Голова Шалона

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

«Голова́ Шало́на» (англ. Chalon head) — филателистическое название ряда стандартных почтовых марок и серий британских колоний, в основе рисунка которых лежит портрет королевы Виктории[1], выполненный художником Альфредом Шалоном (1780—1860).





Краткая история

Почтовые миниатюры с «головой Шалона», печатавшиеся в Нью-Йорке (для канадских колоний) и фирмой «Перкинс Бэкон» в Лондоне, выпускались многими британскими колониями в период с 1850-х годов до 1912 года, когда в Квинсленде появились последние марки подобного рисунка.

В хронологическом порядке они были впервые эмитированы в провинции Канада в 1851 году, в Новой Шотландии в 1853 году, в Тасмании и Новой Зеландии в 1855 году, на Багамских Островах и в Натале (Natal) в 1859 году, на Гренаде, в Нью-Брансуике и Квинсленде в 1860 году и в 1870 году — на Острове Принца Эдуарда.

В связи с тем, что это одни из первых или самых первых почтовых марок с названиями упомянутых колоний[2], серии типа «Голова Шалона» являются объектом многих исследований и коллекций.

Описание

Исходный портрет

Изображение головы королевы взято с картины работы Альфреда Шалона, нарисованной к первому публичному выступлению Виктории в качестве королевы по случаю произнесения ею речи в Палате лордов, когда она объявила перерыв в работе парламента Великобритании в июле 1837 года[3]. Работа Шалона предназначалась в подарок от Виктории её матери, Виктории Саксен-Кобург-Заальфельдской[4].

На портрете голова Виктории увенчена государственной диадемой Георга IV (George IV State Diadem), изготовленной в 1820 году[5]; на ней парадное одеяние (State Robes), платье и длинная королевская мантия. Она стоит вполоборота направо, на верхней ступени лестницы. Голова повёрнута вправо, левой рукой она держится за основание колонны со скульптурным изображением льва.

В то время этот портрет также называли «Коронационным портретом» («Coronation portrait»), поскольку гравюры с него работы Сэмюэла Казинса раздавались публике 28 июня 1838 года, в день коронации Виктории[4].

Версия на почтовых марках

На почтовых марках, которые обычно имеют небольшие размеры, портрет воспроизводится в овале двух основных видов: овал либо достаточно велик, чтобы можно было видеть ожерелье королевы, либо слишком мал, так что видна только верхняя часть шеи, без ожерелья.

На марках Новой Зеландии круг большего размера, поэтому также видна верхняя часть парадного одеяния.

Выпуски по колониям

Канадские колонии

В 1851 году провинция Канада (примерно нынешние Онтарио и Квебек) стала первой колонией, которая поместила изображение «головы Шалона» на своих первых почтовых марках. 9 апреля 1851 года этот портрет появился на двух из шести первых марок: на зелёной номиналом в 7½ пенсов и на чёрной номиналом в 12 пенсов — так называемой «Чёрной королеве Канады». После введения канадского доллара, в июле 1859 года была выпущена ещё одна марка с «головой Шалона», номиналом в 12½ центов (вместе с указанием прежнего номинала в виде надписи «SIX PENCE STERLING»). В отличие от предыдущего выпуска, эти марки были напечатаны в Нью-Йорке[6].

Ещё три колонии познакомились с марками типа «Голова Шалона» до их объединения в Конфедерацию Канада:

  • Новая Шотландия — в мае 1860 года (одна марка с портретом в большом квадрате, поставленном на угол, была напечатана фирмой «Перкинс Бэкон»),
  • Нью-Брансуик — в мае 1860 года (три марки были напечатаны в Нью-Йорке) и
  • Остров Принца Эдуарда — в июне 1870 года (один номинал).

Последняя марка является единственной, напечатанной в Канаде компанией British-American Banknote Company[7].

К 60-летию правления (англ. Diamond Jubilee) королевы Виктории в 1897 году Канадская конфедерация выпустила коммеморативную марку с изображением «головы Шалона» и более свежим портретом кисти Генриха фон Ангели, размещёнными соответственно в двух овалах.

