Гоген, Поль

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Эжен Анри Поль Гоген
Paul Gauguin
Место рождения:

Париж, Вторая французская республика

Место смерти:

Атуона, о. Хива-Оа, Маркизские острова, Французская Полинезия

Стиль:

Постимпрессионизм

Эже́н Анри́ Поль Гоге́н (фр. Eugène Henri Paul Gauguin [øˈʒɛn ãˈʁi ˌpol ɡoˈɡɛ̃]; 7 июня 1848 — 8 мая 1903) — французский живописец, скульптор-керамист и график. Наряду с Сезанном и Ван Гогом был крупнейшим представителем постимпрессионизма. В начале 1870-х годов начал заниматься живописью как любитель. Ранний период творчества связан с импрессионизмом. С 1880 года участвовал в выставках импрессионистов. С 1883 года профессиональный художник. Работы Гогена не находили спроса, художник был беден[1]. В настоящее время (на 09.2015) картина Гогена "Когда свадьба" оспаривает звание самой дорогой проданной картины.





Творчество и биография

Поль Гоген родился в Париже 7 июня 1848 года. Его отец, Кловис Гоген (1814—1849), был журналистом в отделе политической хроники журнала Тьера и Армана Мара «Насьональ», одержимым радикальными республиканскими идеями; мать, Алина Мария (1825—1867), была родом из Перу из богатой семьи. Её матерью была известная Флора Тристан (1803—1844), разделявшая идеи утопического социализма и опубликовавшая в 1838 году автобиографическую книгу «Скитания парии».

В 1849 году, после неудавшегося антимонархического переворота, Кловис, не чувствуя себя в безопасности на родине, решил покинуть Францию. Вместе с семьей он погрузился на судно, идущее в Перу, где намеревался осесть в семье своей жены Алины и открыть собственный журнал. Этим планам не суждено было сбыться. По пути в Южную Америку Кловис умер от сердечного приступа.

Таким образом, до семилетнего возраста Поль жил в Перу и воспитывался в семье матери. Впечатления детства, экзотическая природа, яркие национальные костюмы, беззаботная жизнь в поместье дяди в Лиме остались в его памяти на всю жизнь, сказавшись в неуемной жажде путешествий, в тяге к тропикам.

В 1855 году, когда Полю было 7 лет, он с матерью возвращается во Францию, чтобы получить от дяди по отцовской линии наследство, и селится в Орлеане со своим дедом. Гоген быстро учится французскому языку и начинает преуспевать в образовании. В 1861 году Алина открывает швейную мастерскую в Париже, а её сын готовится к поступлению в Мореходное училище. Но он не выдерживает конкурса и в декабре 1865 года нанимается в плавание в качестве «курсанта», или ученика лоцмана. До 1871 года он почти непрерывно будет находиться в плавании по всему свету: в Южной Америке, в Средиземном море, в северных морях. Будучи в Индии, он узнаёт о смерти матери, которая в своём завещании рекомендует ему «сделать карьеру, так как он совершенно не способен вызвать к себе расположение друзей семьи и может вскоре оказаться очень одиноким». Однако, прибыв в Париж в 1872 году, получает поддержку знакомого ему с детства друга матери Гюстава Арозы, биржевого дельца, фотографа и коллекционера современной живописи. Благодаря его рекомендациям Гоген получает должность биржевого брокера.

В 1873 году Гоген женится на молодой датчанке Мэтте-Софи Гад, вхожей в семью Ароза. Гоген становится и отцом: в 1874 году рождается Эмиль, Алина в 1877, Кловис в 1879, Жан-Рене в 1881 и Поль в 1883. В последующие десять лет положение Гогена в обществе укреплялось. Его семья занимает все более комфортабельные квартиры, где особое внимание уделяется мастерской художника. Гоген, как и его опекун Ароза, «коллекционирует» картины, особенно импрессионистов, и пишет сам.

С 1873—1874 года появляются его первые пейзажи, один из них будет выставлен в Салоне 1876 года. Гоген знакомится с художником-импрессионистом Камилем Писсарро до 1874, но их дружеские отношения завязываются с 1878 года. Гогена приглашают участвовать в выставках импрессионистов с начала 1879 года: коллекционера постепенно воспринимают всерьёз и как художника. Он проводит лето 1879 года у Писсарро в Понтуазе, где пишет сады и сельские пейзажи, похожие на пейзажи «мэтра», как и всё то, что он будет писать вплоть до 1885 года. Писсарро знакомит Гогена с Эдгаром Дега, который всегда будет поддерживать Гогена, покупая его картины и убеждая это делать Дюрана-Рюэля, торговца картинами импрессионистов. Дега станет владельцем около 10 полотен Гогена, в том числе «Прекрасная Анжела», «Женщина с плодом манго», или «Хина тефатоу»

В 1884 году Гоген переехал с семьёй в Копенгаген, где продолжал работать брокером. Однако после того, как стал заниматься живописью всё своё время, Поль оставляет жену и пятерых детей в Дании и возвращается в Париж в 1885 году.

