же как и отступление в Филях, в настоящем никогда никому не представлялся в его цельности, а шаг за шагом, событие за событием, мгновение за мгновением вытекал из бесчисленного количества самых разнообразных условий, и только тогда представился во всей своей цельности, когда он совершился и стал прошедшим.
На совете в Филях у русского начальства преобладающею мыслью было само собой разумевшееся отступление по прямому направлению назад, то есть по Нижегородской дороге. Доказательствами тому служит то, что большинство голосов на совете было подано в этом смысле, и, главное, известный разговор после совета главнокомандующего с Ланским, заведовавшим провиантскою частью. Ланской донес главнокомандующему, что продовольствие для армии собрано преимущественно по Оке, в Тульской и Калужской губерниях и что в случае отступления на Нижний запасы провианта будут отделены от армии большою рекою Окой, через которую перевоз в первозимье бывает невозможен. Это был первый признак необходимости уклонения от прежде представлявшегося самым естественным прямого направления на Нижний. Армия подержалась южнее, по Рязанской дороге, и ближе к запасам. Впоследствии бездействие французов, потерявших даже из виду русскую армию, заботы о защите Тульского завода и, главное, выгоды приближения к своим запасам заставили армию отклониться еще южнее, на Тульскую дорогу. Перейдя отчаянным движением за Пахрой на Тульскую дорогу, военачальники русской армии думали оставаться у Подольска, и не было мысли о Тарутинской позиции; но бесчисленное количество обстоятельств и появление опять французских войск, прежде потерявших из виду русских, и проекты сражения, и, главное, обилие провианта в Калуге заставили нашу армию еще более отклониться к югу и перейти в середину путей своего продовольствия, с Тульской на Калужскую дорогу, к Тарутину. Точно так же, как нельзя отвечать на тот вопрос, когда оставлена была Москва, нельзя отвечать и на то, когда именно и кем решено было перейти к Тарутину. Только тогда, когда войска пришли уже к Тарутину вследствие бесчисленных дифференциальных сил, тогда только стали люди уверять себя, что они этого хотели и давно предвидели.


Знаменитый фланговый марш состоял только в том, что русское войско, отступая все прямо назад по обратному направлению наступления, после того как наступление французов прекратилось, отклонилось от принятого сначала прямого направления и, не видя за собой преследования, естественно подалось в ту сторону, куда его влекло обилие продовольствия.
Если бы представить себе не гениальных полководцев во главе русской армии, но просто одну армию без начальников, то и эта армия не могла бы сделать ничего другого, кроме обратного движения к Москве, описывая дугу с той стороны, с которой было больше продовольствия и край был обильнее.
Передвижение это с Нижегородской на Рязанскую, Тульскую и Калужскую дороги было до такой степени естественно, что в этом самом направлении отбегали мародеры русской армии и что в этом самом направлении требовалось из Петербурга, чтобы Кутузов перевел свою армию. В Тарутине Кутузов получил почти выговор от государя за то, что он отвел армию на Рязанскую дорогу, и ему указывалось то самое положение против Калуги, в котором он уже находился в то время, как получил письмо государя.
Откатывавшийся по направлению толчка, данного ему во время всей кампании и в Бородинском сражении, шар русского войска, при уничтожении силы толчка и не получая новых толчков, принял то положение, которое было ему естественно.
Заслуга Кутузова не состояла в каком нибудь гениальном, как это называют, стратегическом маневре, а в том, что он один понимал значение совершавшегося события. Он один понимал уже тогда значение бездействия французской армии, он один продолжал утверждать, что Бородинское сражение была победа; он один – тот, который, казалось бы, по своему положению главнокомандующего, должен был быть вызываем к наступлению, – он один все силы свои употреблял на то, чтобы удержать русскую армию от бесполезных сражений.
Подбитый зверь под Бородиным лежал там где то, где его оставил отбежавший охотник; но жив ли, силен ли он был, или он только притаился, охотник не знал этого. Вдруг послышался стон этого зверя.