Кроме того, встречаются фискальные марки Канады, на которых присутствует всё тот же сюжет — «голова Шалона».

Новая Зеландия

В Новой Зеландии серия марок типа «Голова Шалона» вышла в качестве первых марок этой страны (18551873), причём королева Виктория оставалась единственной темой почтовых марок до 1898 года, когда появилась пейзажная серия. В новозеландской филателии этот рисунок называется «Full Face» («Анфас»), потому что королева изображена смотрящей почти вперёд, что было довольно необычно в те времена, когда люди на почтовых марках преимущественно изображались в профиль.

Если марки номиналом в 1 пенни и 2 пенса 1855 года были напечатаны в Лондоне типографией «Перкинс Бэкон», то последующие выпуски печатались на месте уже в 1856 году Дж. Ричардсоном (J. Richardson) в Окленде и Джоном Дэвисом (John Davis) в 1862 году[8].

Зубцовка появилась в конце 1850-х годов, но не на всех марках и в самых разнообразных видах перфорации (иглой, просечкой или перфорационными отверстиями). В 1864 году нехватка бумаги с водяным знаком в форме шестиконечной звезды вызвала необходимость использовать бумагу с водяным знаком «NZ» (сокращение от New Zealand — Новая Зеландия).

Тасмания

Земля Ван-Димена обратилась к портрету работы Шалона в своём втором выпуске марок в 1855 году и ещё раз уже под новым названием Тасмания в 18581870 годах. Рисунок марки вокруг портрета необычен по сравнению с другими сериями типа «Голова Шалона».

Багамские Острова

В июле 1858 года губернатор Багамских Островов Чарльз Бейли (англ. Charles John Bayley) захотел заменить британские марки, используемые на почтовых отправлениях в этой колонии. В своём письме в адрес центрального аппарата в Лондоне он представил дизайн круглой почтовой марки с изображением двух основных видов продукции островов: ананаса и раковины (conch), но в фирме «Перкинс Бэкон» посчитали, что марку такого дизайна будет слишком сложно напечатать и перфорировать[9].

Печатная фирма предложила проект, разработанный на основе других выпусков «головы Шалона»: овал с портретом должен был уменьшиться в размере и два небольших овала должны были использоваться для двух видов багамской продукции. На ленте с надписью было указано назначение однопенсовой марки: «INTERINSULAR POSTAGE» («Сбор за пересылку почты в пределах островов»)[10].

Первый пакет отпечатанных в Лондоне марок поступил в продажу на Багамах 10 июня 1859 года. Зубцовка появилась на марках в сентябре 1860 года, но хорошее её качество было отлажено фирмой «Перкинс Бэкон» лишь после 1863 года (14 отверстий на 2 см)[11].

Для замены британских почтовых марок на почтовых отправлениях в Северную Америку и Великобританию были эмитированы марки двух новых номиналов: розовая достоинством в 4 пенса и серая номиналом в 6 пенсов. Ананас и раковина в овалах исчезли с этих марок.

Квинсленд

Когда Квинсленд отделился от Нового Южного Уэльса, первые выпущенные им в 1860 году почтовые марки были также с изображением портрета кисти Шалона. Он был заменён в 1880 году другим дизайном, но уже в 1882 году «голова Шалона» снова появилась на марках, правда, большего размера, которые были напечатаны с помощью металлографии или литографским способом и были более высоких номиналов (от 2 шиллингов до 1 фунта). Эта серия находилась в почтовом обращении до 1912 года, когда были выпущены марки Австралийского союза[12].

Наталь

В 1859 году колония Наталь в Южной Африке заменила свои тиснённые почтовые марки на миниатюры с «головой Шалона», которые были в обращении до 1867 года.[13]

Гренада

На первых почтовых марках Гренады был использован один из основных рисунков «головы Шалона»; название и номинал были напечатаны горизонтально вверху и внизу почтовой марки.

На марках серии 1859 года было видно ожерелье, но на серии 1875 года портрет был помещён внутри небольшого круга, который скрыл шею королевы. В 1883 году были напечатаны марки нового дизайна.

