Гончарова, Наталья Сергеевна

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Наталья Сергеевна Гончарова
Место рождения:

дер. Ладыжино, Тульская губерния, Российская империя

Место смерти:

Париж, (Франция)

Жанр:

живопись

Стиль:

авангардизм, лучизм, беспредметность

Влияние:

Поль Гоген, Сезанн, лубок, икона, примитив

Ната́лия Серге́евна Гончаро́ва (4 июня 1881[1], село Архангельское, Тульская губ. — 17 октября 1962, Париж) — русская художница-авангардистка. Внесла значительный вклад в развитие авангардного искусства в России. Правнучатая племянница жены Пушкина, Натальи Николаевны, в девичестве Гончаровой. По состоянию на 2009 год её картины стоят дороже, чем работы любой другой художницы в истории[2].





Происхождение

Принадлежала к дворянскому роду Гончаровых (потомков калужского купца Афанасия Абрамовича — основателя Полотняного Завода). Родилась в семье московского архитектора Сергея Михайловича Гончарова (1862—1935) и его жены Екатерины Ильиничны (урожд. Беляевой), дочери профессора Московской духовной академии[3].

Дед — волоколамский исправник коллежский секретарь Михаил Сергеевич Гончаров (1837—1867) — племянник Н. Н. Гончаровой-Пушкиной-Ланской. Его жена — бабушка Натальи Сергеевны — Ольга Львовна (урожд. Чебышёва; 1836—1908), сестра известного математика П. Л. Чебышёва.

Биография

Русские годы

Образование, ранние годы

Детство Гончаровой прошло в Тульской губернии, где её отцу принадлежали несколько сёл и усадеб: Ладыжино, Нагаево, село Лужны[4]. Прожив первые десять лет в имениях отца, Гончарова в дальнейшем сожалела о том, что вынуждена жить и работать в крупных городах, в то время как предпочла бы сельский быт. Путешествуя по России, она также проявляла больший интерес к исследованию деревень, нежели городов[5].

В 1891 году (по другим данным в 1892 году) году вместе с семьёй переезжает в Москву[4][6][7].

В 1898 году окончила IV женскую гимназию[4] с серебряной медалью. В 1900 году пробует себя на медицинских курсах[4], но бросает их через три дня[5]. Позднее, по разговорам с Гончаровой М. Цветаева запишет: «Не вынесла мужеподобного вида студенток-медичек». В том же году, вслед за близкой подругой, в течение полугода учится на историческом факультете Высших женских курсов[5].

В 1901 году в качестве вольного слушателя поступает в Московское училище живописи, ваяния и зодчества на скульптурное отделение, в класс скульптора-импрессиониста П. П. Трубецкого[4]. Другим её учителем становится С. М. Волнухин[7].

По одной из версий в этом же году знакомится со своим будущим мужем М. Ф. Ларионовым. Однако по другой версии их знакомство могло случиться годом ранее: в списках работ Ларионова упоминаются его портреты Гончаровой 1900-го года[4].

В 1903 году совершает поездку в Крым и Тирасполь[6]. В Тирасполе Гончарова рисует плакаты для сельскохозяйственной выставки, которая проходит в здании, построенном её отцом[5]. Из поездки Гончарова возвращается с акварелями и пастелями, выполненными в импрессионистской технике, которой она увлекается под влиянием Ларионова[4]. Привезенные картины приобретают коллекционеры современного искусства А. И. Морозов, Н. П. Рябушинский[7]. В том же году прерывает учёбу из-за состояния здоровья.

Возвращается в училище в 1904 году и переходит в мастерскую живописи, где её учителем становится К. А. Коровин[4][8]. Предпочтение живописи скульптуре часто связывают с влиянием Ларионова. В разговорах с М. Цветаевой Гончарова упоминает его слова, сказанные в годы обучения:

У вас глаза на цвет, а вы заняты формой. Раскройте глаза на собственные глаза!

Впрочем, Гончарова продолжает заниматься скульптурой. Дважды её работы отмечаются медалями: в 1904 году получает малую серебряную медаль за анималистические скульптурные этюды, второй медалью за скульптуры она награждается в 1907 году[4].

В 1909 году Гончарова прекращает вносить оплату за обучение, и её отчисляют из училища[4][6].

Творческая деятельность

Литографическая серия</br> «Мистические образы войны»

С 1906 года Гончарова всё более интенсивно занимается живописью. В Париже она посещает ретроспективу Поля Гогена и увлекается фовизмом, отдаляясь от импрессионизма. Вскоре она пробует себя во многих других направлениях живописи: увлекается кубизмом и примитивизмом[4]. Одновременно Гончарова активно выставляет свои работы, принимая участие во всех значительных выставках современного искусства в России, некоторых европейских выставках[8]:

  • Выставках Московского товарищества художников (1905, 1907),
  • Осеннем салоне в Париже (1906)
  • «Русской художественной выставке», организованной С. П. Дягилевым,
  • «Стефанос» (1907—1908. Москва),
  • «Звено» (1908. Киев),
  • Салонах журнала «Золотое руно» (1908—1909. Москва).

C 1908 года Гончарова живёт в доме, построенном по проекту её отца (Трёхпрудный переулок, 2а)[4].

С 1908 по 1911 год даёт частные уроки в Студии живописи и рисунка И. И. Машкова[4].

К 1909 году относится первый опыт театральной работы: Гончарова подготавливает эскизы декораций и костюмов для постановки «Свадьбы Зобеиды» Гуго фон Гофмансталя, осуществлённой в частной студии Константина Крахта[6] Также пробует себя в декоративно-прикладном искусстве, оформив скульптурные фризы некоторых московских особняков и разрабатывая рисунки обоев[9].

24 марта 1910 года в помещении литературно-художественного кружка Общества свободной эстетики Гончарова организует свою первую персональную выставку[7], на которой представлено 22 картины[10]. Выставка продолжалась лишь один день: из-за представленной картины «Натурщица (на синем фоне)» Гончарова обвиняется в порнографии, несколько работ конфискуется. Вскоре суд оправдывает художницу[4].

В 1912 году участвует в организованных Ларионовым футуристических прогулках с раскрашенными лицами по Москве[4]. Начинает заниматься иллюстрированием книг футуристов[4][11]:

По инициативе А. Кручёных издаются литографированные открытки с рисунками Гончаровой.