Стон этого раненого зверя, французской армии, обличивший ее погибель, была присылка Лористона в лагерь Кутузова с просьбой о мире.
Наполеон с своей уверенностью в том, что не то хорошо, что хорошо, а то хорошо, что ему пришло в голову, написал Кутузову слова, первые пришедшие ему в голову и не имеющие никакого смысла. Он писал:

«Monsieur le prince Koutouzov, – писал он, – j'envoie pres de vous un de mes aides de camps generaux pour vous entretenir de plusieurs objets interessants. Je desire que Votre Altesse ajoute foi a ce qu'il lui dira, surtout lorsqu'il exprimera les sentiments d'estime et de particuliere consideration que j'ai depuis longtemps pour sa personne… Cette lettre n'etant a autre fin, je prie Dieu, Monsieur le prince Koutouzov, qu'il vous ait en sa sainte et digne garde,
Moscou, le 3 Octobre, 1812. Signe:
Napoleon».
[Князь Кутузов, посылаю к вам одного из моих генерал адъютантов для переговоров с вами о многих важных предметах. Прошу Вашу Светлость верить всему, что он вам скажет, особенно когда, станет выражать вам чувствования уважения и особенного почтения, питаемые мною к вам с давнего времени. Засим молю бога о сохранении вас под своим священным кровом.
Москва, 3 октября, 1812.
Наполеон. ]

«Je serais maudit par la posterite si l'on me regardait comme le premier moteur d'un accommodement quelconque. Tel est l'esprit actuel de ma nation», [Я бы был проклят, если бы на меня смотрели как на первого зачинщика какой бы то ни было сделки; такова воля нашего народа. ] – отвечал Кутузов и продолжал употреблять все свои силы на то, чтобы удерживать войска от наступления.
В месяц грабежа французского войска в Москве и спокойной стоянки русского войска под Тарутиным совершилось изменение в отношении силы обоих войск (духа и численности), вследствие которого преимущество силы оказалось на стороне русских. Несмотря на то, что положение французского войска и его численность были неизвестны русским, как скоро изменилось отношение, необходимость наступления тотчас же выразилась в бесчисленном количестве признаков. Признаками этими были: и присылка Лористона, и изобилие провианта в Тарутине, и сведения, приходившие со всех сторон о бездействии и беспорядке французов, и комплектование наших полков рекрутами, и хорошая погода, и продолжительный отдых русских солдат, и обыкновенно возникающее в войсках вследствие отдыха нетерпение исполнять то дело, для которого все собраны, и любопытство о том, что делалось во французской армии, так давно потерянной из виду, и смелость, с которою теперь шныряли русские аванпосты около стоявших в Тарутине французов, и известия о легких победах над французами мужиков и партизанов, и зависть, возбуждаемая этим, и чувство мести, лежавшее в душе каждого человека до тех пор, пока французы были в Москве, и (главное) неясное, но возникшее в душе каждого солдата сознание того, что отношение силы изменилось теперь и преимущество находится на нашей стороне. Существенное отношение сил изменилось, и наступление стало необходимым. И тотчас же, так же верно, как начинают бить и играть в часах куранты, когда стрелка совершила полный круг, в высших сферах, соответственно существенному изменению сил, отразилось усиленное движение, шипение и игра курантов.


Русская армия управлялась Кутузовым с его штабом и государем из Петербурга. В Петербурге, еще до получения известия об оставлении Москвы, был составлен подробный план всей войны и прислан Кутузову для руководства. Несмотря на то, что план этот был составлен в предположении того, что Москва еще в наших руках, план этот был одобрен штабом и принят к исполнению. Кутузов писал только, что дальние диверсии всегда трудно исполнимы. И для разрешения встречавшихся трудностей присылались новые наставления и лица, долженствовавшие следить за его действиями и доносить о них.