Коллекционирование и изучение

Поскольку почтовые марки с этим рисунком по мотивам выполненного Шалоном портрета являются первыми или одними из первых марок перечисленных колоний, они хорошо изучены филателистами, коллекционирующими классические марки, и историками почты XIX века.

Так, Луи Брэдбери (Louis Bradbury), который был казначеем Королевского филателистического общества Лондона (Royal Philatelic Society London) в период с 1927 по 1945 год, собирал багамские марки типа «Голова Шалона» и исследовал соответствующие документы и переписку британских государственных ведомств с фирмой «Перкинс Бэкон». После Брэдбери смерти в 1950 году его коллекция перешла к лондонскому Королевскому филателистическому обществу[11].

Эти серии относятся к числу наиболее ценных почтовых марок британской колониальной филателии, если они находятся в хорошем состоянии и негашёные. К примеру, в феврале 2006 года на аукционах по распродаже коллекции сэра Гавейна Бейли (Gawaine Baillie), 12-пенсовая «Чёрная королева» провинции Канада была продана за 116 тысяч фунтов стерлингов, а цена новозеландской марки с «головой Шалона», напечатанной в Лондоне, достигла 69 тысяч фунтов стерлингов. Эти продажи стали примером самой высокой цены, уплаченной за отдельные почтовые марки британских колоний на данных аукционах[14].

Интересные факты

Для первого выпуска Нью-Брансуика 1860 года первоначально, вместо марки с портретом королевы, была подготовлена почтовая миниатюра с изображением почтмейстера Чарльза Коннелла, что привело к скандалу, отставке Коннелла и замене этой провокационной и ныне очень редкой марки на стандартную марку с «головой Шалона».

См. также

Напишите отзыв о статье "Голова Шалона"

Примечания

  1. Давыдов П. Г. [mirmarok.ru/prim/view_article/554/ Виктория Ганноверская]. Знаменитые люди: Персоналии почты и филателии. Смоленск: Мир м@рок; Союз филателистов России (25 октября 2009). Проверено 15 февраля 2011. [www.webcitation.org/65QfOptIU Архивировано из первоисточника 13 февраля 2012].
  2. В данном случае, в хронологическом порядке это следующие колонии: Провинция Канада, Новая Зеландия, Багамские Острова, Гренада и Квинсленд.
  3. [www.gac.culture.gov.uk/search/Object.asp?object_key=19780 Queen Victoria (1819—1901) Reigned 1837—1901 in Coronation Robes. Alfred Edward Chalon] (англ.). The Collection. Government Art Collection; Department for Culture Media and Sport. Проверено 28 февраля 2010. [www.webcitation.org/68UZ8eJnc Архивировано из первоисточника 17 июня 2012].
  4. 1 2 Negus (2007), p. 47.
  5. Эта диадема видна на «Чёрном пенни». Елизавета II изображена в ней на серии марок типа «Машен»[en] (издавалась с 1967 года) и на монетах Рафаэля Маклуфа (Raphael Maklouf; 1985—1997).
  6. Типография указана в каталоге «Михель»: Michel catalog. Übersee-Katalog. Nord- und Mittelamerika. — 2000. — S. 339. (нем.)
  7. Типография указана в каталоге «Михель»: Michel catalog. Übersee-Katalog. Nord- und Mittelamerika. — 2000. — S. 339, 352, 353. (нем.)
  8. Типография указана в каталоге «Ивер»: Catalogue de timbres-poste Yvert et Tellier: tome 3, Outre-mer. — 1961. — P. 1032—1033. (фр.)
  9. Negus (2007), p. 46.
  10. Negus (2007), p. 46—47.
  11. 1 2 Negus (2007), p. 48.
  12. Catalogue de timbres-poste Yvert et Tellier: tome 3, Outre-mer. — 1961. — P. 1163—1164. (фр.)
  13. Catalogue de timbres-poste Yvert et Tellier: tome 3, Outre-mer. — 1961. — P. 970. (фр.)
  14. Обе эти марки были описаны экспертом по филателии фирмы Сотбис в публикации: Ashton R. [ru.zinio.com/reader.jsp?issue=199987892&o=int&prev=si Sale of the Century] // Stamp Magazine. — 2007. — Vol. 73. — No. 4. — P. 44—51. (англ.) Окончательная цена 12-пенсовой марки была исправлена в [ru.zinio.com/reader.jsp?issue=207234167&o=int&prev=si следующем выпуске] журнала (Vol. 73, No. 5, p. 9).  (Проверено 1 марта 2010)

