Горнозаводские крестьяне

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Горнозаводские крестьяне — разряд крепостных крестьян в России, обязанных, кроме занятия земледелием работать на горных заводах. Возник в XVII веке в связи с зарождением горной промышленности на Урале, в Карелии и частично на Алтае.

Впервые крестьяне приписаны были к заводам для отрабатывания там податей в 1637 году или 1639 году, по челобитью купцов Марселиса и Акемы (см. Горнозаводское дело). Крестьяне эти рубили дрова, жгли уголь и исполняли др. вспомогательные работы, продолжая считаться государственными крестьянами. Этот способ обеспечения горных заводов рабочими силами широко стал применяться при Петре I. К Невьянскому заводу, отданному во владение Никите Демидову, были приписаны из крестьян Верхотурского уезда две слободы и одно монастырское село Покровское. Подати, хлеб и все, что собиралось прежде в казну и на монастырь, Демидов должен был вносить в казну железом и на эту сумму мог требовать от крестьян различной работы; за излишек работы он должен был платить им деньгами "по правому рассмотрению, чтобы обиды и жалобы дельной от них не было"; в случае ослушания крестьян или лености на работе Демидову разрешено было наказывать их батогами и плетьми и надевать оковы.

Указом 18 (29) января 1721 года дворянам и "купецким людям" (последние до того не имели права покупать крестьян) разрешено было с позволения Берг- и Мануфактур-коллегий покупать к заводам деревни, но с тем, чтобы деревни эти считались нераздельными от заводов.[1] В 1752 г. было точно определено, в каком количестве не дворяне могут покупать крестьян к заводам. Покупка крестьян к заводам была воспрещена Петром III; но так как заводчики всячески обходили воспрещение, то Павел I в 1798 г. вновь дозволил покупать крестьян в указанных прежде размерах. Согласно с указом 5 апреля 1797 г., по которому помещичьи крестьяне должны были работать на помещика 3 дня в неделю, из купленных крестьян только половина годных к работе должна была работать на заводе (на Урале это никогда не соблюдалось).

В население, составлявшее нераздельную принадлежность заводов, входили, сверх того, люди, отданные туда или прикрепленные к ним правительственными указами. В 1722 г. Петр I во избежание остановки в работах повелел не возвращать с заводов учеников и работников, которые окажутся беглыми помещичьими людьми. 7 января 1736 года всем, которые при издании указа находились на заводах в качестве мастеровых, а не чернорабочих, велено было остаться при них вечно, с тем чтобы заводчики заплатили за них тем, кому они раньше принадлежали. И после 1736 г. неоднократно повторялись аналогичные указы о беглых на заводах. Отдавались на заводы также "подлые и неимущие люди" из купечества, разночинцы, публичные женщины, иногда нищие. Со вступлением на престол Екатерины II (1762) отдача на заводы по указам прекратилась.

Прикреплены к заводам были еще, наконец, казенные мастеровые. Большинство из них перешло в руки владельцев вместе с заводами. При устройстве нового завода правительство также давало заводчику несколько казенных людей, опытных в мастерстве. Иногда местная администрация произвольно отдавала на частные заводы людей, такой отдаче вовсе не подлежавших. Все эти казенные мастеровые и иные государственные крестьяне, приписанные к казенным и частным заводам, получили наименование приписных крестьян и от других государственных крестьян отличались тем, что не уплачивали податей деньгами, а обязаны были отрабатывать их на горных заводах за плату, размеры которой были определены указом 29 мая 1724 года. Каждый из них должен был отрабатывать не только за себя, а также и за все ревизские души, т. е. за стариков, малолетних и умерших после ревизии. Вскоре все почти казенные крестьяне, жившие вблизи заводов, попали в разряд приписных, и тогда стали привлекать к горным работам крестьян, далеко живущих от заводов: крестьян Казанского уезда приписывали, например, к заводам, построенным в Оренбургской губернии. Крестьяне стали тратить много времени на проход, а между тем увеличивалось количество работ на самом заводе. Произошло это оттого, что подати увеличивались, а плата за работу оставалась неизменной; лишь манифестом 21 мая 1779 г. она была определена в двойном размере против указа 1724 г. — и с тех пор уже не изменялась.