Кроме того, теперь в русской армии преобразовался весь штаб. Замещались места убитого Багратиона и обиженного, удалившегося Барклая. Весьма серьезно обдумывали, что будет лучше: А. поместить на место Б., а Б. на место Д., или, напротив, Д. на место А. и т. д., как будто что нибудь, кроме удовольствия А. и Б., могло зависеть от этого.
В штабе армии, по случаю враждебности Кутузова с своим начальником штаба, Бенигсеном, и присутствия доверенных лиц государя и этих перемещений, шла более, чем обыкновенно, сложная игра партий: А. подкапывался под Б., Д. под С. и т. д., во всех возможных перемещениях и сочетаниях. При всех этих подкапываниях предметом интриг большей частью было то военное дело, которым думали руководить все эти люди; но это военное дело шло независимо от них, именно так, как оно должно было идти, то есть никогда не совпадая с тем, что придумывали люди, а вытекая из сущности отношения масс. Все эти придумыванья, скрещиваясь, перепутываясь, представляли в высших сферах только верное отражение того, что должно было совершиться.
«Князь Михаил Иларионович! – писал государь от 2 го октября в письме, полученном после Тарутинского сражения. – С 2 го сентября Москва в руках неприятельских. Последние ваши рапорты от 20 го; и в течение всего сего времени не только что ничего не предпринято для действия противу неприятеля и освобождения первопрестольной столицы, но даже, по последним рапортам вашим, вы еще отступили назад. Серпухов уже занят отрядом неприятельским, и Тула, с знаменитым и столь для армии необходимым своим заводом, в опасности. По рапортам от генерала Винцингероде вижу я, что неприятельский 10000 й корпус подвигается по Петербургской дороге. Другой, в нескольких тысячах, также подается к Дмитрову. Третий подвинулся вперед по Владимирской дороге. Четвертый, довольно значительный, стоит между Рузою и Можайском. Наполеон же сам по 25 е число находился в Москве. По всем сим сведениям, когда неприятель сильными отрядами раздробил свои силы, когда Наполеон еще в Москве сам, с своею гвардией, возможно ли, чтобы силы неприятельские, находящиеся перед вами, были значительны и не позволяли вам действовать наступательно? С вероятностию, напротив того, должно полагать, что он вас преследует отрядами или, по крайней мере, корпусом, гораздо слабее армии, вам вверенной. Казалось, что, пользуясь сими обстоятельствами, могли бы вы с выгодою атаковать неприятеля слабее вас и истребить оного или, по меньшей мере, заставя его отступить, сохранить в наших руках знатную часть губерний, ныне неприятелем занимаемых, и тем самым отвратить опасность от Тулы и прочих внутренних наших городов. На вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительный корпус на Петербург для угрожания сей столице, в которой не могло остаться много войска, ибо с вверенною вам армиею, действуя с решительностию и деятельностию, вы имеете все средства отвратить сие новое несчастие. Вспомните, что вы еще обязаны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы. Вы имели опыты моей готовности вас награждать. Сия готовность не ослабнет во мне, но я и Россия вправе ожидать с вашей стороны всего усердия, твердости и успехов, которые ум ваш, воинские таланты ваши и храбрость войск, вами предводительствуемых, нам предвещают».
Но в то время как письмо это, доказывающее то, что существенное отношение сил уже отражалось и в Петербурге, было в дороге, Кутузов не мог уже удержать командуемую им армию от наступления, и сражение уже было дано.
2 го октября казак Шаповалов, находясь в разъезде, убил из ружья одного и подстрелил другого зайца. Гоняясь за подстреленным зайцем, Шаповалов забрел далеко в лес и наткнулся на левый фланг армии Мюрата, стоящий без всяких предосторожностей. Казак, смеясь, рассказал товарищам, как он чуть не попался французам. Хорунжий, услыхав этот рассказ, сообщил его командиру.
Казака призвали, расспросили; казачьи командиры хотели воспользоваться этим случаем, чтобы отбить лошадей, но один из начальников, знакомый с высшими чинами армии, сообщил этот факт штабному генералу. В последнее время в штабе армии положение было в высшей степени натянутое. Ермолов, за несколько дней перед этим, придя к Бенигсену, умолял его употребить свое влияние на главнокомандующего, для того чтобы сделано было наступление.