Совместно с Ларионовым организует и участвует в выставках «Бубновый валет» (1910), «Ослиный хвост» (1912), «Мишень» (1914), «№ 4». Входит в мюнхенское объединение «Синий всадник» и участвует в одноименной выставке в 1912 году.

Принимает участие в выставках «Мира искусства»(1911—1913. Москва, С.-Петербург), «Союза молодежи», «Московском салоне», выставках футуристов в Риме, постимпрессионистов в Лондоне (1912), галереи «Штурм» в Берлине, Первом немецком осеннем салоне (1913. Берлин), выставке современной живописи (1912, Екатеринодар)[4][12].

Крупнейшие персональные выставки Гончаровой состоялись в Москве, на Большой Дмитровке (осень 1913 года), и в Петербурге (весна 1914 года), на них были представлены более 700 работ, созданных с 1900 по 1913 год[4][13][14]. Московская выставка завершается выпуском первого каталога-монографии, посвященной Гончаровой и Ларионову под редакцией И. М. Зданевича. Предисловие каталога содержит часто цитируемое высказывание, приписываемое Гончаровой[15]:

Мною пройдено все, что мог дать Запад до настоящего времени, — а также все, что, идя от Запада, создала моя родина. Теперь я отряхаю прах от ног своих и удаляюсь от Запада, считая его нивелирующее значение весьма мелким и незначительным, мой путь к первоисточнику всех искусств — к Востоку. Искусство моей страны несравненно глубже и значительней, чем все, что я знаю на Западе

Среди историков искусства идёт спор о настоящем авторстве этих слов. Существует предположение, что автором был сам И. Зданевич. Однако высказывание схожих тезисов в более ранних текстах Гончаровой и Ларионова позволяет другим исследователям утверждать, что цитата соответствовала представлениям Гончаровой и её близкого окружения[15]. Позже, оказавшись в вынужденной эмиграции в Париже, Гончарова говорила: «Хотела на Восток, а попала на Запад».[5]

В 1913 году участвует в съёмках фильма «Драма в кабаре футуристов № 13». На единственном сохранившемся кадре этого фильма запечатлена полуобнажённая Гончарова на руках Ларионова.

В 1914 году, по рекомендации Бенуа, Дягилев приглашает Гончарову в Париж для работы над «Золотым петушком»[8]. В Париже, помимо театральной работы, Гончарова и Ларионов устраивают весной 1914 года персональную экспозицию в галерее Поля Гийома, получившую одобрительные отзывы во французской прессе[16].

С началом Первой мировой войны Ларионов и Гончарова возвращаются в Россию. В 1914 году Гончарова выпускает литографическую серию «Мистические образы войны» — большие литографии на патриотическую тему.

В 1915 году работает над сценографией для театральной постановки «Веера» К. Гольдони в Камерном театре А. Я. Таирова. Эта работа Гончаровой заслужила высокую оценку В. Мейерхольда[17]. Выходит книга Т. Чурилина «Весна после смерти» с литографиями Гончаровой.

В апреле 1915 года состоялась последняя прижизненная выставка Гончаровой в России («Выставка живописи 1915 год»). В июне 1915 года Дягилев приглашает Гончарову и Ларионова для постоянной работы в его «Русских сезонах», они покидают Россию[4].

Цензура

После первой персональной выставки Гончаровой в «Обществе свободной эстетики» газета «Голос Москвы» публикует анонимный отзыв, в котором две картины («Натурщица с закинутыми за голову руками» и «Натурщица с руками на талии») называются порнографическими[18]. На следующий день полиция накладывает арест на эти работы и картину «Бог», которая, по мнению автора газетной заметки, «хуже, чем порнография тайных карт»[10][19]. Гончаровой предъявляются обвинения в распространении порнографии («явно соблазнительных картин»). Те же обвинения выдвигают против организаторов выставки: В. Я. Брюсова, И. И. Трояновского, В. О. Гиршмана, К. И. Игуменова, В. А. Серова, и даже Б. Н. Бугаева, не имевшего отношения к выставке, однако написавшего текст, который обсуждался на ней[10].

Историки называют нетипичным этот случай преследования художника в дореволюционной России. Само преследование художников, не занимающих политическую позицию, нельзя назвать распространённым в тот период, а до Гончаровой статья о порнографии не применялась по отношению к работам, имеющим художественную ценность[10].

Внимание полиции к выставке может объясняться реформой законодательства, которое с 1906 года расширяло возможности цензуры. Также отмечают сексистский контекст обвинений Гончаровой. Уже в заметке, опубликованной «Голосом Москвы», автора особенно возмущает, что нарушать моральные нормы позволяет себе женщина[10]. До начала XX века сама возможность женщин-художниц работать над обнажённой натурой была существенно ограничена[10]. Таким образом, жанр обнажённой натуры в исполнении художницы был непривычен и провокативен для московской публики. Сама Гончарова не имела большого опыта написания обнажённой натуры до 1908 года, когда она стала преподавателем в школе Машкова — именно на занятиях в этой школе были созданы арестованные «Натурщицы»[10].

Наконец, причиной судебного разбирательства могло стать место, где проходила выставка. Основным вопросом, который стоял перед судом, был вопрос о публичности представленной выставки. Гончарова, её адвокат В. Ходасевич и свидетели защиты указывали на то, что однодневная выставка была закрытым мероприятием, не предназначенным для широкой публики. Суд согласился с такой версией и на этом основании оправдал Гончарову[18]. Однако исследователи отмечают, что выставку в «Обществе свободной эстетики», одной из самых заметных площадок столицы, лишь отчасти можно назвать закрытым событием[10][20]. Традиционно, картины, написанные с обнажённой натуры, демонстрировались в салонах для ещё более ограниченного числа зрителей.

Согласно каталогу выставки 1913 года Гончарова писала картины с обнажённой натуры с 1906 года по 1910 год, но после суда остановила свои занятия в этом жанре[10].

Но столкновения с цензурой на этом не закончились. В 1911 году с выставки «Бубнового валета» полиция потребовала убрать картину «Бог плодородия». В 1912 году церковь выступила против показа четырёхчастного цикла «Евангелисты» на выставке «Ослиный хвост»[11]: религиозный сюжет картины противоречил, по мнению цензора, названию и духу выставки[21].