В 18861890 годах Гоген почти всё время проводит в Понт-Авене (Бретань), где общается с группой художников, близких к символизму. Первый раз художник направился туда в 1886 году, желая отдохнуть от Парижа и немного сэкономить: жизнь там была заметно дешевле[2]

Остров Мартиника, куда Гоген уехал в 1887 году вместе с художником Лавалем, с которым он познакомился в Бретани, помог совершить в творчестве мастера эволюцию, сделав заметными в его работах японские влияния[2].

В 18871888 годах посетил Панаму, где наблюдал строительство Панамского канала. В 1888 году некоторое время жил у Ван Гога в Арле и работал с ним. Пребывание закончилось ссорой, связанной с одним из первых приступов помешательства у Ван Гога.

Испытывая с детства, проведённого в Перу (на родине матери), тягу к экзотическим местам и считая цивилизацию «болезнью», Гоген, жаждущий «слиться с природой», в 1891 году уезжает на Таити, где проживал в Папеэте и где в 1892 году пишет целых 80 полотен. После кратковременного (18931895) возвращения во Францию, из-за болезни и отсутствия средств он навсегда уезжает в Океанию — сначала на Таити, а с 1901 года на остров Хива-Оа (Маркизские острова), где берёт себе в жены молодую таитянку и работает в полную силу: пишет пейзажи, рассказы, работает журналистом. На этом острове он и умирает. Несмотря на болезни (в том числе проказу), бедность и депрессию, приведшую его к попытке самоубийства, лучшие свои работы Гоген написал именно там. Наблюдение над реальной жизнью и бытом народов Океании сплетаются в них с местными мифами.

Слава пришла к художнику после смерти, когда в 1906 году в Париже было выставлено 227 его работ. Влияние творчества Гогена на искусство XX века бесспорно.

Жизнь Гогена легла в основу романа Сомерсета Моэма «Луна и грош». В нём описывается простой английский брокер Чарльз Стрикленд, бросивший семью, работу и дом, для того чтобы заниматься живописью.

В честь Гогена назван кратер на Меркурии[3].

О последних годах жизни Гогена был снят фильм с Дональдом Сазерлендом в главной роли «Волк на пороге» (1986). Также есть фильм с Кифером Сазерлендом — «Найденный рай» (2003).

Галерея

Поль Гоген в кино

  • Желтый дом (реж. Крис Дурлахер, 2007)
  • Найденный рай (реж. Марио Андриччион, 2003)
  • Волк на пороге / Овири / Гоген, нищета у порога (реж. Хеннинг Карлсен, 1986)
  • Гоген: дикарь и гений (реж. Филдер Кук, 1980)
  • Жажда жизни (реж. Винсенте Миннелли, 1956)

Напишите отзыв о статье "Гоген, Поль"

Примечания

  1. [www.aska-life.com.ua/people/Pol_Hohen.htm Поль Гоген. Биография] (рус.). Проверено 1 июня 2011. [www.webcitation.org/618QkljTK Архивировано из первоисточника 22 августа 2011].
  2. 1 2 Ревалд Д. [www.litmir.net/br/?b=83152&p=1 Постимпрессионизм. От Ван Гога до Гогена]
  3. [www.calend.ru/person/1881/ Поль Гоген] (рус.). Проверено 1 июня 2011. [www.webcitation.org/618Qmy86E Архивировано из первоисточника 22 августа 2011].