– Ежели бы я не знал вас, я подумал бы, что вы не хотите того, о чем вы просите. Стоит мне посоветовать одно, чтобы светлейший наверное сделал противоположное, – отвечал Бенигсен.
Известие казаков, подтвержденное посланными разъездами, доказало окончательную зрелость события. Натянутая струна соскочила, и зашипели часы, и заиграли куранты. Несмотря на всю свою мнимую власть, на свой ум, опытность, знание людей, Кутузов, приняв во внимание записку Бенигсена, посылавшего лично донесения государю, выражаемое всеми генералами одно и то же желание, предполагаемое им желание государя и сведение казаков, уже не мог удержать неизбежного движения и отдал приказание на то, что он считал бесполезным и вредным, – благословил совершившийся факт.


Записка, поданная Бенигсеном о необходимости наступления, и сведения казаков о незакрытом левом фланге французов были только последние признаки необходимости отдать приказание о наступлении, и наступление было назначено на 5 е октября.
4 го октября утром Кутузов подписал диспозицию. Толь прочел ее Ермолову, предлагая ему заняться дальнейшими распоряжениями.
– Хорошо, хорошо, мне теперь некогда, – сказал Ермолов и вышел из избы. Диспозиция, составленная Толем, была очень хорошая. Так же, как и в аустерлицкой диспозиции, было написано, хотя и не по немецки:
«Die erste Colonne marschiert [Первая колонна идет (нем.) ] туда то и туда то, die zweite Colonne marschiert [вторая колонна идет (нем.) ] туда то и туда то» и т. д. И все эти колонны на бумаге приходили в назначенное время в свое место и уничтожали неприятеля. Все было, как и во всех диспозициях, прекрасно придумано, и, как и по всем диспозициям, ни одна колонна не пришла в свое время и на свое место.
Когда диспозиция была готова в должном количестве экземпляров, был призван офицер и послан к Ермолову, чтобы передать ему бумаги для исполнения. Молодой кавалергардский офицер, ординарец Кутузова, довольный важностью данного ему поручения, отправился на квартиру Ермолова.
– Уехали, – отвечал денщик Ермолова. Кавалергардский офицер пошел к генералу, у которого часто бывал Ермолов.
– Нет, и генерала нет.
Кавалергардский офицер, сев верхом, поехал к другому.
– Нет, уехали.
«Как бы мне не отвечать за промедление! Вот досада!» – думал офицер. Он объездил весь лагерь. Кто говорил, что видели, как Ермолов проехал с другими генералами куда то, кто говорил, что он, верно, опять дома. Офицер, не обедая, искал до шести часов вечера. Нигде Ермолова не было и никто не знал, где он был. Офицер наскоро перекусил у товарища и поехал опять в авангард к Милорадовичу. Милорадовича не было тоже дома, но тут ему сказали, что Милорадович на балу у генерала Кикина, что, должно быть, и Ермолов там.
– Да где же это?
– А вон, в Ечкине, – сказал казачий офицер, указывая на далекий помещичий дом.
– Да как же там, за цепью?
– Выслали два полка наших в цепь, там нынче такой кутеж идет, беда! Две музыки, три хора песенников.
Офицер поехал за цепь к Ечкину. Издалека еще, подъезжая к дому, он услыхал дружные, веселые звуки плясовой солдатской песни.
«Во олузя а ах… во олузях!..» – с присвистом и с торбаном слышалось ему, изредка заглушаемое криком голосов. Офицеру и весело стало на душе от этих звуков, но вместе с тем и страшно за то, что он виноват, так долго не передав важного, порученного ему приказания. Был уже девятый час. Он слез с лошади и вошел на крыльцо и в переднюю большого, сохранившегося в целости помещичьего дома, находившегося между русских и французов. В буфетной и в передней суетились лакеи с винами и яствами. Под окнами стояли песенники. Офицера ввели в дверь, и он увидал вдруг всех вместе важнейших генералов армии, в том числе и большую, заметную фигуру Ермолова. Все генералы были в расстегнутых сюртуках, с красными, оживленными лицами и громко смеялись, стоя полукругом. В середине залы красивый невысокий генерал с красным лицом бойко и ловко выделывал трепака.