В 1914 году по санкции обер-прокурора Синода арестовывается 22 картины с персональной выставки Гончаровой в петербургском «Художественном бюро» Надежды Добычиной[19] — несмотря на то, что картины были предварительно допущены духовным цензором[22]. Аресту предшествует публикация в прессе, критикующая использование авангардистских техник в изображении религиозных сюжетов[19]:

Выставленные кощунственные произведения должны быть немедленно убраны с выставки: нельзя же в самом деле допускать умышленное обезображивание святых лиц в виде посмешища среди зеленых собак, «лучистых» пейзажей и подобной «кубистической» дребедени.

За Гончарову заступаются бывший министр народного просвещения граф И. И. Толстой, вице-президент Академии художеств Николай Врангель и художник Мстислав Добужинский[19]. Под их давлением картины были возвращены[22].

Оценки работ Гончаровой в отношении традиций религиозной живописи расходятся. Поздние исследователи отмечают, что ни до Гончаровой, ни долгое время после «никто из российских художников не отходил в своем творчестве от традиций изображения священных образов настолько, что их творения можно было бы назвать принципиально новыми и современными интерпретациями»[23]. Отмечают наследование Гончаровой традиции лубка и крестьянским представлениям о религии, смешивающим христианские и языческие образы[19]. В то же время современник Гончаровой, архимандрит Александро-Невской лавры, ценил работы художницы именно за возрождение стиля, близкого древней иконописи . Такая позиция встречается и в поздних исследованиях[22].

Известно также о предложении А. Щусева Гончаровой расписать спроектированный им Троицкий храм, возведённый в 1912 году в селе Кугурешты (Бессарабия). Гражданская война и отделение Бессарабии не дали замыслу осуществиться, однако сохранились эскизы, выполненные Гончаровой для храма[22].

Встречается оценка Гончаровой как «наименее радикального художника русского авангарда», для которого провоцирование публики не имело того значения, как для ряда других авангардистов[24].

Сама Гончарова видела особую ценность в объединении художественных, религиозных и патриотических сюжетов в живописи[22]:
Религиозное искусство, которое может прославить государство, — прекрасная и магическая манифестация самого искусства.
Свои столкновения с цензурой она комментировала таким образом[3]:
Если у меня и происходят столкновения с обществом, так только из-за непонимания последним основ искусства вообще, а не из-за моих индивидуальных особенностей, понимать которые никто не обязан.

Французские годы

В 1915 году, приняв приглашение Дягилева работать в качестве художника для Русских сезонов, Гончарова вместе с мужем приехали во Францию, где уже и остались до конца жизни.

В 1961 году в Лондоне Советом искусств Великобритании была организована крупная ретроспектива работ Ларионова и Гончаровой.

Скончалась в Париже 17 октября 1962 года.

После её смерти Музей современного искусства (Париж) посвятил ей и Ларионову крупную ретроспективу.

Книжные иллюстрации

Наталья Гончарова известна как художник книги. Среди её работ:

Часть книг с иллюстрациями Н. Гончаровой переизданы в серии «Возвращение книги».

Рекорды

  • 18 июня 2007 года на вечерних торгах аукциона Christie's в Лондоне картина Гончаровой «Сбор яблок» (1909 год) была продана за 4 млн 948 тысяч фунтов стерлингов (почти 10 млн долларов США), установив таким образом исторический рекорд стоимости работ художников-женщин[27].
  • 02 февраля 2010 года на вечерних торгах аукциона Christie’s в Лондоне картина Гончаровой «Испанка» (1916 год) была продана за 6 млн 425 тысяч 250 фунтов стерлингов или 10 млн 216 тысяч 148 долларов США, таким образом установлен новый исторический рекорд стоимости работ художников-женщин.[28][29]

Фальсификация произведений Натальи Гончаровой

В 2011 году в Москве была проведена пресс-конференция, участники которой, эксперты Ирина Вакар и Андрей Сарабьянов и коллекционер Пётр Авен, заявили о примерно 300-х подделках Натальи Гончаровой, опубликованных в монографии Эндрю Партона «Гончарова: искусство и дизайн Наталии Гончаровой» и первом томе каталога-резоне Дениз Базету «Наталия Гончарова: её творчество между традицией и современностью».[30]

Известные подделки

  • В 1999(?) году в Государственную Третьяковскую галерею принесли на экспертизу картину «Работа в саду» с предположительным авторством Натальи Гончаровой. После стилистической и технологической экспертизы все члены экспертной группы заведующей научно-экспертным отделом Мильды Виктуриной пришли к заключению, что к Гончаровой работа не имеет отношения. С целью получения положительного заключения экспертизы Виктуриной была предложена взятка в $500, и после её отказа была назначена повторная экспертиза, от которой были отстранены все члены экспертной группы Виктуриной. Другими экспертами картина была атрибутирована как подлинная. Виктурина после этих событий уволилась из Третьяковской галереи по собственному желанию[31].

Галерея

Выставки

16 октября 2013 года в Третьяковской галерее на Крымском валу[32] открылась четырёхмесячная выставка Гончаровой «Между Востоком и Западом».[33] На выставке были представлены не только знаменитые живописные произведения Натальи Гончаровой, но и театральные эскизы, а также работы, связанные с модой. Всего экспонировалось около 400 произведений.

Кинематограф

Библиография

Книги

Статьи

Напишите отзыв о статье "Гончарова, Наталья Сергеевна"

