Градчаны (серия марок)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Градча́ны
чеш., словацк. Hradčany

 (Скотт #1)
Тип марки (марок)

стандартные

Страна выпуска

Чехословакия Чехословакия

Место выпуска

Прага

Издатель

Česká grafická Unie

Художник

Альфонс Муха

Способ печати

типографская печать

Дата выпуска

18 декабря 1918

Номинал

1, 3, 5, 10, 15, 20, 25, 30, 40, 50, 60, 75, 80, 100, 120, 200, 300, 400, 500, 1000 геллеров (халеров)

Зубцовка

различная

Особенность

первые почтовые марки Чехословакии

Тираж (экз.)

совокупно 1 060 816 000[1] (Pofis, 1999)

Оценка (Скотт)

20 центов США (2007)

«Градча́ны» (чеш., словацк. Hradčany) — филателистическое название серии выпускавшихся в 1918—1920 годах первых почтовых марок Чехословакии[2], западнославянского государства, образовавшегося в октябре 1918 года в результате распада Австро-Венгрии по итогам Первой мировой войны.

Их сюжет — панорама Градчан, исторического района в центре столицы страны Праги. Находились в почтовом обращении с декабря 1918 года. В дальнейшем неоднократно дополнялись марками различных номиналов. Специалисты подразделяют выпуски «Градчан» на пять основных типов, каждый из которых, в свою очередь, имеет массу разновидностей.

Выведены из обращения в апреле 1921 года[3]. Выпуск серии «Градчаны» с послевоенных лет отмечается в Чехии и Словакии как памятная дата и значимое событие — День почтовой марки.





Марка

Сюжет

Сюжет общего рисунка серии марок — панорама центра Праги, столицы новорождённого государства, а именно Градчаны, исторический район на левом берегу реки Влтавы, Пражский Град с собором св. Вита и костёл св. Микулаша[4]. Последний на марках оказался отображён зеркально[3].

Описанную панораму обрамляет узорчатый декор в стиле ар-нуво. По словам самого создателя серии Альфонса Мухи, листья в верхних углах рисунка — славянские символы цветения и пробуждения, маленькие сердца символизируют миролюбие, стилизованные петухи в нижних углах приветствуют восход солнца и объявляют начало нового дня[5].

Желая аллегорически показать независимость республики от господства Австро-Венгрии в виде восходящего солнца, художник ошибся: с такого ракурса оно всходить за Градчанами не может, так как представлен вид на север[6].

По версии главного редактора журнала «Филателия» Евгения Обухова, поскольку Градчаны показаны на северо-западе, всё же находится точка в городе, с которой возможно увидеть солнце за ними примерно как нарисовано. Однако это заходящее солнце, что вряд ли входило в планы художника. Так или иначе, серия «Градчаны» позже была переиздана с изменением рисунка (см. типы D и E) — солнечный диск был убран и осталось просто исходящее сияние[7][4].

Номинал

Номинал дан внизу рисунка марки в горизонтальном овальном медальоне. Поскольку параллельно с выпуском первых почтовых марок в стране шла подготовка финансовой реформы[8] и наименование новых денежных единиц Чехословакии на тот момент ещё не было утверждено, марки номинировались в австро-венгерских геллерах (халерах), но только числами, без указания названия[9]. Смена валюты была проведена в период с 25 февраля по 9 марта 1919 года, после чего все находящиеся в обращении почтовые марки были переноминированы в чехословацких геллерах (халерах) без каких-либо надпечаток, это событие отражалось только в бухгалтерских книгах почтовых отделений[9].

Художник

Произведение было создано осенью 1918 года знаменитым моравским художником-плакатистом Альфонсом Мухой (1860—1939), панславистом, патриотом Чехословацкого государства, автором его первых банкнот[10], одного из вариантов государственного герба (1929—1937)[6] и др.[11] Своё кредо Муха формулировал так[6]:

Целью моего труда никогда не было разрушение, но всегда строительство, наведение мостов, потому что мы все должны жить надеждой на то, что всё человечество придёт к сближению, — и тем легче, чем лучше люди знают друг друга.

Автором первой почтовой марки Чехословакии мог стать и другой чехословацкий художник и гравёр, Индржих Jindra Шмидт (1897—1984). Однако созданный им совместно с несколькими сотрудниками типографии Politika эскиз почтовой марки на ту же тему «Градчаны» был слишком поздно представлен в почтовое министерство и сильно напоминал уже существовавший проект Альфонса Мухи[12]. По данным филателистического журнала The Czechoslovak Specialist, всего в почтовое ведомство было представлено около десяти различных проектов[13].