Ссылки

  • [art-klyan.com/view_artists.php?id=22 Поль Гоген — Биография.]
  • [www.peremeny.ru/book/gogen/1 Бенгт Даниэлльсон. Гоген в Полинезии]
  • [www.wm-painting.ru/MasterPieces/p19_sectionid/24 Картины Поля Гогена]
  • [www.if-art.com/pgallery/per/pgauguin/1.html Галерея картин Поля Гогена]
  • [www.famousartistsgallery.com/gallery/gauguin.html Поль Гоге́н]  (англ.)
  • [www.pgogen.ru Поль Гоген — Биография и известные картины]
  • [www.impressionist--paintings.com/russian/GOGEN/biograph_gogen.shtml Жизнь и творчество Поля Гогена на сайте Картины Импрессионистов]
  • [www.owlstand.com/exhibition/room/476b33d9-fa46-4067-9f69-0556521f118d Картины Поль Гоген]

Отрывок, характеризующий Гоген, Поль

Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.
Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.
– Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому нибудь! – сказала она, еще не вдруг сдаваясь.
– Маменька, голубушка, простите меня!
Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.
– Mon cher, ты распорядись, как надо… Я ведь не знаю этого, – сказала она, виновато опуская глаза.
– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.
– Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. – спрашивала Наташа. – Мы все таки возьмем все самое нужное… – говорила Наташа.
Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.
Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтобы отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе, точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.
Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньше не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять все или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и всё искали и находили возможность сложить то и то и отдать еще и еще подводы.
– Четверых еще можно взять, – говорил управляющий, – я свою повозку отдаю, а то куда же их?
– Да отдайте мою гардеробную, – говорила графиня. – Дуняша со мной сядет в карету.
Отдали еще и гардеробную повозку и отправили ее за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.
– Куда же его привязать? – говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, – надо хоть одну подводу оставить.
– Да с чем он? – спрашивала Наташа.
– С книгами графскими.
– Оставьте. Васильич уберет. Это не нужно.
В бричке все было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.
– Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? – кричала Наташа.
Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше.


Во втором часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными одна за другой съезжали со двора.
Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденья для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.
– Это чья же коляска? – спросила Соня, высунувшись в окно кареты.
– А вы разве не знали, барышня? – отвечала горничная. – Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.
– Да кто это? Как фамилия?
– Самый наш жених бывший, князь Болконский! – вздыхая, отвечала горничная. – Говорят, при смерти.
Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня, уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила по гостиной, ожидая домашних, с тем чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.
– Maman, – сказала Соня, – князь Андрей здесь, раненый, при смерти. Он едет с нами.
Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.
– Наташа? – проговорила она.
И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, что будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.
– Наташа не знает еще; но он едет с нами, – сказала Соня.
– Ты говоришь, при смерти?
Соня кивнула головой.
Графиня обняла Соню и заплакала.
«Пути господни неисповедимы!» – думала она, чувствуя, что во всем, что делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей всемогущая рука.
– Ну, мама, все готово. О чем вы?.. – спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.
– Ни о чем, – сказала графиня. – Готово, так поедем. – И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.
Наташа вопросительно взглянула на нее.
– Что ты? Что такое случилось?
– Ничего… Нет…
– Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа.
Соня вздохнула и ничего не ответила. Граф, Петя, m me Schoss, Мавра Кузминишна, Васильич вошли в гостиную, и, затворив двери, все сели и молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.
Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что то неясное, ласково успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)
На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.
Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками, узелками из дому в кареты, и коляску, и бричку, и обратно.
– Век свой все перезабудут! – говорила графиня. – Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. – И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.
– Ах, народ этот! – говорил граф, покачивая головой.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, что делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут «с богом!» и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего – Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, что будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, что должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же.
– С богом! – сказал Ефим, надев шляпу. – Вытягивай! – Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.
Наташа редко испытывала столь радостное чувство, как то, которое она испытывала теперь, сидя в карете подле графини и глядя на медленно подвигавшиеся мимо нее стены оставляемой, встревоженной Москвы. Она изредка высовывалась в окно кареты и глядела назад и вперед на длинный поезд раненых, предшествующий им. Почти впереди всех виднелся ей закрытый верх коляски князя Андрея. Она не знала, кто был в ней, и всякий раз, соображая область своего обоза, отыскивала глазами эту коляску. Она знала, что она была впереди всех.
В Кудрине, из Никитской, от Пресни, от Подновинского съехалось несколько таких же поездов, как был поезд Ростовых, и по Садовой уже в два ряда ехали экипажи и подводы.
Объезжая Сухареву башню, Наташа, любопытно и быстро осматривавшая народ, едущий и идущий, вдруг радостно и удивленно вскрикнула:
– Батюшки! Мама, Соня, посмотрите, это он!
– Кто? Кто?
– Смотрите, ей богу, Безухов! – говорила Наташа, высовываясь в окно кареты и глядя на высокого толстого человека в кучерском кафтане, очевидно, наряженного барина по походке и осанке, который рядом с желтым безбородым старичком в фризовой шинели подошел под арку Сухаревой башни.