Литература

  • Negus R. [ru.zinio.com/reader.jsp?issue=221537413&o=int&prev=si The Queen in close-up] // Stamp Magazine. — 2007. — Vol. 73. — No. 9. — P. 46—48. (англ.) (Рон Негус, почётный архивариус Королевского филателистического общества Лондона, рассказывает историю появления «голов Шалона» Багамских Островов. Некоторые иллюстрации — из коллекции Луи Брэдбери.)  (Проверено 1 марта 2010)

Ссылки

  • [heindorffhus.motivsamler.dk/arthistory/frame-ArtstampOne.htm The First Art Stamp Ever?] (англ.). Art History on Stamps. Ann Mette Heindorff; Motivsamler. — История искусства на почтовых марках. Марки типа «Голова Шалона», возможно, первые почтовые марки по мотивам картины. Проверено 28 февраля 2010. [www.webcitation.org/6722JrWTj Архивировано из первоисточника 19 апреля 2012].
  • [www.collectionscanada.ca/archivianet/020117/020117030101_e.html Province of Canada, 1851—1867] (англ.). Philatis, Visual Search — Postal Archives — ArchiviaNet — Library and Archives Canada. Canadian Postal Archives Database; Canada Post Corporation. — Канадские марки (1851—1875) на сайте Library and Archives Canada. Проверено 28 февраля 2010. [www.webcitation.org/6722KNoOP Архивировано из первоисточника 19 апреля 2012].
  • Law, Garry. [100megsfree3.com/glaw/chalon/index.htm New Zealand Chalon Portrait Stamps] (англ.). Garry Law's Stamp Sites. Garry Law; Law Associates Ltd Consultants. Проверено 28 февраля 2010. [www.webcitation.org/6722KpBKF Архивировано из первоисточника 19 апреля 2012].

Отрывок, характеризующий Голова Шалона

– Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, – сказал князь Андрей с учтивым и низким поклоном, совершенно противоречащим замечаниям Перонской о его грубости, подходя к Наташе, и занося руку, чтобы обнять ее талию еще прежде, чем он договорил приглашение на танец. Он предложил тур вальса. То замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и на восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой.
«Давно я ждала тебя», как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка, своей проявившейся из за готовых слез улыбкой, поднимая свою руку на плечо князя Андрея. Они были вторая пара, вошедшая в круг. Князь Андрей был одним из лучших танцоров своего времени. Наташа танцовала превосходно. Ножки ее в бальных атласных башмачках быстро, легко и независимо от нее делали свое дело, а лицо ее сияло восторгом счастия. Ее оголенные шея и руки были худы и некрасивы. В сравнении с плечами Элен, ее плечи были худы, грудь неопределенна, руки тонки; но на Элен был уже как будто лак от всех тысяч взглядов, скользивших по ее телу, а Наташа казалась девочкой, которую в первый раз оголили, и которой бы очень стыдно это было, ежели бы ее не уверили, что это так необходимо надо.
Князь Андрей любил танцовать, и желая поскорее отделаться от политических и умных разговоров, с которыми все обращались к нему, и желая поскорее разорвать этот досадный ему круг смущения, образовавшегося от присутствия государя, пошел танцовать и выбрал Наташу, потому что на нее указал ему Пьер и потому, что она первая из хорошеньких женщин попала ему на глаза; но едва он обнял этот тонкий, подвижной стан, и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко ему, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыханье и оставив ее, остановился и стал глядеть на танцующих.