По указу 1724 г. приписные крестьяне могли работать и свыше обязательной нормы, и тогда за лишнюю работу деньги им выдавались на руки; но указом 8 августа 1740 г., изданным по докладу берг-директора Шемберга, содержателю завода предоставлено право в случае, если вольнонаемные люди будут просить очень дорого, принуждать приписных крестьян к лишней работе, выплачивая им только за это деньги по установленной таксе. Переселение приписных крестьян на заводы хотя и было дозволено берг-регламентом 1739 года, но на практике допускалось не иначе, как с особого разрешения, да и то не безусловно и не навсегда. Дисциплинарная власть над купленными и вечноотданными людьми принадлежала заводчикам несомненно. По указу 1736 года они могли мастеровых и рабочих, которые не исправятся вследствие домашних наказаний, доставлять в Берг-коллегию, которая ссылала их "в дальние города или в Камчатку на работу". Указ 1760 г., дозволивший помещикам отправлять своих людей на поселение в Сибирь с зачетом в рекруты, был в 1763 г. распространен и на заводчиков, но для такой отправки требовалось всякий раз разрешение центральной власти, а с 1827 г. заводчики могли отсылать крепостных заводских людей на поселение лишь без зачета в рекруты.

Содержатели заводов всячески стремились низвести приписных до одного уровня с крепостными и отягощали их непосильными работами. Оттого горнозаводские крестьяне часто волновались, иногда открыто восставали, оказали немалую поддержку Пугачеву. Даже в XIX столетии беспрестанно поступали жалобы крестьян на притеснения заводоуправлений; они же давали наибольший контингент беглых.

Екатерина II первая приступила к улучшению быта горнозаводских крестьян. Манифестом 21 мая 1779 г. она в точности определила работы, которые могут быть возлагаемы на приписных к казенным и частным заводам крестьян. Указом 30 января 1781 г. запрещено было заводчикам наказывать приписных своей властью. Указом 31 июня 1802 г. запрещена была покупка к заводам крестьян, живущих вдали от заводов; но в 1826 г. владельцам уральских заводов дозволено было переводить на Урал из других губерний крестьян, принадлежащих им по праву дворянства. В 1803 г. постановлено было отбирать в казну приписных, а от заводчиков-недворян — и купленных крестьян, если от них поступят жалобы на притеснения. По проекту директора Берг-коллегии Соймонова решено было заменить приписных крестьян непременными работниками, набранными из их же среды. По Положению 15 марта 1807 г. набор непременных работников, которые могли быть употреблены на всякие работы и во всем сравнены были с вечноотданными, производился из приписных крестьян не старше 40 лет, на казенных заводах — в числе, соразмерном их действию, а на частных — по 58 чел. на каждую 1000 приписных. Все остальные приписные совершенно освобождались от заводских работ, но непременные мастеровые получали от них денежное пособие. Пополнение числа непременных работников на будущее время постановлено было производить путём аналогичным с рекрутским набором. Всего для уральских заводов потребовалось 17 850 человек непременных работников вместо 217 115 человек приписных крестьян. Мера эта, крайне отяготительная для отдельных лиц, но благодетельная для массы, была в 1821 г. распространена на Луганский завод, но к другим заводам и фабрикам внутренней России она не была применена. По Положению 1807 г. непременные мастеровые должны были отслужить на заводах 30 лет, а дети их — 40 лет, после чего их следовало отпускать на волю; но на самом деле они были освобождены только в 1861 г.

Уже начиная с Петра крестьяне, прикрепленные к заводам, стали выделяться из общей массы крестьянства. Процесс этот закончился в 1811 г., когда в учреждении министерства финансов все частные горные заводы были разделены на два разряда: владельческие и посессионные. К первому разряду отнесены те заводы, содержатели которых владеют ими по праву дворянства, не получив никаких пособий от казны; ко второму — те заводы, содержатели которых имеют пособия в людях, землях, лесах, рудниках или получили позволение владеть заводом и при нем крепостными людьми, не имея прав дворянства. Образовалась, таким образом, группа посессионных крестьян, которых правительство считало не крепостными, а особым разрядом государственных крестьян. По десятой ревизии на горных заводах считалось посессионных крестьян 186 000 душ муж. пола, но на самом деле их было больше.