Примечания

  1. Гончарова Наталия Сергеевна / Г. Г. Поспелов // Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. — 3-е изд. — М. : Советская энциклопедия, 1969—1978.</span>
  2. Назарова Вера. [www.vesti.ru/doc.html?id=330136 В Третьяковке впервые выставлены «Купальщицы» Натальи Гончаровой] // Вести. — 2009. — 9 декабря.
  3. 1 2 Осипова, Ирина (11.11.2013). «[expert.ru/expert/2013/45/podlinnaya-amazonka/ Подлинная амазонка]». Эксперт 45.
  4. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 Андрей Сарабьянов. [morebo.ru/tema/segodnja/item/1384121966295 Наталья Гончарова. Энциклопедия русского авангарда. Изобразительное искусство. Архитектура. В 2 томах. Том 1. А-К]. — Глобал Эксперт энд Сервис Тим. — ISBN 978-5-902801-10-8.
  5. 1 2 3 4 5 Марина Цветаева. [books.google.com/books?id=sUWgAAAAQBAJ&pg=PT548 «Наталья Гончарова (жизнь и творчество)». Проза (сборник)]. — Эксмо-Пресс. — P. 548–. — ISBN 978-5-4250-7859-9.
  6. 1 2 3 4 [www.rusartnet.com/biographies/russian-artists/20th-century/avant-garde/futurist/natalia-goncharova Natalia Goncharova].
  7. 1 2 3 4 [www.20art.ru/Nataliya_Goncharova Гончарова Наталья Сергеевна].
  8. 1 2 3 Фрумкина, Ревекка (19.11.2013). «[trv-science.ru/2013/11/19/vystavka-goncharovojj/ Выставка Гончаровой]». Троицкий вариант 142.
  9. [silverage.ru/goncha/ Наталия Сергеевна Гончарова].
  10. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 [books.google.com/books?id=nizLpshQcIUC&pg=PA97 Sexuality and the Body in Russian Culture]. — Stanford University Press, 1998. — P. 99–. — ISBN 978-0-8047-3155-3.
  11. 1 2 [www.artonline.ru/encyclopedia/178 Гончарова Наталия Сергеевна].
  12. [www.tretyakovgallery.ru/ru/collection/_show/author/_id/94 Гончарова Наталия Сергеевна].
  13. Васильева, Жанна (17.10.2013). «[www.rg.ru/2013/10/17/vistavka-site.html Цветы на лице]». Российская Газета 6213.
  14. Дмитрий Буткевич. [www.kommersant.ru/doc/2326409 К столетию выставки Гончаровой и приурочена нынешняя экспозиция]. Коммерсант ФМ (23.10.2013).
  15. 1 2 Шевеленко, Ирина. «[www.nlobooks.ru/node/4159 «Суздальские богомазы», «новгородское кватроченто» и русский авангард]». Новое Литературное Обозрение 124.
  16. Толстой, Андрей. «[magazines.russ.ru/nov_yun/2003/1/tolst-pr.html От Крайнего Севера до Атлантиды]». Новая Юность 58.
  17. Г. В. Титова. [books.google.com/books?id=6DotAAAAMAAJ Творческий театр и театральный конструктивизм]. — СПАТИ, 1995.
  18. 1 2 Вакар, Людмила. «[chagal-vitebsk.com/node/35 Михаил Ларионов / Наталья Гончарова и Марк Шагал: диалог идей и образов]». Бюллетень Музея Марка Шагала 14.
  19. 1 2 3 4 5 Федотова, Елена [www.colta.ru/articles/art/895#ad-image-0 Woman power русского авангарда] (22.10.2013).
  20. [etheses.whiterose.ac.uk/3571/1/419606_VOL1.pdf The Spectacle of Russian Futurism: The Emergence and Development of Russian Futurist Performance, 1910-1914]. — University of Sheffield, 2005.
  21. «[rutv.ru/brand/show/episode/155204 "Сбор винограда". Наталья Гончарова]». Библейский сюжет.
  22. 1 2 3 4 5 Багдасаров, Роман (06.11.2013). «[www.ng.ru/ng_religii/2013-11-06/7_avangard.html Амазонка иконописного авангарда]». Независимая Газета.
  23. Эпштейн, Алек. «[magazines.russ.ru/nz/2012/6/e9.html Духовная брань: как и почему оказались закрыты на засов ворота крупнейшего столичного центра современного искусства]». Неприкосновенный запас 86.
  24. Долина, Кира (27.04.2002). «[www.kommersant.ru/doc/320556 Самая неавангардная амазонка русского авангарда]». Коммерсант 75.
  25. [bookhunters.ru/catalog/slovo_igor/ Н. Гончарова. Иллюстрации и оформление книги «Слово о полку Игореве»]
  26. [bookhunters.ru/catalog/saltan/ Н. Гончарова. Иллюстрации и оформление книги «Сказка о царе Салтане»]
  27. [www.telegraph.co.uk/arts/main.jhtml?xml=/arts/2007/06/26/basales126.xml Art sales: eclipsing the Impressionists — Telegraph]
  28. [www.finansmag.ru/news/55490 «Финанс.» Пабло Пикассо и родственница Пушкина — рекордсмены Christie’s] // finansmag.ru  (Проверено 4 февраля 2010)
  29. [www.bbc.co.uk/russian/entertainment/2010/02/100203_picasso_portrait_second_wife.shtml BBC Russian — Культура и шоу-бизнес — Портрет кисти Пикассо ушел с аукциона за $13 млн] // bbc.co.uk  (Проверено 4 февраля 2010)
  30. Семендяева Мария. [www.kommersant.ru/doc-y/1629586?1f625810 Обнаружены сотни подозрительных работ Натальи Гончаровой] // Коммерсантъ-Online. — 2011. — 26 апреля.
  31. Ходорыч Алексей, Орлова Милена, Андреев Василий. [www.kommersant.ru/doc/25374 Работа над фальшивками] // Коммерсантъ-Деньги. — 2000. — 18 ноября (№ 46 (297)).
  32. Обзорная иллюстрированная [www.tretyakovgallery.ru/ru/calendar/exhibitions/exhibitions4005/ статья], предпосланная открытию масштабной выставки Гончаровой в ГТГ.
  33. Разработанный специально к этой выставке [ngoncharova.tretyakov.ru/ сайт] знакомит с разными аспектами творчества Н. Гончаровой в исторической перспективе.
  34. </ol>