– Ха, ха, ха! Ай да Николай Иванович! ха, ха, ха!..
Офицер чувствовал, что, входя в эту минуту с важным приказанием, он делается вдвойне виноват, и он хотел подождать; но один из генералов увидал его и, узнав, зачем он, сказал Ермолову. Ермолов с нахмуренным лицом вышел к офицеру и, выслушав, взял от него бумагу, ничего не сказав ему.
– Ты думаешь, это нечаянно он уехал? – сказал в этот вечер штабный товарищ кавалергардскому офицеру про Ермолова. – Это штуки, это все нарочно. Коновницына подкатить. Посмотри, завтра каша какая будет!


На другой день, рано утром, дряхлый Кутузов встал, помолился богу, оделся и с неприятным сознанием того, что он должен руководить сражением, которого он не одобрял, сел в коляску и выехал из Леташевки, в пяти верстах позади Тарутина, к тому месту, где должны были быть собраны наступающие колонны. Кутузов ехал, засыпая и просыпаясь и прислушиваясь, нет ли справа выстрелов, не начиналось ли дело? Но все еще было тихо. Только начинался рассвет сырого и пасмурного осеннего дня. Подъезжая к Тарутину, Кутузов заметил кавалеристов, ведших на водопой лошадей через дорогу, по которой ехала коляска. Кутузов присмотрелся к ним, остановил коляску и спросил, какого полка? Кавалеристы были из той колонны, которая должна была быть уже далеко впереди в засаде. «Ошибка, может быть», – подумал старый главнокомандующий. Но, проехав еще дальше, Кутузов увидал пехотные полки, ружья в козлах, солдат за кашей и с дровами, в подштанниках. Позвали офицера. Офицер доложил, что никакого приказания о выступлении не было.
– Как не бы… – начал Кутузов, но тотчас же замолчал и приказал позвать к себе старшего офицера. Вылезши из коляски, опустив голову и тяжело дыша, молча ожидая, ходил он взад и вперед. Когда явился потребованный офицер генерального штаба Эйхен, Кутузов побагровел не оттого, что этот офицер был виною ошибки, но оттого, что он был достойный предмет для выражения гнева. И, трясясь, задыхаясь, старый человек, придя в то состояние бешенства, в которое он в состоянии был приходить, когда валялся по земле от гнева, он напустился на Эйхена, угрожая руками, крича и ругаясь площадными словами. Другой подвернувшийся, капитан Брозин, ни в чем не виноватый, потерпел ту же участь.
– Это что за каналья еще? Расстрелять мерзавцев! – хрипло кричал он, махая руками и шатаясь. Он испытывал физическое страдание. Он, главнокомандующий, светлейший, которого все уверяют, что никто никогда не имел в России такой власти, как он, он поставлен в это положение – поднят на смех перед всей армией. «Напрасно так хлопотал молиться об нынешнем дне, напрасно не спал ночь и все обдумывал! – думал он о самом себе. – Когда был мальчишкой офицером, никто бы не смел так надсмеяться надо мной… А теперь!» Он испытывал физическое страдание, как от телесного наказания, и не мог не выражать его гневными и страдальческими криками; но скоро силы его ослабели, и он, оглядываясь, чувствуя, что он много наговорил нехорошего, сел в коляску и молча уехал назад.
Излившийся гнев уже не возвращался более, и Кутузов, слабо мигая глазами, выслушивал оправдания и слова защиты (Ермолов сам не являлся к нему до другого дня) и настояния Бенигсена, Коновницына и Толя о том, чтобы то же неудавшееся движение сделать на другой день. И Кутузов должен был опять согласиться.