Ко времени освобождения крестьян на горнозаводских дачах жили:

  1. Государственные крестьяне, ни в каких обязательных отношениях к заводам не состоявшие;
  2. собственно горнозаводские крестьяне.

Эти последние распадались на 3 группы, которые при крестьянской реформе недостаточно были разграничены:

  1. крестьяне казенных заводов;
  2. крестьяне посессионных заводов;
  3. крепостные крестьяне владельческих заводов.

Вопрос об освобождении крестьян владельческих заводов обсуждался в общем порядке, правила же освобождения крестьян казенных в посессионных заводах были выработаны в министерстве финансов, а затем обсуждались в особом комитете для устройства поземельных отношений крестьян государственных, удельных, государевых, дворцовых и заводских. Однако по особой просьбе заводчиков, которые не находили никакой почти разницы между посессионными и владельческими заводскими людьми, им предоставлено было образовать три особых комитета заводовладельцев, по округам Замосковскому, Оренбургскому и Уральскому. Проекты заводовладельцев имели несомненное влияние на решение вопроса об устройстве горнозаводских крестьян. В результате получилось следующее. По дополнительным правилам 19 февраля 1861 г. о людях, приписанных к частным горным заводам, и по Положению о Г. населения казенных горных заводов[2] все без изъятия Г. население разделено было на два разряда: мастеровых и сельских работников. К первым отнесены те, которые занимаются исполнением технических горнозаводских работ, ко вторым — те, которые, исполняя для заводов различные вспомогательные работы, занимаются и хлебопашеством. Мастеровые и рабочие казенных заводов, а на частных — те, которые считались данными от казны, сохраняли в собственность свою усадебную оседлость безвозмездно; остальные же, как мастеровые, так и сельские работники заводов владельческих и посессионных, должны были платить за неё оброк. Мастеровым, имевшим оседлость, предоставлялись в пользование за повинность покосы, которыми они до тех пор пользовались, но в размере не более одной десятины. Те из оседлых заводских мастеровых, которые до освобождения пользовались участками пахотной земли, сохраняли их в своем пользовании, за повинность, но в количестве не большем, чем высший размер душевого надела, положенного в той местности для крестьян, вышедших из крепостной зависимости. Кто не мог уплатить оброк за землю, тот обязывался отработать его на руднике. Правом выкупа своих угодий заводское население могло воспользоваться на общем основании, но указ 28 декабря 1881 г. (об обязательном выкупе) не был распространен на бывших мастеровых владельческих заводов и на все вообще Г. население посессионных заводов, вследствие чего обязательные отношения их к заводчикам до сих пор еще не везде прекратились. Сельские работники на частных заводах получили такое же поземельное устройство, как и помещичьи крестьяне в великороссийских губерниях, а на казенных им предоставлены были земли, находившиеся в фактическом их пользовании, т. е. они получили то же устройство, что и государственные крестьяне. На казенных заводах мастеровые получили в 1862 г. право пожизненного безвозмездного пользования росчистями, а в 1868 г. сделаны собственниками (безвозмездно) своих покосов и, в известной доле, выгонов. Законом 3-го декабря 1862 г. повелено было уменьшить горную подать, взимаемую с посессионных заводов, на 50-70%, если владельцы их, имеющие данные от казны земли, предоставят всем мастеровым усадьбы в собственность безвозмездно. Предложение это было настолько выгодно, что большинство посессионных заводчиков его приняло. В 1863 г. мера эта сделана обязательной для тех заводов, не имеющих от казны пособия в землях и лесах, но числящихся посессионными, владельцы которых пожелают эти заводы перевести в разряд владельческих. Поземельное устройство как государственных крестьян, живущих на горнозаводских дачах и в обязательных отношениях к заводам никогда не состоявших, так и собственно горнозаводских крестьян встретилось с исключительными условиями, затрудняющими наделение их землею: возникли столкновения между правом крестьян на землю и правом заводоуправлений или других лиц на разработку недр этой земли. В видах соблюдения интересов горной промышленности без нарушения прав крестьян была издана высоч. утверждённая 10 марта 1876 г. инструкция о порядке отграничения земельного и лесного наделов государственных крестьян, водворенных в казенных и посессионных горнозаводских дачах. Взамен земель, на которых разрабатывались золотосодержащие россыпи и вообще всякого рода металлические и каменноугольные рудники и копи, предписывалось отвести крестьянам новые удобные земли с вознаграждением крестьян за труд и издержки по разработке вновь отводимых угодий и по переносу усадеб. Высочайшим повелением 12 марта 1877 г. как на мастеровых, так и на сельских работников, принадлежавших казенным заводам, распространены все вообще права государственных крестьян.