Серия

Подготовка

Независимость республики была провозглашена 28 октября 1918 года Национальным комитетом Чехо-Словакии[14]. На следующий день только что утверждённый в должности секретаря почтовой администрации страны[cs] Ярослав Лешетицкий (1866—1936) выступил с инициативой произвести на имевшихся запасах австрийских почтовых марок надпечатку «Временное правительство 28.10.1918» (чеш. Zatímní vláda 28.10.1918), но она не получила одобрения Министерства почты и телеграфа. Ещё через день глава этого ведомства Максимилиан Фатка[cs] (1868—1962) поручил Лешетицкому срочную подготовку первых оригинальных марок нового государства[15][16].

Идею их сюжета — пражские Градчаны — предложил Лешетицкому адвокат Уильям Элиас в беседе на совместной прогулке 1 ноября 1918 года. Предложение было одобрено министром. Вскоре им стало известно, что президент Клуба чешских филателистов (чеш. Klub českých filatelistů) Ярослав Шула (1863—1927) чуть ранее уже предлагал разработать эскизы чехословацких марок художнику Альфонсу Мухе. Ярослав Лешетицкий и Ярослав Шула снова связались с Мухой, в результате с последним был заключён соответствующий договор[15][16].

Запуск

3 декабря 1918 года Альфонс Муха представил в министерство свои проекты почтовых марок низких (тип А) и высоких (тип B) номиналов серии «Градчаны»[16]. Они были утверждены. Полиграфическую подготовку и выпуск первых марок Министерство почты и телеграфа поручило основанной в 1903 году частной компании Česká grafická Unie, которая справилась с заказом в рекордно короткие сроки. Первые тиражи были отпечатаны там уже 16 декабря 1918 года[16].

Проект серии «Градчаны» (тип B), представленный Альфонсом Мухой в почтовое министерство 3 декабря 1918 года
Чернодрук типа А, изготовленный Пражским почтовым музеем[cs] к международной филателистической выставке «Прага’78», приуроченной к 60-летию серии «Градчаны»

18 декабря и в течение нескольких последующих дней свежеотпечатанные почтовые марки продавались только в отделениях Праги. В эти дни филателистическое окно на пражском почтамте[cs] (почтовое отделение Praha 1) было вынуждено даже ограничивать продажи: покупателям отпускалось не более 10 штук каждого номинала серии в одни руки. После 20 декабря тиражи «Градчан» были развезены и за пределы столицы по почтовым отделениям других городов страны, а в дальнейшем и повсеместно[9].

В течение месяца-полутора после начала своего выпуска первые марки Чехословакии использовались для франкировки почтовой корреспонденции относительно нечасто, поскольку в обращении ещё находились почтовые марки Австрии и Венгрии (частично с различными полуофициальными местными и частными надпечатками названия нового государства) — и запасы этих марок на руках ещё не были израсходованы, поэтому декабрьские и январские гашения «Градчан» зимы 1918/1919 годов редки[9]. Все марки Австро-Венгрии были выведены из обращения до 15 марта 1919 года[17].

Производство

Бумага

«Градчаны» изготавливались (первоначально без перфорации) на бумаге без водяных знаков в листах по сто штук с помощью типографской (высокой) печати[3][18]. Большая часть тиражей печаталась на ватманской бумаге (англ. wove paper) различной толщины. Периодическая нехватка вынуждала иногда прибегать к заменам на плюровую (тонкую и ломкую) бумагу (pelure paper), а также бумагу верже (laid paper)[5].

Поскольку до декабря 1918 года почтовые марки никогда не печатались на чехословацкой территории (соответствующие полиграфические мощности Австро-Венгрии находились в Вене и Будапеште), и для правительства Чехословакии (Министерства почты и телеграфа), и для частного подрядчика, компании Česká grafická Unie, это был первый подобный опыт[9]. Как следствие, процесс проходил с многочисленными производственными накладками (например, с несвоевременным ремонтом и заменами печатных пластин) и привёл к большому количеству разновидностей в тиражах — цветов, типов перфорации, признаков дефектов пластин, а также абклячей и прочих ошибок печати и др.[3][5] Некоторые образцы типографского брака вместо уничтожения воровались работниками с целью перепродажи и оказывались у марочных дилеров[3].

Зубцовка

На момент запуска печати тиражей в типографии не было перфорационных машин (они стали поступать в распоряжение печатников лишь через несколько месяцев, причём различных моделей), поэтому было решено запускать почтовые марки в обращение без зубцовки. Ряд крупных частных компаний с большим объёмом деловой переписки (в основном банки) получил разрешение властей на самостоятельную перфорацию марок. Кроме того, некоторые местные почтовые отделения производили собственную зубцовку и/или просечку поступавших из Праги листов[6][5].

В совокупности это привело к большому разнообразию различной, в том числе комбинированной, перфорации серии «Градчаны». После поступления соответствующих машин в типографию марочная перфорация стала делиться на «официальную» и «неофициальную». Специализированный каталог чехословацких марок Pofis идентифицирует семь официальных зубцовок, плюс к тому ещё на пятнадцати страницах этого каталога перечислены и описаны остальные, неофициальные[1][6].