На другой день войска с вечера собрались в назначенных местах и ночью выступили. Была осенняя ночь с черно лиловатыми тучами, но без дождя. Земля была влажна, но грязи не было, и войска шли без шума, только слабо слышно было изредка бренчанье артиллерии. Запретили разговаривать громко, курить трубки, высекать огонь; лошадей удерживали от ржания. Таинственность предприятия увеличивала его привлекательность. Люди шли весело. Некоторые колонны остановились, поставили ружья в козлы и улеглись на холодной земле, полагая, что они пришли туда, куда надо было; некоторые (большинство) колонны шли целую ночь и, очевидно, зашли не туда, куда им надо было.
Граф Орлов Денисов с казаками (самый незначительный отряд из всех других) один попал на свое место и в свое время. Отряд этот остановился у крайней опушки леса, на тропинке из деревни Стромиловой в Дмитровское.
Перед зарею задремавшего графа Орлова разбудили. Привели перебежчика из французского лагеря. Это был польский унтер офицер корпуса Понятовского. Унтер офицер этот по польски объяснил, что он перебежал потому, что его обидели по службе, что ему давно бы пора быть офицером, что он храбрее всех и потому бросил их и хочет их наказать. Он говорил, что Мюрат ночует в версте от них и что, ежели ему дадут сто человек конвою, он живьем возьмет его. Граф Орлов Денисов посоветовался с своими товарищами. Предложение было слишком лестно, чтобы отказаться. Все вызывались ехать, все советовали попытаться. После многих споров и соображений генерал майор Греков с двумя казачьими полками решился ехать с унтер офицером.
– Ну помни же, – сказал граф Орлов Денисов унтер офицеру, отпуская его, – в случае ты соврал, я тебя велю повесить, как собаку, а правда – сто червонцев.
Унтер офицер с решительным видом не отвечал на эти слова, сел верхом и поехал с быстро собравшимся Грековым. Они скрылись в лесу. Граф Орлов, пожимаясь от свежести начинавшего брезжить утра, взволнованный тем, что им затеяно на свою ответственность, проводив Грекова, вышел из леса и стал оглядывать неприятельский лагерь, видневшийся теперь обманчиво в свете начинавшегося утра и догоравших костров. Справа от графа Орлова Денисова, по открытому склону, должны были показаться наши колонны. Граф Орлов глядел туда; но несмотря на то, что издалека они были бы заметны, колонн этих не было видно. Во французском лагере, как показалось графу Орлову Денисову, и в особенности по словам его очень зоркого адъютанта, начинали шевелиться.
– Ах, право, поздно, – сказал граф Орлов, поглядев на лагерь. Ему вдруг, как это часто бывает, после того как человека, которому мы поверим, нет больше перед глазами, ему вдруг совершенно ясно и очевидно стало, что унтер офицер этот обманщик, что он наврал и только испортит все дело атаки отсутствием этих двух полков, которых он заведет бог знает куда. Можно ли из такой массы войск выхватить главнокомандующего?
– Право, он врет, этот шельма, – сказал граф.
– Можно воротить, – сказал один из свиты, который почувствовал так же, как и граф Орлов Денисов, недоверие к предприятию, когда посмотрел на лагерь.
– А? Право?.. как вы думаете, или оставить? Или нет?
– Прикажете воротить?
– Воротить, воротить! – вдруг решительно сказал граф Орлов, глядя на часы, – поздно будет, совсем светло.
И адъютант поскакал лесом за Грековым. Когда Греков вернулся, граф Орлов Денисов, взволнованный и этой отмененной попыткой, и тщетным ожиданием пехотных колонн, которые все не показывались, и близостью неприятеля (все люди его отряда испытывали то же), решил наступать.
Шепотом прокомандовал он: «Садись!» Распределились, перекрестились…
– С богом!
«Урааааа!» – зашумело по лесу, и, одна сотня за другой, как из мешка высыпаясь, полетели весело казаки с своими дротиками наперевес, через ручей к лагерю.