Законом 28 мая 1886 г. определены правила денежного вознаграждения государственных крестьян и Г. людей за угодья, которыми они пользовались на рудниках или приисках, в тех случаях, когда вознаграждение это не может быть, по местным условиям, сделано землею. При осуществлении этих узаконений встретились затруднения. Во многих местах по отграничении наделов завод оказывался отрезанным от лесов; охранение их от порубок и пожаров крайне затрудняется чересполосностью владения, а неопределенность и громадная протяженность пограничной линии угрожает в будущем массой серьёзных затруднений. Поэтому Положением комитета министров, высочайше утверждённым 14 июня 1891 г., министру государственных имуществ предоставлено внести в Государственный совет проект нового закона по этому предмету. Выработанный проект вводит способ разверстки угодий, по возможности необременительный для их владельцев: угодья населения предполагается сгруппировать не в одной какой-либо части каждой дачи, а в нескольких частях. По данным, относящимся к 1890 г., поземельное устройство не было еще закончено по отношению к 161 тыс. горнозаводских и 121 тыс. государственных крестьян.

Напишите отзыв о статье "Горнозаводские крестьяне"



Примечания

  1. [www.runivers.ru/bookreader/book9814/#page/312/mode/1up Указ Императора Петра I О покупкѣ къ заводамъ деревень].18 (29) января 1721 года
  2. Особое Приложение к IX т. Св. Зак. изд. 1876 г., X-XII