Ссылки

  • [www.artonline.ru/encyclopedia/178 Гончарова Наталия Сергеевна. Биография и творчество художника на Artonline.ru]
  • [artinvestment.ru/invest/fakes/20110701_james_buterwick.html Письмо Джеймса Баттервика сайту InCoRM.org]
  • [www.tg-m.ru/articles/1-2014-42/rannyaya-goncharova-gogen Глеб Поспелов. Ранняя Гончарова и Гоген.] Журнал «Третьяковская галерея», #1 2014 (42)
  • [www.tg-m.ru/articles/1-2014-42/nataliya-goncharova-muzyka-teatr-russkie-gody Инесса Кутейникова. Наталия Гончарова. Музыка и театр: русские годы.] Журнал «Третьяковская галерея», #1 2014 (42)
  • [www.tg-m.ru/articles/1-2014-42/villa-sergeya-kusevitskogo-istoriya-odnogo-zakaza Евгения Илюхина. Вилла Сергея Кусевицкого. История одного заказа.] Журнал «Третьяковская галерея», #1 2014 (42)
  • [www.tg-m.ru/articles/1-2014-42/poshuary-natalii-goncharovoi Евгения Илюхина. Пошуары Наталии Гончаровой.] Журнал «Третьяковская галерея», #1 2014 (42)
  • [www.tg-m.ru/articles/1-2014-42/tserkov-svyatoi-troitsy-v-kugureshtakh Сергей Колузаков. Церковь Святой Троицы в Кугурештах.] Журнал «Третьяковская галерея», #1 2014 (42)
  • [www.tg-m.ru/articles/1-2014-42/o-vystavke-natalii-goncharovoi Ирина Вакар. О выставке Наталии Гончаровой в Третьяковской галерее.] Журнал «Третьяковская галерея», #1 2014 (42)
  • [www.tg-m.ru/articles/4-2015-49/ispanskaya-feeriya-natalii-goncharovoi Евгения Илюхина. Испанская феерия Наталии Гончаровой.] Журнал «Третьяковская галерея», #4 2015 (49)

Отрывок, характеризующий Гончарова, Наталья Сергеевна

– Нет, да что же, мой друг? Хочешь, я пойду скажу ему, – сказала графиня, улыбаясь.
– Нет, я сама, только научите. Вам всё легко, – прибавила она, отвечая на ее улыбку. – А коли бы видели вы, как он мне это сказал! Ведь я знаю, что он не хотел этого сказать, да уж нечаянно сказал.
– Ну всё таки надо отказать.
– Нет, не надо. Мне так его жалко! Он такой милый.
– Ну, так прими предложение. И то пора замуж итти, – сердито и насмешливо сказала мать.
– Нет, мама, мне так жалко его. Я не знаю, как я скажу.
– Да тебе и нечего говорить, я сама скажу, – сказала графиня, возмущенная тем, что осмелились смотреть, как на большую, на эту маленькую Наташу.
– Нет, ни за что, я сама, а вы слушайте у двери, – и Наташа побежала через гостиную в залу, где на том же стуле, у клавикорд, закрыв лицо руками, сидел Денисов. Он вскочил на звук ее легких шагов.
– Натали, – сказал он, быстрыми шагами подходя к ней, – решайте мою судьбу. Она в ваших руках!
– Василий Дмитрич, мне вас так жалко!… Нет, но вы такой славный… но не надо… это… а так я вас всегда буду любить.
Денисов нагнулся над ее рукою, и она услыхала странные, непонятные для нее звуки. Она поцеловала его в черную, спутанную, курчавую голову. В это время послышался поспешный шум платья графини. Она подошла к ним.
– Василий Дмитрич, я благодарю вас за честь, – сказала графиня смущенным голосом, но который казался строгим Денисову, – но моя дочь так молода, и я думала, что вы, как друг моего сына, обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа.
– Г'афиня, – сказал Денисов с опущенными глазами и виноватым видом, хотел сказать что то еще и запнулся.
Наташа не могла спокойно видеть его таким жалким. Она начала громко всхлипывать.
– Г'афиня, я виноват перед вами, – продолжал Денисов прерывающимся голосом, – но знайте, что я так боготво'ю вашу дочь и всё ваше семейство, что две жизни отдам… – Он посмотрел на графиню и, заметив ее строгое лицо… – Ну п'ощайте, г'афиня, – сказал он, поцеловал ее руку и, не взглянув на Наташу, быстрыми, решительными шагами вышел из комнаты.

На другой день Ростов проводил Денисова, который не хотел более ни одного дня оставаться в Москве. Денисова провожали у цыган все его московские приятели, и он не помнил, как его уложили в сани и как везли первые три станции.
После отъезда Денисова, Ростов, дожидаясь денег, которые не вдруг мог собрать старый граф, провел еще две недели в Москве, не выезжая из дому, и преимущественно в комнате барышень.
Соня была к нему нежнее и преданнее чем прежде. Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее.
Он исписал альбомы девочек стихами и нотами, и не простившись ни с кем из своих знакомых, отослав наконец все 43 тысячи и получив росписку Долохова, уехал в конце ноября догонять полк, который уже был в Польше.