Только к середине 1919 года почта сочла возможным приступить к выпуску очередных номиналов — 10, 20 и 30 геллеров — изначально с зубцовкой. Но и в этом случае часть тиражей оказалась в продаже неперфорированной (хотя такие экземпляры сейчас и редки)[5].

Цвет

Каталог «Скотт» приводит следующие обозначения для базовых цветов марок серии «Градчаны» различных номиналов[18]:

 Номинал  Цвет
1   тёмно-коричневая
3   красно-фиолетовая
5   жёлто-зелёная
  (позже — голубовато-зелёная)  
10   розовая
  (позже — жёлто-зелёная)
15   красная
20   голубовато-зелёная
  (позже — розовая)
 Номинал  Цвет
25   тёмно-синяя
  (позже — тускло-фиолетовая)
30   бистр
  (позже — красно-фиолетовая)  
40   красно-оранжевая
50   тускло-фиолетовая
  (позже — тёмно-синяя)
60   оранжевая
75   сине-серая
 Номинал  Цвет
80   оливково-зелёная
100   коричневая
120   серо-чёрная
200   ультрамариновая
300   тёмно-зелёная
400   пурпурная (малиновая)  
500   красно-коричневая
1000   фиолетовая

Одной из заметных проблем при их печати стало несоблюдение стандартов цветности. Недостаточный контроль за поставщиками, отсутствие налаженного информирования о наличии или отсутствии запасов той или иной краски приводили к пересортице, экстренным заменам, причём не всегда адекватного качества. Некоторые сорта краски оказались плохо совместимыми с выбранной для печати бумагой, неустойчивыми к воздействию среды (влажности, свету, химреактивам) и проч. По сути стандартизации не было — в результате почти каждую партию марок можно отличить на глаз уже по цвету, даже если не обращать внимания на остальные характеристики[5].

Эволюция

За непродолжительное время своего выпуска (около 2,5 лет) «Градчаны», тем не менее, претерпели заметную эволюцию. В зависимости от особенностей надписей и центральной части рисунка марок специалисты обычно выделяют пять базовых типов дизайна этой серии — A, B, C, D и E (или I, II, III, IV и V). Каждый из этих типов содержит разновидности[3][5].

Тип A
 • белые буквы на цветном фоне
 • 18 дек. 1918 — 29 янв. 1919
 • 3, 5, 10, 20, 25, 30 и 40
 •  (Скотт #1—7)
Тип B
 • цветные буквы на белом фоне
 • 18 дек. 1918 — 29 янв. 1919
 • 100, 200 и 400
 •  (Скотт #8—10)
Тип C
 • название страны в одну строчку
 •  март 1919
 • 1 и 50
 •  (Скотт #23 и 30)
Тип D
 • нет солнца, затенённые листья
 •  апр. — июн. 1919
 • 60, 80, 300 и 1000
 •  (Скотт #32, 34, 38, 40)
Тип E
 • нет листвы на переднем плане
 • июн. 1919 — апр. 1920
 • 5, 10, 15, 20, 25, 30, 50, 75, 120, 500
 •  (Скотт #25 27 29 31 33 36 39 42-47 53)
Вид на Пражский Град примерно с такого же ракурса в реальности (2005)

Хронологически марки серии «Градчан» выпускались не по возрастанию номиналов, а вперемешку. Из-за этого, например, каталог «Скотт» считает первой маркой Чехословакии трёхгеллеровую (Скотт #1), хотя она появилась лишь 21 декабря 1918 года, а пятигеллеровая (Скотт #2) и десятигеллеровая (Скотт #3) — на трое суток раньше, 18-го[18]. Самой поздней по времени появления на свет оказалась марка номиналом 30 геллеров типа E, она была эмитирована 12 апреля 1920 года[16].

«Градчаны» были выведены из обращения 30 апреля 1921 года[3] (впрочем, остатки их тиражей с доплатными надпечатками были действительны вплоть до 1928 года, см. ниже). Совокупный тираж всех официальных выпусков серии, согласно данным чехословацкого каталога Pofis, — 1 060 816 000 экземпляров[1]. Таким образом, рисунок этих марок является самым распространённым и самым известным в мире художественным произведением Альфонса Мухи[6].

Надпечатки

В 1918—1928 годах серия надпечатывалась с различными целями, существуют четыре вида официальных надпечаток[5]. Прежде всего, все её марки известны с надпечаткой «Образец» (чеш. Vzorec). Официально это делалось в момент выпуска каждого номинала для представления образцов в штаб-квартиру Всемирного почтового союза (ВПС) в Берне. Однако на филателистическом рынке циркулирует их избыточное количество[6].