См. также

Источники


Отрывок, характеризующий Горнозаводские крестьяне

И солдат проходил. За ним другой солдат ехал на повозке.
– Куда, чорт, подвертки запихал? – говорил денщик, бегом следуя за повозкой и шаря в задке.
И этот проходил с повозкой. За этим шли веселые и, видимо, выпившие солдаты.
– Как он его, милый человек, полыхнет прикладом то в самые зубы… – радостно говорил один солдат в высоко подоткнутой шинели, широко размахивая рукой.
– То то оно, сладкая ветчина то. – отвечал другой с хохотом.
И они прошли, так что Несвицкий не узнал, кого ударили в зубы и к чему относилась ветчина.
– Эк торопятся, что он холодную пустил, так и думаешь, всех перебьют. – говорил унтер офицер сердито и укоризненно.
– Как оно пролетит мимо меня, дяденька, ядро то, – говорил, едва удерживаясь от смеха, с огромным ртом молодой солдат, – я так и обмер. Право, ей Богу, так испужался, беда! – говорил этот солдат, как будто хвастаясь тем, что он испугался. И этот проходил. За ним следовала повозка, непохожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженный, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным вымем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багроворумяная, здоровая девушка немка. Видно, по особому разрешению были пропущены эти выселявшиеся жители. Глаза всех солдат обратились на женщин, и, пока проезжала повозка, двигаясь шаг за шагом, и, все замечания солдат относились только к двум женщинам. На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине.
– Ишь, колбаса то, тоже убирается!
– Продай матушку, – ударяя на последнем слоге, говорил другой солдат, обращаясь к немцу, который, опустив глаза, сердито и испуганно шел широким шагом.
– Эк убралась как! То то черти!
– Вот бы тебе к ним стоять, Федотов.
– Видали, брат!
– Куда вы? – спрашивал пехотный офицер, евший яблоко, тоже полуулыбаясь и глядя на красивую девушку.
Немец, закрыв глаза, показывал, что не понимает.
– Хочешь, возьми себе, – говорил офицер, подавая девушке яблоко. Девушка улыбнулась и взяла. Несвицкий, как и все, бывшие на мосту, не спускал глаз с женщин, пока они не проехали. Когда они проехали, опять шли такие же солдаты, с такими же разговорами, и, наконец, все остановились. Как это часто бывает, на выезде моста замялись лошади в ротной повозке, и вся толпа должна была ждать.
– И что становятся? Порядку то нет! – говорили солдаты. – Куда прешь? Чорт! Нет того, чтобы подождать. Хуже того будет, как он мост подожжет. Вишь, и офицера то приперли, – говорили с разных сторон остановившиеся толпы, оглядывая друг друга, и всё жались вперед к выходу.
Оглянувшись под мост на воды Энса, Несвицкий вдруг услышал еще новый для него звук, быстро приближающегося… чего то большого и чего то шлепнувшегося в воду.
– Ишь ты, куда фатает! – строго сказал близко стоявший солдат, оглядываясь на звук.
– Подбадривает, чтобы скорей проходили, – сказал другой неспокойно.
Толпа опять тронулась. Несвицкий понял, что это было ядро.
– Эй, казак, подавай лошадь! – сказал он. – Ну, вы! сторонись! посторонись! дорогу!
Он с большим усилием добрался до лошади. Не переставая кричать, он тронулся вперед. Солдаты пожались, чтобы дать ему дорогу, но снова опять нажали на него так, что отдавили ему ногу, и ближайшие не были виноваты, потому что их давили еще сильнее.