После своего объяснения с женой, Пьер поехал в Петербург. В Торжке на cтанции не было лошадей, или не хотел их смотритель. Пьер должен был ждать. Он не раздеваясь лег на кожаный диван перед круглым столом, положил на этот стол свои большие ноги в теплых сапогах и задумался.
– Прикажете чемоданы внести? Постель постелить, чаю прикажете? – спрашивал камердинер.
Пьер не отвечал, потому что ничего не слыхал и не видел. Он задумался еще на прошлой станции и всё продолжал думать о том же – о столь важном, что он не обращал никакого .внимания на то, что происходило вокруг него. Его не только не интересовало то, что он позже или раньше приедет в Петербург, или то, что будет или не будет ему места отдохнуть на этой станции, но всё равно было в сравнении с теми мыслями, которые его занимали теперь, пробудет ли он несколько часов или всю жизнь на этой станции.
Смотритель, смотрительша, камердинер, баба с торжковским шитьем заходили в комнату, предлагая свои услуги. Пьер, не переменяя своего положения задранных ног, смотрел на них через очки, и не понимал, что им может быть нужно и каким образом все они могли жить, не разрешив тех вопросов, которые занимали его. А его занимали всё одни и те же вопросы с самого того дня, как он после дуэли вернулся из Сокольников и провел первую, мучительную, бессонную ночь; только теперь в уединении путешествия, они с особенной силой овладели им. О чем бы он ни начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить, и не мог перестать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь. Винт не входил дальше, не выходил вон, а вертелся, ничего не захватывая, всё на том же нарезе, и нельзя было перестать вертеть его.
Вошел смотритель и униженно стал просить его сиятельство подождать только два часика, после которых он для его сиятельства (что будет, то будет) даст курьерских. Смотритель очевидно врал и хотел только получить с проезжего лишние деньги. «Дурно ли это было или хорошо?», спрашивал себя Пьер. «Для меня хорошо, для другого проезжающего дурно, а для него самого неизбежно, потому что ему есть нечего: он говорил, что его прибил за это офицер. А офицер прибил за то, что ему ехать надо было скорее. А я стрелял в Долохова за то, что я счел себя оскорбленным, а Людовика XVI казнили за то, что его считали преступником, а через год убили тех, кто его казнил, тоже за что то. Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?», спрашивал он себя. И не было ответа ни на один из этих вопросов, кроме одного, не логического ответа, вовсе не на эти вопросы. Ответ этот был: «умрешь – всё кончится. Умрешь и всё узнаешь, или перестанешь спрашивать». Но и умереть было страшно.
Торжковская торговка визгливым голосом предлагала свой товар и в особенности козловые туфли. «У меня сотни рублей, которых мне некуда деть, а она в прорванной шубе стоит и робко смотрит на меня, – думал Пьер. И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти? Смерть, которая всё кончит и которая должна притти нынче или завтра – всё равно через мгновение, в сравнении с вечностью». И он опять нажимал на ничего не захватывающий винт, и винт всё так же вертелся на одном и том же месте.
Слуга его подал ему разрезанную до половины книгу романа в письмах m mе Suza. [мадам Сюза.] Он стал читать о страданиях и добродетельной борьбе какой то Аmelie de Mansfeld. [Амалии Мансфельд.] «И зачем она боролась против своего соблазнителя, думал он, – когда она любила его? Не мог Бог вложить в ее душу стремления, противного Его воле. Моя бывшая жена не боролась и, может быть, она была права. Ничего не найдено, опять говорил себе Пьер, ничего не придумано. Знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости».
Всё в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным. Но в этом самом отвращении ко всему окружающему Пьер находил своего рода раздражающее наслаждение.
– Осмелюсь просить ваше сиятельство потесниться крошечку, вот для них, – сказал смотритель, входя в комнату и вводя за собой другого, остановленного за недостатком лошадей проезжающего. Проезжающий был приземистый, ширококостый, желтый, морщинистый старик с седыми нависшими бровями над блестящими, неопределенного сероватого цвета, глазами.
Пьер снял ноги со стола, встал и перелег на приготовленную для него кровать, изредка поглядывая на вошедшего, который с угрюмо усталым видом, не глядя на Пьера, тяжело раздевался с помощью слуги. Оставшись в заношенном крытом нанкой тулупчике и в валеных сапогах на худых костлявых ногах, проезжий сел на диван, прислонив к спинке свою очень большую и широкую в висках, коротко обстриженную голову и взглянул на Безухого. Строгое, умное и проницательное выражение этого взгляда поразило Пьера. Ему захотелось заговорить с проезжающим, но когда он собрался обратиться к нему с вопросом о дороге, проезжающий уже закрыл глаза и сложив сморщенные старые руки, на пальце одной из которых был большой чугунный перстень с изображением Адамовой головы, неподвижно сидел, или отдыхая, или о чем то глубокомысленно и спокойно размышляя, как показалось Пьеру. Слуга проезжающего был весь покрытый морщинами, тоже желтый старичек, без усов и бороды, которые видимо не были сбриты, а никогда и не росли у него. Поворотливый старичек слуга разбирал погребец, приготовлял чайный стол, и принес кипящий самовар. Когда всё было готово, проезжающий открыл глаза, придвинулся к столу и налив себе один стакан чаю, налил другой безбородому старичку и подал ему. Пьер начинал чувствовать беспокойство и необходимость, и даже неизбежность вступления в разговор с этим проезжающим.
Слуга принес назад свой пустой, перевернутый стакан с недокусанным кусочком сахара и спросил, не нужно ли чего.
– Ничего. Подай книгу, – сказал проезжающий. Слуга подал книгу, которая показалась Пьеру духовною, и проезжающий углубился в чтение. Пьер смотрел на него. Вдруг проезжающий отложил книгу, заложив закрыл ее и, опять закрыв глаза и облокотившись на спинку, сел в свое прежнее положение. Пьер смотрел на него и не успел отвернуться, как старик открыл глаза и уставил свой твердый и строгий взгляд прямо в лицо Пьеру.
Пьер чувствовал себя смущенным и хотел отклониться от этого взгляда, но блестящие, старческие глаза неотразимо притягивали его к себе.


– Имею удовольствие говорить с графом Безухим, ежели я не ошибаюсь, – сказал проезжающий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно смотрел через очки на своего собеседника.
– Я слышал про вас, – продолжал проезжающий, – и про постигшее вас, государь мой, несчастье. – Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: «да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастье». – Весьма сожалею о том, государь мой.
Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с постели, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь.
– Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. – Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него.
– Вы несчастливы, государь мой, – продолжал он. – Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам.
– Ах, да, – с неестественной улыбкой сказал Пьер. – Очень вам благодарен… Вы откуда изволите проезжать? – Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но несмотря на то, и речь и лицо нового знакомца неотразимо привлекательно действовали на Пьера.
– Но если по каким либо причинам вам неприятен разговор со мною, – сказал старик, – то вы так и скажите, государь мой. – И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески нежной улыбкой.
– Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, – сказал Пьер, и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нем Адамову голову, знак масонства.
– Позвольте мне спросить, – сказал он. – Вы масон?
– Да, я принадлежу к братству свободных каменьщиков, сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. – И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.
– Я боюсь, – сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, – я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.
– Мне известен ваш образ мыслей, – сказал масон, – и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблуждение.
– Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, – сказал Пьер, слабо улыбаясь.
– Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, – сказал масон, всё более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. – Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога, – сказал масон и закрыл глаза.
– Я должен вам сказать, я не верю, не… верю в Бога, – с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.
Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие.
– Да, вы не знаете Его, государь мой, – сказал масон. – Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.
– Да, да, я несчастен, подтвердил Пьер; – но что ж мне делать?
– Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне. Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас! – строгим дрожащим голосом сказал масон.
Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.
– Ежели бы Его не было, – сказал он тихо, – мы бы с вами не говорили о Нем, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? – вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. – Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?… – Он остановился и долго молчал.
Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.
– Он есть, но понять Его трудно, – заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. – Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать Его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? – Он помолчал. – Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, – сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, – а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно… Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие… – Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всей душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона, и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своей опущенностью и безнадежностью; – но он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.
– Он не постигается умом, а постигается жизнью, – сказал масон.
– Я не понимаю, – сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. – Я не понимаю, – сказал он, – каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите.
Масон улыбнулся своей кроткой, отеческой улыбкой.
– Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, – сказал он. – Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.
– Да, да, это так! – радостно сказал Пьер.
– Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку – науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.
– Да, да, – подтверждал Пьер.
– Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своей жизнью?
– Нет, я ненавижу свою жизнь, – сморщась проговорил Пьер.
– Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтоб вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой! – После этих слов, масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, – и не смел прерывать молчание.
Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.
– Что лошади? – спросил он, не глядя на Пьера.
– Привели сдаточных, – отвечал слуга. – Отдыхать не будете?
– Нет, вели закладывать.
«Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?», думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона, и начиная ходить по комнате. «Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, думал Пьер, – а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными, старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухому и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:
– Вы куда теперь изволите ехать, государь мой?
– Я?… Я в Петербург, – отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. – Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтобы я был так дурен. Я всей душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтобы я был; но я ни в ком никогда не находил помощи… Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду… – Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.
Масон долго молчал, видимо что то обдумывая.
– Помощь дается токмо от Бога, – сказал он, – но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, – сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, – и успеха…
Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.


