Гней Сервилий Цепион (консул 203 года до н. э.)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Гней Сервилий Цепион
лат. Gnaeus Servilius Caepio
понтифик
213 — 174 годы до н. э.
курульный эдил Римской республики
207 год до н. э.
претор Римской республики
205 год до н. э.
консул Римской республики
203 год до н. э.
легат
195, 192 годы до н. э.
 
Рождение: III век до н. э.
Смерть: 174 до н. э.(-174)
Рим
Род: Сервилии
Отец: Гней Сервилий Цепион
Дети: Гней Сервилий Цепион

Гней Сервилий Цепион (лат. Gnaeus Servilius Caepio; умер в 174 году до н. э.) — древнеримский политик и полководец, консул 203 года до н. э. Принимал участие во Второй Пунической войне на её заключительном этапе. Позже был участником посольств в Карфаген и в Грецию.





Происхождение

Гней Сервилий принадлежал к знатному патрицианскому роду Сервилиев, одному из шести родов, происходивших из Альба-Лонги[1]. Первый носитель когномена Цепион, тоже Гней, получил консульство в 253 году до н. э. и был дедом или отцом консула 203 года[2]. Вероятно, уже в те времена политическими союзниками Сервилиев Цепионов были плебейские семейства Цецилии Метеллы и Аврелии Котты[3].

Биография

Первое упоминание Гнея Сервилия в источниках относится к 213 году до н. э., когда Цепион стал членом коллегии понтификов, сменив умершего Гая Папирия Мазона[4][5]. В 207 году он был курульным эдилом совместно с Сервием Корнелием Лентулом[6][7], в 205 году — городским претором[8].

В 203 году до н. э. Цепион получил консульство, совместное с его относительно близким родственником[9] Гаем Сервилием Гемином[10][11]. К этому времени уже произошёл перелом во Второй Пунической войне: Ганнибал оставил Италию, чтобы защищать Карфаген от римской армии вторжения, так что Гней Сервилий мог заняться уничтожением его союзников в своей провинции — Бруттии. Согласно Валерию Анциату, Ганнибал перед уходом из Италии дал Цепиону сражение, в котором погибло 5 тысяч карфагенских солдат, но уже Ливий пишет, что «это или бесстыдная выдумка, или ошибка, по небрежности не замеченная»[12]. В историографии допускается, что такое сражение действительно могло состояться, но о его исходе уверенно судить нельзя. Даже если Ганнибал и победил Гнея Сервилия, это не могло повлиять на исход войны: карфагенская армия в любом случае должна была отправляться в Африку[13].

Один за другим Цепиону сдались многие города Бруттия, включая Авфуг, Аргентан, Безидии, Берги и др.[14] Видя явный перелом в войне, Сервилии, контролировавшие в 203 году оба консульских места, возглавили ту часть знати, которая была недовольна возвышением Публия Корнелия Сципиона, воевавшего в это время в Африке[15]. Гней Сервилий решил тоже высадиться во владениях Карфагена и даже переправился с этой целью в Сицилию, но в сенате всё же верх взяли союзники Сципиона. Специально назначенный диктатор запретил Гнею Сервилию заморский поход и отозвал его в Италию[16].

По окончании войны Гней Сервилий остался врагом Ганнибала. В 195 году его вместе с Марком Клавдием Марцеллом и Квинтом Теренцием Куллеоном сенат направил в Карфаген, чтобы уличить Ганнибала в антиримском союзе с Антиохом III и добиться его выдачи[17][18]. Это посольство не увенчалось полным успехом только из-за того, что Ганнибал бежал в Восточное Средиземноморье[19].

В 192 году Гней Сервилий вошёл в состав посольства, отправленного в Элладу «для поддержания в союзниках должного духа»[20] накануне войны с Антиохом. Другими участниками этого посольства были консуляры Тит Квинкций Фламинин и Публий Виллий Таппул[21].

Гней Сервилий Цепион умер в 174 году во время эпидемии моровой язвы[22][23].

Потомки

Сын Гнея Сервилия с тем же именем был консулом в 169 году до н. э.; в год смерти отца он занимал претуру[2].

Напишите отзыв о статье "Гней Сервилий Цепион (консул 203 года до н. э.)"

Примечания

Источники и литература

Источники

  1. [ancientrome.ru/gosudar/capitol.htm Fasti Capitolini]. Сайт «История Древнего Рима». Проверено 26 ноября 2015.
  2. Тит Ливий. История Рима от основания города. — М., 1994. — Т. 2. — 528 с. — ISBN 5-02-008995-8.