– Несвицкий! Несвицкий! Ты, г'ожа! – послышался в это время сзади хриплый голос.
Несвицкий оглянулся и увидал в пятнадцати шагах отделенного от него живою массой двигающейся пехоты красного, черного, лохматого, в фуражке на затылке и в молодецки накинутом на плече ментике Ваську Денисова.
– Вели ты им, чег'тям, дьяволам, дать дог'огу, – кричал. Денисов, видимо находясь в припадке горячности, блестя и поводя своими черными, как уголь, глазами в воспаленных белках и махая невынутою из ножен саблей, которую он держал такою же красною, как и лицо, голою маленькою рукой.
– Э! Вася! – отвечал радостно Несвицкий. – Да ты что?
– Эскадг'ону пг'ойти нельзя, – кричал Васька Денисов, злобно открывая белые зубы, шпоря своего красивого вороного, кровного Бедуина, который, мигая ушами от штыков, на которые он натыкался, фыркая, брызгая вокруг себя пеной с мундштука, звеня, бил копытами по доскам моста и, казалось, готов был перепрыгнуть через перила моста, ежели бы ему позволил седок. – Что это? как баг'аны! точь в точь баг'аны! Пг'очь… дай дог'огу!… Стой там! ты повозка, чог'т! Саблей изг'ублю! – кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею.
Солдаты с испуганными лицами нажались друг на друга, и Денисов присоединился к Несвицкому.
– Что же ты не пьян нынче? – сказал Несвицкий Денисову, когда он подъехал к нему.
– И напиться то вг'емени не дадут! – отвечал Васька Денисов. – Целый день то туда, то сюда таскают полк. Дг'аться – так дг'аться. А то чог'т знает что такое!
– Каким ты щеголем нынче! – оглядывая его новый ментик и вальтрап, сказал Несвицкий.
Денисов улыбнулся, достал из ташки платок, распространявший запах духов, и сунул в нос Несвицкому.
– Нельзя, в дело иду! выбг'ился, зубы вычистил и надушился.
Осанистая фигура Несвицкого, сопровождаемая казаком, и решительность Денисова, махавшего саблей и отчаянно кричавшего, подействовали так, что они протискались на ту сторону моста и остановили пехоту. Несвицкий нашел у выезда полковника, которому ему надо было передать приказание, и, исполнив свое поручение, поехал назад.
Расчистив дорогу, Денисов остановился у входа на мост. Небрежно сдерживая рвавшегося к своим и бившего ногой жеребца, он смотрел на двигавшийся ему навстречу эскадрон.
По доскам моста раздались прозрачные звуки копыт, как будто скакало несколько лошадей, и эскадрон, с офицерами впереди по четыре человека в ряд, растянулся по мосту и стал выходить на ту сторону.
Остановленные пехотные солдаты, толпясь в растоптанной у моста грязи, с тем особенным недоброжелательным чувством отчужденности и насмешки, с каким встречаются обыкновенно различные роды войск, смотрели на чистых, щеголеватых гусар, стройно проходивших мимо их.
– Нарядные ребята! Только бы на Подновинское!
– Что от них проку! Только напоказ и водят! – говорил другой.
– Пехота, не пыли! – шутил гусар, под которым лошадь, заиграв, брызнула грязью в пехотинца.
– Прогонял бы тебя с ранцем перехода два, шнурки то бы повытерлись, – обтирая рукавом грязь с лица, говорил пехотинец; – а то не человек, а птица сидит!
– То то бы тебя, Зикин, на коня посадить, ловок бы ты был, – шутил ефрейтор над худым, скрюченным от тяжести ранца солдатиком.
– Дубинку промеж ног возьми, вот тебе и конь буде, – отозвался гусар.