Приехав в Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде, никуда не выезжал, и стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему. Одно и всё одно понимал Пьер, читая эту книгу; он понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем. Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, которого Пьер поверхностно знал по петербургскому свету, вошел вечером в его комнату с тем официальным и торжественным видом, с которым входил к нему секундант Долохова и, затворив за собой дверь и убедившись, что в комнате никого кроме Пьера не было, обратился к нему:
– Я приехал к вам с поручением и предложением, граф, – сказал он ему, не садясь. – Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменьщиков?
Холодный и строгий тон человека, которого Пьер видел почти всегда на балах с любезною улыбкою, в обществе самых блестящих женщин, поразил Пьера.
– Да, я желаю, – сказал Пьер.
Вилларский наклонил голову. – Еще один вопрос, граф, сказал он, на который я вас не как будущего масона, но как честного человека (galant homme) прошу со всею искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений, верите ли вы в Бога?
Пьер задумался. – Да… да, я верю в Бога, – сказал он.
– В таком случае… – начал Вилларский, но Пьер перебил его. – Да, я верю в Бога, – сказал он еще раз.
– В таком случае мы можем ехать, – сказал Вилларский. – Карета моя к вашим услугам.
Всю дорогу Вилларский молчал. На вопросы Пьера, что ему нужно делать и как отвечать, Вилларский сказал только, что братья, более его достойные, испытают его, и что Пьеру больше ничего не нужно, как говорить правду.
Въехав в ворота большого дома, где было помещение ложи, и пройдя по темной лестнице, они вошли в освещенную, небольшую прихожую, где без помощи прислуги, сняли шубы. Из передней они прошли в другую комнату. Какой то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя к нему навстречу, что то тихо сказал ему по французски и подошел к небольшому шкафу, в котором Пьер заметил невиданные им одеяния. Взяв из шкафа платок, Вилларский наложил его на глаза Пьеру и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волоса. Потом он пригнул его к себе, поцеловал и, взяв за руку, повел куда то. Пьеру было больно от притянутых узлом волос, он морщился от боли и улыбался от стыда чего то. Огромная фигура его с опущенными руками, с сморщенной и улыбающейся физиономией, неверными робкими шагами подвигалась за Вилларским.
Проведя его шагов десять, Вилларский остановился.
– Что бы ни случилось с вами, – сказал он, – вы должны с мужеством переносить всё, ежели вы твердо решились вступить в наше братство. (Пьер утвердительно отвечал наклонением головы.) Когда вы услышите стук в двери, вы развяжете себе глаза, – прибавил Вилларский; – желаю вам мужества и успеха. И, пожав руку Пьеру, Вилларский вышел.
Оставшись один, Пьер продолжал всё так же улыбаться. Раза два он пожимал плечами, подносил руку к платку, как бы желая снять его, и опять опускал ее. Пять минут, которые он пробыл с связанными глазами, показались ему часом. Руки его отекли, ноги подкашивались; ему казалось, что он устал. Он испытывал самые сложные и разнообразные чувства. Ему было и страшно того, что с ним случится, и еще более страшно того, как бы ему не выказать страха. Ему было любопытно узнать, что будет с ним, что откроется ему; но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он наконец вступит на тот путь обновления и деятельно добродетельной жизни, о котором он мечтал со времени своей встречи с Осипом Алексеевичем. В дверь послышались сильные удары. Пьер снял повязку и оглянулся вокруг себя. В комнате было черно – темно: только в одном месте горела лампада, в чем то белом. Пьер подошел ближе и увидал, что лампада стояла на черном столе, на котором лежала одна раскрытая книга. Книга была Евангелие; то белое, в чем горела лампада, был человечий череп с своими дырами и зубами. Прочтя первые слова Евангелия: «Вначале бе слово и слово бе к Богу», Пьер обошел стол и увидал большой, наполненный чем то и открытый ящик. Это был гроб с костями. Его нисколько не удивило то, что он увидал. Надеясь вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней, он ожидал всего необыкновенного, еще более необыкновенного чем то, что он видел. Череп, гроб, Евангелие – ему казалось, что он ожидал всего этого, ожидал еще большего. Стараясь вызвать в себе чувство умиленья, он смотрел вокруг себя. – «Бог, смерть, любовь, братство людей», – говорил он себе, связывая с этими словами смутные, но радостные представления чего то. Дверь отворилась, и кто то вошел.
При слабом свете, к которому однако уже успел Пьер приглядеться, вошел невысокий человек. Видимо с света войдя в темноту, человек этот остановился; потом осторожными шагами он подвинулся к столу и положил на него небольшие, закрытые кожаными перчатками, руки.
Невысокий человек этот был одет в белый, кожаный фартук, прикрывавший его грудь и часть ног, на шее было надето что то вроде ожерелья, и из за ожерелья выступал высокий, белый жабо, окаймлявший его продолговатое лицо, освещенное снизу.
– Для чего вы пришли сюда? – спросил вошедший, по шороху, сделанному Пьером, обращаясь в его сторону. – Для чего вы, неверующий в истины света и не видящий света, для чего вы пришли сюда, чего хотите вы от нас? Премудрости, добродетели, просвещения?
В ту минуту как дверь отворилась и вошел неизвестный человек, Пьер испытал чувство страха и благоговения, подобное тому, которое он в детстве испытывал на исповеди: он почувствовал себя с глазу на глаз с совершенно чужим по условиям жизни и с близким, по братству людей, человеком. Пьер с захватывающим дыханье биением сердца подвинулся к ритору (так назывался в масонстве брат, приготовляющий ищущего к вступлению в братство). Пьер, подойдя ближе, узнал в риторе знакомого человека, Смольянинова, но ему оскорбительно было думать, что вошедший был знакомый человек: вошедший был только брат и добродетельный наставник. Пьер долго не мог выговорить слова, так что ритор должен был повторить свой вопрос.