После князя Андрея к Наташе подошел Борис, приглашая ее на танцы, подошел и тот танцор адъютант, начавший бал, и еще молодые люди, и Наташа, передавая своих излишних кавалеров Соне, счастливая и раскрасневшаяся, не переставала танцовать целый вечер. Она ничего не заметила и не видала из того, что занимало всех на этом бале. Она не только не заметила, как государь долго говорил с французским посланником, как он особенно милостиво говорил с такой то дамой, как принц такой то и такой то сделали и сказали то то, как Элен имела большой успех и удостоилась особенного внимания такого то; она не видала даже государя и заметила, что он уехал только потому, что после его отъезда бал более оживился. Один из веселых котильонов, перед ужином, князь Андрей опять танцовал с Наташей. Он напомнил ей о их первом свиданьи в отрадненской аллее и о том, как она не могла заснуть в лунную ночь, и как он невольно слышал ее. Наташа покраснела при этом напоминании и старалась оправдаться, как будто было что то стыдное в том чувстве, в котором невольно подслушал ее князь Андрей.
Князь Андрей, как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то, что не имело на себе общего светского отпечатка. И такова была Наташа, с ее удивлением, радостью и робостью и даже ошибками во французском языке. Он особенно нежно и бережно обращался и говорил с нею. Сидя подле нее, разговаривая с ней о самых простых и ничтожных предметах, князь Андрей любовался на радостный блеск ее глаз и улыбки, относившейся не к говоренным речам, а к ее внутреннему счастию. В то время, как Наташу выбирали и она с улыбкой вставала и танцовала по зале, князь Андрей любовался в особенности на ее робкую грацию. В середине котильона Наташа, окончив фигуру, еще тяжело дыша, подходила к своему месту. Новый кавалер опять пригласил ее. Она устала и запыхалась, и видимо подумала отказаться, но тотчас опять весело подняла руку на плечо кавалера и улыбнулась князю Андрею.
«Я бы рада была отдохнуть и посидеть с вами, я устала; но вы видите, как меня выбирают, и я этому рада, и я счастлива, и я всех люблю, и мы с вами всё это понимаем», и еще многое и многое сказала эта улыбка. Когда кавалер оставил ее, Наташа побежала через залу, чтобы взять двух дам для фигур.
«Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой», сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя на нее. Она подошла прежде к кузине.
«Какой вздор иногда приходит в голову! подумал князь Андрей; но верно только то, что эта девушка так мила, так особенна, что она не протанцует здесь месяца и выйдет замуж… Это здесь редкость», думал он, когда Наташа, поправляя откинувшуюся у корсажа розу, усаживалась подле него.
В конце котильона старый граф подошел в своем синем фраке к танцующим. Он пригласил к себе князя Андрея и спросил у дочери, весело ли ей? Наташа не ответила и только улыбнулась такой улыбкой, которая с упреком говорила: «как можно было спрашивать об этом?»
– Так весело, как никогда в жизни! – сказала она, и князь Андрей заметил, как быстро поднялись было ее худые руки, чтобы обнять отца и тотчас же опустились. Наташа была так счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на той высшей ступени счастия, когда человек делается вполне доверчив и не верит в возможность зла, несчастия и горя.

Пьер на этом бале в первый раз почувствовал себя оскорбленным тем положением, которое занимала его жена в высших сферах. Он был угрюм и рассеян. Поперек лба его была широкая складка, и он, стоя у окна, смотрел через очки, никого не видя.
Наташа, направляясь к ужину, прошла мимо его.
Мрачное, несчастное лицо Пьера поразило ее. Она остановилась против него. Ей хотелось помочь ему, передать ему излишек своего счастия.
– Как весело, граф, – сказала она, – не правда ли?
Пьер рассеянно улыбнулся, очевидно не понимая того, что ему говорили.
– Да, я очень рад, – сказал он.
«Как могут они быть недовольны чем то, думала Наташа. Особенно такой хороший, как этот Безухов?» На глаза Наташи все бывшие на бале были одинаково добрые, милые, прекрасные люди, любящие друг друга: никто не мог обидеть друг друга, и потому все должны были быть счастливы.