Остальная пехота поспешно проходила по мосту, спираясь воронкой у входа. Наконец повозки все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Одни гусары эскадрона Денисова оставались по ту сторону моста против неприятеля. Неприятель, вдалеке видный с противоположной горы, снизу, от моста, не был еще виден, так как из лощины, по которой текла река, горизонт оканчивался противоположным возвышением не дальше полуверсты. Впереди была пустыня, по которой кое где шевелились кучки наших разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия. Это были французы. Разъезд казаков рысью отошел под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, что было там, на горе, и беспрестанно всё вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска. Погода после полудня опять прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и неприятелями уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, саженей в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.
«Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и – неизвестность страдания и смерть. И что там? кто там? там, за этим полем, и деревом, и крышей, освещенной солнцем? Никто не знает, и хочется знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее; и знаешь, что рано или поздно придется перейти ее и узнать, что там, по той стороне черты, как и неизбежно узнать, что там, по ту сторону смерти. А сам силен, здоров, весел и раздражен и окружен такими здоровыми и раздраженно оживленными людьми». Так ежели и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и чувство это придает особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты.
На бугре у неприятеля показался дымок выстрела, и ядро, свистя, пролетело над головами гусарского эскадрона. Офицеры, стоявшие вместе, разъехались по местам. Гусары старательно стали выравнивать лошадей. В эскадроне всё замолкло. Все поглядывали вперед на неприятеля и на эскадронного командира, ожидая команды. Пролетело другое, третье ядро. Очевидно, что стреляли по гусарам; но ядро, равномерно быстро свистя, пролетало над головами гусар и ударялось где то сзади. Гусары не оглядывались, но при каждом звуке пролетающего ядра, будто по команде, весь эскадрон с своими однообразно разнообразными лицами, сдерживая дыханье, пока летело ядро, приподнимался на стременах и снова опускался. Солдаты, не поворачивая головы, косились друг на друга, с любопытством высматривая впечатление товарища. На каждом лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка одна общая черта борьбы, раздраженности и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием. Юнкер Миронов нагибался при каждом пролете ядра. Ростов, стоя на левом фланге на своем тронутом ногами, но видном Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех, как бы прося обратить внимание на то, как он спокойно стоит под ядрами. Но и в его лице та же черта чего то нового и строгого, против его воли, показывалась около рта.
– Кто там кланяется? Юнкег' Миг'онов! Hexoг'oшo, на меня смотг'ите! – закричал Денисов, которому не стоялось на месте и который вертелся на лошади перед эскадроном.
Курносое и черноволосатое лицо Васьки Денисова и вся его маленькая сбитая фигурка с его жилистою (с короткими пальцами, покрытыми волосами) кистью руки, в которой он держал ефес вынутой наголо сабли, было точно такое же, как и всегда, особенно к вечеру, после выпитых двух бутылок. Он был только более обыкновенного красен и, задрав свою мохнатую голову кверху, как птицы, когда они пьют, безжалостно вдавив своими маленькими ногами шпоры в бока доброго Бедуина, он, будто падая назад, поскакал к другому флангу эскадрона и хриплым голосом закричал, чтоб осмотрели пистолеты. Он подъехал к Кирстену. Штаб ротмистр, на широкой и степенной кобыле, шагом ехал навстречу Денисову. Штаб ротмистр, с своими длинными усами, был серьезен, как и всегда, только глаза его блестели больше обыкновенного.
– Да что? – сказал он Денисову, – не дойдет дело до драки. Вот увидишь, назад уйдем.
– Чог'т их знает, что делают – проворчал Денисов. – А! Г'остов! – крикнул он юнкеру, заметив его веселое лицо. – Ну, дождался.
И он улыбнулся одобрительно, видимо радуясь на юнкера.
Ростов почувствовал себя совершенно счастливым. В это время начальник показался на мосту. Денисов поскакал к нему.
– Ваше пг'евосходительство! позвольте атаковать! я их опг'окину.
– Какие тут атаки, – сказал начальник скучливым голосом, морщась, как от докучливой мухи. – И зачем вы тут стоите? Видите, фланкеры отступают. Ведите назад эскадрон.
Эскадрон перешел мост и вышел из под выстрелов, не потеряв ни одного человека. Вслед за ним перешел и второй эскадрон, бывший в цепи, и последние казаки очистили ту сторону.
Два эскадрона павлоградцев, перейдя мост, один за другим, пошли назад на гору. Полковой командир Карл Богданович Шуберт подъехал к эскадрону Денисова и ехал шагом недалеко от Ростова, не обращая на него никакого внимания, несмотря на то, что после бывшего столкновения за Телянина, они виделись теперь в первый раз. Ростов, чувствуя себя во фронте во власти человека, перед которым он теперь считал себя виноватым, не спускал глаз с атлетической спины, белокурого затылка и красной шеи полкового командира. Ростову то казалось, что Богданыч только притворяется невнимательным, и что вся цель его теперь состоит в том, чтоб испытать храбрость юнкера, и он выпрямлялся и весело оглядывался; то ему казалось, что Богданыч нарочно едет близко, чтобы показать Ростову свою храбрость. То ему думалось, что враг его теперь нарочно пошлет эскадрон в отчаянную атаку, чтобы наказать его, Ростова. То думалось, что после атаки он подойдет к нему и великодушно протянет ему, раненому, руку примирения.
Знакомая павлоградцам, с высокоподнятыми плечами, фигура Жеркова (он недавно выбыл из их полка) подъехала к полковому командиру. Жерков, после своего изгнания из главного штаба, не остался в полку, говоря, что он не дурак во фронте лямку тянуть, когда он при штабе, ничего не делая, получит наград больше, и умел пристроиться ординарцем к князю Багратиону. Он приехал к своему бывшему начальнику с приказанием от начальника ариергарда.
– Полковник, – сказал он с своею мрачною серьезностью, обращаясь ко врагу Ростова и оглядывая товарищей, – велено остановиться, мост зажечь.
– Кто велено? – угрюмо спросил полковник.
– Уж я и не знаю, полковник, кто велено , – серьезно отвечал корнет, – но только мне князь приказал: «Поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары вернулись скорей и зажгли бы мост».
Вслед за Жерковым к гусарскому полковнику подъехал свитский офицер с тем же приказанием. Вслед за свитским офицером на казачьей лошади, которая насилу несла его галопом, подъехал толстый Несвицкий.