– Да, я… я… хочу обновления, – с трудом выговорил Пьер.
– Хорошо, – сказал Смольянинов, и тотчас же продолжал: – Имеете ли вы понятие о средствах, которыми наш святой орден поможет вам в достижении вашей цели?… – сказал ритор спокойно и быстро.
– Я… надеюсь… руководства… помощи… в обновлении, – сказал Пьер с дрожанием голоса и с затруднением в речи, происходящим и от волнения, и от непривычки говорить по русски об отвлеченных предметах.
– Какое понятие вы имеете о франк масонстве?
– Я подразумеваю, что франк масонство есть fraterienité [братство]; и равенство людей с добродетельными целями, – сказал Пьер, стыдясь по мере того, как он говорил, несоответственности своих слов с торжественностью минуты. Я подразумеваю…
– Хорошо, – сказал ритор поспешно, видимо вполне удовлетворенный этим ответом. – Искали ли вы средств к достижению своей цели в религии?
– Нет, я считал ее несправедливою, и не следовал ей, – сказал Пьер так тихо, что ритор не расслышал его и спросил, что он говорит. – Я был атеистом, – отвечал Пьер.
– Вы ищете истины для того, чтобы следовать в жизни ее законам; следовательно, вы ищете премудрости и добродетели, не так ли? – сказал ритор после минутного молчания.
– Да, да, – подтвердил Пьер.
Ритор прокашлялся, сложил на груди руки в перчатках и начал говорить:
– Теперь я должен открыть вам главную цель нашего ордена, – сказал он, – и ежели цель эта совпадает с вашею, то вы с пользою вступите в наше братство. Первая главнейшая цель и купно основание нашего ордена, на котором он утвержден, и которого никакая сила человеческая не может низвергнуть, есть сохранение и предание потомству некоего важного таинства… от самых древнейших веков и даже от первого человека до нас дошедшего, от которого таинства, может быть, зависит судьба рода человеческого. Но так как сие таинство такого свойства, что никто не может его знать и им пользоваться, если долговременным и прилежным очищением самого себя не приуготовлен, то не всяк может надеяться скоро обрести его. Поэтому мы имеем вторую цель, которая состоит в том, чтобы приуготовлять наших членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам преданием открыты от мужей, потрудившихся в искании сего таинства, и тем учинять их способными к восприятию оного. Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся в третьих исправлять и весь человеческий род, предлагая ему в членах наших пример благочестия и добродетели, и тем стараемся всеми силами противоборствовать злу, царствующему в мире. Подумайте об этом, и я опять приду к вам, – сказал он и вышел из комнаты.
– Противоборствовать злу, царствующему в мире… – повторил Пьер, и ему представилась его будущая деятельность на этом поприще. Ему представлялись такие же люди, каким он был сам две недели тому назад, и он мысленно обращал к ним поучительно наставническую речь. Он представлял себе порочных и несчастных людей, которым он помогал словом и делом; представлял себе угнетателей, от которых он спасал их жертвы. Из трех поименованных ритором целей, эта последняя – исправление рода человеческого, особенно близка была Пьеру. Некое важное таинство, о котором упомянул ритор, хотя и подстрекало его любопытство, не представлялось ему существенным; а вторая цель, очищение и исправление себя, мало занимала его, потому что он в эту минуту с наслаждением чувствовал себя уже вполне исправленным от прежних пороков и готовым только на одно доброе.
Через полчаса вернулся ритор передать ищущему те семь добродетелей, соответствующие семи ступеням храма Соломона, которые должен был воспитывать в себе каждый масон. Добродетели эти были: 1) скромность , соблюдение тайны ордена, 2) повиновение высшим чинам ордена, 3) добронравие, 4) любовь к человечеству, 5) мужество, 6) щедрость и 7) любовь к смерти.
– В седьмых старайтесь, – сказал ритор, – частым помышлением о смерти довести себя до того, чтобы она не казалась вам более страшным врагом, но другом… который освобождает от бедственной сей жизни в трудах добродетели томившуюся душу, для введения ее в место награды и успокоения.
«Да, это должно быть так», – думал Пьер, когда после этих слов ритор снова ушел от него, оставляя его уединенному размышлению. «Это должно быть так, но я еще так слаб, что люблю свою жизнь, которой смысл только теперь по немногу открывается мне». Но остальные пять добродетелей, которые перебирая по пальцам вспомнил Пьер, он чувствовал в душе своей: и мужество , и щедрость , и добронравие , и любовь к человечеству , и в особенности повиновение , которое даже не представлялось ему добродетелью, а счастьем. (Ему так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тому и тем, которые знали несомненную истину.) Седьмую добродетель Пьер забыл и никак не мог вспомнить ее.
В третий раз ритор вернулся скорее и спросил Пьера, всё ли он тверд в своем намерении, и решается ли подвергнуть себя всему, что от него потребуется.
– Я готов на всё, – сказал Пьер.
– Еще должен вам сообщить, – сказал ритор, – что орден наш учение свое преподает не словами токмо, но иными средствами, которые на истинного искателя мудрости и добродетели действуют, может быть, сильнее, нежели словесные токмо объяснения. Сия храмина убранством своим, которое вы видите, уже должна была изъяснить вашему сердцу, ежели оно искренно, более нежели слова; вы увидите, может быть, и при дальнейшем вашем принятии подобный образ изъяснения. Орден наш подражает древним обществам, которые открывали свое учение иероглифами. Иероглиф, – сказал ритор, – есть наименование какой нибудь неподверженной чувствам вещи, которая содержит в себе качества, подобные изобразуемой.