Литература

  1. Broughton T. Magistrates of the Roman Republic. — New York, 1951. — Vol. I. — P. 600.
  2. Geiger J. The Last Servilii Caepiones of the Republic // Ancient Society. — 1973. — № IV. — С. 143-156.
  3. Münzer F. Servilii Caepionis // RE. — 1923. — Т. II А, 2. — С. 1775-1780.
  4. Münzer F. Servilius 44 // RE. — 1923. — Т. II А, 2. — С. 1780.
  5. Бэдиан Э. Цепион и Норбан (заметки о десятилетии 100—90 гг. до н. э.) // Studia Historica. — 2010. — № Х. — С. 162-207.
  6. Кораблёв И. Ганнибал. — М.: Наука, 1981. — 360 с.
  7. Лансель С. Ганнибал. — М.: Молодая гвардия, 2002. — 368 с. — ISBN 5-235-02483-4.
  8. Родионов Е. Пунические войны. — СПб.: СПбГУ, 2005. — 626 с. — ISBN 5-288-03650-0.

Отрывок, характеризующий Гней Сервилий Цепион (консул 203 года до н. э.)

– Ну садись, садись тут, поговорим, – сказал Кутузов. – Грустно, очень грустно. Но помни, дружок, что я тебе отец, другой отец… – Князь Андрей рассказал Кутузову все, что он знал о кончине своего отца, и о том, что он видел в Лысых Горах, проезжая через них.
– До чего… до чего довели! – проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. – Дай срок, дай срок, – прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: – Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.
– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, – сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. – А главное, – прибавил князь Андрей, – я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте…
Умное, доброе и вместе с тем тонко насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:
– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты. Я тебя с Аустерлица помню… Помню, помню, с знаменем помню, – сказал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо князя Андрея при этом воспоминании. Кутузов притянул его за руку, подставляя ему щеку, и опять князь Андрей на глазах старика увидал слезы. Хотя князь Андрей и знал, что Кутузов был слаб на слезы и что он теперь особенно ласкает его и жалеет вследствие желания выказать сочувствие к его потере, но князю Андрею и радостно и лестно было это воспоминание об Аустерлице.
– Иди с богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога – это дорога чести. – Он помолчал. – Я жалел о тебе в Букареште: мне послать надо было. – И, переменив разговор, Кутузов начал говорить о турецкой войне и заключенном мире. – Да, немало упрекали меня, – сказал Кутузов, – и за войну и за мир… а все пришло вовремя. Tout vient a point a celui qui sait attendre. [Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.] A и там советчиков не меньше было, чем здесь… – продолжал он, возвращаясь к советчикам, которые, видимо, занимали его. – Ох, советчики, советчики! – сказал он. Если бы всех слушать, мы бы там, в Турции, и мира не заключили, да и войны бы не кончили. Всё поскорее, а скорое на долгое выходит. Если бы Каменский не умер, он бы пропал. Он с тридцатью тысячами штурмовал крепости. Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. Каменский на Рущук солдат послал, а я их одних (терпение и время) посылал и взял больше крепостей, чем Каменский, и лошадиное мясо турок есть заставил. – Он покачал головой. – И французы тоже будут! Верь моему слову, – воодушевляясь, проговорил Кутузов, ударяя себя в грудь, – будут у меня лошадиное мясо есть! – И опять глаза его залоснились слезами.
– Однако до лжно же будет принять сражение? – сказал князь Андрей.
– До лжно будет, если все этого захотят, нечего делать… А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те всё сделают, да советчики n'entendent pas de cette oreille, voila le mal. [этим ухом не слышат, – вот что плохо.] Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? – спросил он, видимо, ожидая ответа. – Да, что ты велишь делать? – повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. – Я тебе скажу, что делать, – проговорил он, так как князь Андрей все таки не отвечал. – Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, – он помолчал, – abstiens toi, [В сомнении, мой милый, воздерживайся.] – выговорил он с расстановкой.
– Ну, прощай, дружок; помни, что я всей душой несу с тобой твою потерю и что я тебе не светлейший, не князь и не главнокомандующий, а я тебе отец. Ежели что нужно, прямо ко мне. Прощай, голубчик. – Он опять обнял и поцеловал его. И еще князь Андрей не успел выйти в дверь, как Кутузов успокоительно вздохнул и взялся опять за неконченный роман мадам Жанлис «Les chevaliers du Cygne».
Как и отчего это случилось, князь Андрей не мог бы никак объяснить; но после этого свидания с Кутузовым он вернулся к своему полку успокоенный насчет общего хода дела и насчет того, кому оно вверено было. Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, – думал князь Андрей, – но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что то сильнее и значительнее его воли, – это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной волн, направленной на другое. А главное, – думал князь Андрей, – почему веришь ему, – это то, что он русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: „До чего довели!“, и что он захлипал, говоря о том, что он „заставит их есть лошадиное мясо“. На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие.


После отъезда государя из Москвы московская жизнь потекла прежним, обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, что напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны.
С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, – второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год.
Растопчинские афишки с изображением вверху питейного дома, целовальника и московского мещанина Карпушки Чигирина, который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на тычке, услыхал, будто Бонапарт хочет идти на Москву, рассердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу, читались и обсуживались наравне с последним буриме Василия Львовича Пушкина.