Один отчаянный, испуганный крик первого увидавшего казаков француза – и все, что было в лагере, неодетое, спросонков бросило пушки, ружья, лошадей и побежало куда попало.
Ежели бы казаки преследовали французов, не обращая внимания на то, что было позади и вокруг них, они взяли бы и Мюрата, и все, что тут было. Начальники и хотели этого. Но нельзя было сдвинуть с места казаков, когда они добрались до добычи и пленных. Команды никто не слушал. Взято было тут же тысяча пятьсот человек пленных, тридцать восемь орудий, знамена и, что важнее всего для казаков, лошади, седла, одеяла и различные предметы. Со всем этим надо было обойтись, прибрать к рукам пленных, пушки, поделить добычу, покричать, даже подраться между собой: всем этим занялись казаки.
Французы, не преследуемые более, стали понемногу опоминаться, собрались командами и принялись стрелять. Орлов Денисов ожидал все колонны и не наступал дальше.
Между тем по диспозиции: «die erste Colonne marschiert» [первая колонна идет (нем.) ] и т. д., пехотные войска опоздавших колонн, которыми командовал Бенигсен и управлял Толь, выступили как следует и, как всегда бывает, пришли куда то, но только не туда, куда им было назначено. Как и всегда бывает, люди, вышедшие весело, стали останавливаться; послышалось неудовольствие, сознание путаницы, двинулись куда то назад. Проскакавшие адъютанты и генералы кричали, сердились, ссорились, говорили, что совсем не туда и опоздали, кого то бранили и т. д., и наконец, все махнули рукой и пошли только с тем, чтобы идти куда нибудь. «Куда нибудь да придем!» И действительно, пришли, но не туда, а некоторые туда, но опоздали так, что пришли без всякой пользы, только для того, чтобы в них стреляли. Толь, который в этом сражении играл роль Вейротера в Аустерлицком, старательно скакал из места в место и везде находил все навыворот. Так он наскакал на корпус Багговута в лесу, когда уже было совсем светло, а корпус этот давно уже должен был быть там, с Орловым Денисовым. Взволнованный, огорченный неудачей и полагая, что кто нибудь виноват в этом, Толь подскакал к корпусному командиру и строго стал упрекать его, говоря, что за это расстрелять следует. Багговут, старый, боевой, спокойный генерал, тоже измученный всеми остановками, путаницами, противоречиями, к удивлению всех, совершенно противно своему характеру, пришел в бешенство и наговорил неприятных вещей Толю.
– Я уроков принимать ни от кого не хочу, а умирать с своими солдатами умею не хуже другого, – сказал он и с одной дивизией пошел вперед.
Выйдя на поле под французские выстрелы, взволнованный и храбрый Багговут, не соображая того, полезно или бесполезно его вступление в дело теперь, и с одной дивизией, пошел прямо и повел свои войска под выстрелы. Опасность, ядра, пули были то самое, что нужно ему было в его гневном настроении. Одна из первых пуль убила его, следующие пули убили многих солдат. И дивизия его постояла несколько времени без пользы под огнем.


Между тем с фронта другая колонна должна была напасть на французов, но при этой колонне был Кутузов. Он знал хорошо, что ничего, кроме путаницы, не выйдет из этого против его воли начатого сражения, и, насколько то было в его власти, удерживал войска. Он не двигался.
Кутузов молча ехал на своей серенькой лошадке, лениво отвечая на предложения атаковать.
– У вас все на языке атаковать, а не видите, что мы не умеем делать сложных маневров, – сказал он Милорадовичу, просившемуся вперед.
– Не умели утром взять живьем Мюрата и прийти вовремя на место: теперь нечего делать! – отвечал он другому.
Когда Кутузову доложили, что в тылу французов, где, по донесениям казаков, прежде никого не было, теперь было два батальона поляков, он покосился назад на Ермолова (он с ним не говорил еще со вчерашнего дня).