На другой день князь Андрей вспомнил вчерашний бал, но не на долго остановился на нем мыслями. «Да, очень блестящий был бал. И еще… да, Ростова очень мила. Что то в ней есть свежее, особенное, не петербургское, отличающее ее». Вот всё, что он думал о вчерашнем бале, и напившись чаю, сел за работу.
Но от усталости или бессонницы (день был нехороший для занятий, и князь Андрей ничего не мог делать) он всё критиковал сам свою работу, как это часто с ним бывало, и рад был, когда услыхал, что кто то приехал.
Приехавший был Бицкий, служивший в различных комиссиях, бывавший во всех обществах Петербурга, страстный поклонник новых идей и Сперанского и озабоченный вестовщик Петербурга, один из тех людей, которые выбирают направление как платье – по моде, но которые по этому то кажутся самыми горячими партизанами направлений. Он озабоченно, едва успев снять шляпу, вбежал к князю Андрею и тотчас же начал говорить. Он только что узнал подробности заседания государственного совета нынешнего утра, открытого государем, и с восторгом рассказывал о том. Речь государя была необычайна. Это была одна из тех речей, которые произносятся только конституционными монархами. «Государь прямо сказал, что совет и сенат суть государственные сословия ; он сказал, что правление должно иметь основанием не произвол, а твердые начала . Государь сказал, что финансы должны быть преобразованы и отчеты быть публичны», рассказывал Бицкий, ударяя на известные слова и значительно раскрывая глаза.
– Да, нынешнее событие есть эра, величайшая эра в нашей истории, – заключил он.
Князь Андрей слушал рассказ об открытии государственного совета, которого он ожидал с таким нетерпением и которому приписывал такую важность, и удивлялся, что событие это теперь, когда оно совершилось, не только не трогало его, но представлялось ему более чем ничтожным. Он с тихой насмешкой слушал восторженный рассказ Бицкого. Самая простая мысль приходила ему в голову: «Какое дело мне и Бицкому, какое дело нам до того, что государю угодно было сказать в совете! Разве всё это может сделать меня счастливее и лучше?»
И это простое рассуждение вдруг уничтожило для князя Андрея весь прежний интерес совершаемых преобразований. В этот же день князь Андрей должен был обедать у Сперанского «en petit comite«, [в маленьком собрании,] как ему сказал хозяин, приглашая его. Обед этот в семейном и дружеском кругу человека, которым он так восхищался, прежде очень интересовал князя Андрея, тем более что до сих пор он не видал Сперанского в его домашнем быту; но теперь ему не хотелось ехать.
В назначенный час обеда, однако, князь Андрей уже входил в собственный, небольшой дом Сперанского у Таврического сада. В паркетной столовой небольшого домика, отличавшегося необыкновенной чистотой (напоминающей монашескую чистоту) князь Андрей, несколько опоздавший, уже нашел в пять часов собравшееся всё общество этого petit comite, интимных знакомых Сперанского. Дам не было никого кроме маленькой дочери Сперанского (с длинным лицом, похожим на отца) и ее гувернантки. Гости были Жерве, Магницкий и Столыпин. Еще из передней князь Андрей услыхал громкие голоса и звонкий, отчетливый хохот – хохот, похожий на тот, каким смеются на сцене. Кто то голосом, похожим на голос Сперанского, отчетливо отбивал: ха… ха… ха… Князь Андрей никогда не слыхал смеха Сперанского, и этот звонкий, тонкий смех государственного человека странно поразил его.
Князь Андрей вошел в столовую. Всё общество стояло между двух окон у небольшого стола с закуской. Сперанский в сером фраке с звездой, очевидно в том еще белом жилете и высоком белом галстухе, в которых он был в знаменитом заседании государственного совета, с веселым лицом стоял у стола. Гости окружали его. Магницкий, обращаясь к Михайлу Михайловичу, рассказывал анекдот. Сперанский слушал, вперед смеясь тому, что скажет Магницкий. В то время как князь Андрей вошел в комнату, слова Магницкого опять заглушились смехом. Громко басил Столыпин, пережевывая кусок хлеба с сыром; тихим смехом шипел Жерве, и тонко, отчетливо смеялся Сперанский.
Сперанский, всё еще смеясь, подал князю Андрею свою белую, нежную руку.
– Очень рад вас видеть, князь, – сказал он. – Минутку… обратился он к Магницкому, прерывая его рассказ. – У нас нынче уговор: обед удовольствия, и ни слова про дела. – И он опять обратился к рассказчику, и опять засмеялся.
Князь Андрей с удивлением и грустью разочарования слушал его смех и смотрел на смеющегося Сперанского. Это был не Сперанский, а другой человек, казалось князю Андрею. Всё, что прежде таинственно и привлекательно представлялось князю Андрею в Сперанском, вдруг стало ему ясно и непривлекательно.
За столом разговор ни на мгновение не умолкал и состоял как будто бы из собрания смешных анекдотов. Еще Магницкий не успел докончить своего рассказа, как уж кто то другой заявил свою готовность рассказать что то, что было еще смешнее. Анекдоты большею частью касались ежели не самого служебного мира, то лиц служебных. Казалось, что в этом обществе так окончательно было решено ничтожество этих лиц, что единственное отношение к ним могло быть только добродушно комическое. Сперанский рассказал, как на совете сегодняшнего утра на вопрос у глухого сановника о его мнении, сановник этот отвечал, что он того же мнения. Жерве рассказал целое дело о ревизии, замечательное по бессмыслице всех действующих лиц. Столыпин заикаясь вмешался в разговор и с горячностью начал говорить о злоупотреблениях прежнего порядка вещей, угрожая придать разговору серьезный характер. Магницкий стал трунить над горячностью Столыпина, Жерве вставил шутку и разговор принял опять прежнее, веселое направление.
Очевидно, Сперанский после трудов любил отдохнуть и повеселиться в приятельском кружке, и все его гости, понимая его желание, старались веселить его и сами веселиться. Но веселье это казалось князю Андрею тяжелым и невеселым. Тонкий звук голоса Сперанского неприятно поражал его, и неумолкавший смех своей фальшивой нотой почему то оскорблял чувство князя Андрея. Князь Андрей не смеялся и боялся, что он будет тяжел для этого общества. Но никто не замечал его несоответственности общему настроению. Всем было, казалось, очень весело.
Он несколько раз желал вступить в разговор, но всякий раз его слово выбрасывалось вон, как пробка из воды; и он не мог шутить с ними вместе.
Ничего не было дурного или неуместного в том, что они говорили, всё было остроумно и могло бы быть смешно; но чего то, того самого, что составляет соль веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает.
После обеда дочь Сперанского с своей гувернанткой встали. Сперанский приласкал дочь своей белой рукой, и поцеловал ее. И этот жест показался неестественным князю Андрею.
Мужчины, по английски, остались за столом и за портвейном. В середине начавшегося разговора об испанских делах Наполеона, одобряя которые, все были одного и того же мнения, князь Андрей стал противоречить им. Сперанский улыбнулся и, очевидно желая отклонить разговор от принятого направления, рассказал анекдот, не имеющий отношения к разговору. На несколько мгновений все замолкли.
Посидев за столом, Сперанский закупорил бутылку с вином и сказав: «нынче хорошее винцо в сапожках ходит», отдал слуге и встал. Все встали и также шумно разговаривая пошли в гостиную. Сперанскому подали два конверта, привезенные курьером. Он взял их и прошел в кабинет. Как только он вышел, общее веселье замолкло и гости рассудительно и тихо стали переговариваться друг с другом.
– Ну, теперь декламация! – сказал Сперанский, выходя из кабинета. – Удивительный талант! – обратился он к князю Андрею. Магницкий тотчас же стал в позу и начал говорить французские шутливые стихи, сочиненные им на некоторых известных лиц Петербурга, и несколько раз был прерываем аплодисментами. Князь Андрей, по окончании стихов, подошел к Сперанскому, прощаясь с ним.
– Куда вы так рано? – сказал Сперанский.
– Я обещал на вечер…
Они помолчали. Князь Андрей смотрел близко в эти зеркальные, непропускающие к себе глаза и ему стало смешно, как он мог ждать чего нибудь от Сперанского и от всей своей деятельности, связанной с ним, и как мог он приписывать важность тому, что делал Сперанский. Этот аккуратный, невеселый смех долго не переставал звучать в ушах князя Андрея после того, как он уехал от Сперанского.