В феврале 1920 года для обеспечения нормального почтового сообщения в районах проведения плебисцита о государственной принадлежности спорного между Польшей и Чехословакией региона Восточной (Тешинской) Силезии марки были надпечатаны SO 1920 (сокращение от фр. Silésie Orientale). Существует четыре разновидности таких надпечаток, в том числе красного цвета[16].

Из-за нараставшего межнационального напряжения от идеи плебисцита позже было решено отказаться, в июле стороны обратились к великим державам, и по решению конференции в Спа регион был в том же месяце разделён между Чехословакией и Польшей в соотношении примерно 60:40[19]. Надпечатанные марки находились в обращении в плебисцитарных областях до августа 1920 года[16].

В том же году высокие номиналы серии были надпечатаны для франкировки авиапочтовой корреспонденции — и стали, таким образом, первыми авиапочтовыми марками Чехословакии. Известны тёмно-синие, красные и зелёные надпечатки летящего аэроплана и стоимости 14 чехословацких крон на марке 200 геллеров, 24 кроны на 500 и 28 крон на номинале 1000 геллеров[18].

С 1920 по 1927 год неиспользованные тиражи серии «Градчаны» получали «вторую жизнь»: с помощью надпечаток новых номиналов и слова Doplatit они были превращены в доплатные марки. Их вывели из обращения в августе 1928 года. Также, помимо официальных, известны несколько местных и частных надпечаток, в частности, благотворительные доплатные надпечатки в пользу образованного в 1919 году Чехословацкого Красного Креста[16].

Все перечисленные выше надпечатки существуют в двойном и перевёрнутом виде, а также по диагонали[3]. Каталоги предупреждают о качественных подделках[18].

20 геллеров, тип E, надпечатка «Образец» (1919)
Перевёрнутая надпечатка «Образец» (1919)
1000 геллеров, тип D, надпечатка для Восточной Силезии (1920)
Красная надпечатка для Восточной Силезии (1920)
Авиапочтовая надпечатка, 14 крон на 200 геллерах (1920)
Перевёрнутая надпечатка авиапочты, 28 крон (1920)
Доплата 20 геллеров, Чехословацкий Красный Крест
Доплатная надпечатка, 60 геллеров

Память

Выпуск серии «Градчаны» периодически отмечается как значимое событие и памятная дата. В первые послевоенные годы дата поступления этих марок в обращение — 18 декабря — была официально установлена как День чехословацкой почтовой марки (Den československé poštovní známky)[20].

К этому дню почта ЧСР/ЧССР выпускала памятные марки и блоки соответствующей тематики, с середины 1960-х годов — ежегодно. Такие филателистические материалы обычно посвящались истории почты, различным маркам первых серий, их создателям — художникам и гравёрам. После распада Чехословакии в 1993 году этот день продолжает отмечаться, в том числе и тематическими выпусками памятных марок, и в Чехии (как День почтовой марки, Den poštovní známky), и в Словакии (как День почтовой марки и филателии, словацк. Deň poštovej známky a filatelie)[20][21].

Почтовый блок к 30-летию «Градчан», 1948 (Скотт #368)
Почтовая марка к 50-летию «Градчан», 1968 (Скотт #1600)
Блок к выставке «Прага’88» и 70-летию «Градчан», автопортреты Альфонса Мухи, 1988 (Скотт #2714)

См. также

Напишите отзыв о статье "Градчаны (серия марок)"

Примечания

  1. 1 2 3 Specializovaný Katalog Ceskoslovensko 1918—1939. — Praha: Pofis, 1999. (чешск.)
  2. Градчаны // [filatelist.ru/tesaurus/195/184867/ Большой филателистический словарь] / Н. И. Владинец, Л. И. Ильичёв, И. Я. Левитас, П. Ф. Мазур, И. Н. Меркулов, И. А. Моросанов, Ю. К. Мякота, С. А. Панасян, Ю. М. Рудников, М. Б. Слуцкий, В. А. Якобс; под общ. ред. Н. И. Владинца и В. А. Якобса. — М.: Радио и связь, 1988. — 320 с. — 40 000 экз. — ISBN 5-256-00175-2.
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 Wilson, M. [www.knihtisk.org/frank/index.html Czechoslovakia’s Hradcany 1918—1920]. — Typographic Stamps of Czechoslovakia, 2013. (англ.)
  4. 1 2 [sachev.ru/istoriya_v_markah-p2.htm История в марках]. — Sachev.ru, 24 июля 2015 года.
  5. 1 2 3 4 5 6 7 8 [www.thestampcollector.net/hradcany.html The Hradcany Issue — Czechoslovakia’s First Stamps]. — Thestampcollector.net (англ.)
  6. 1 2 3 4 5 6 7 Batz, G. [www.batz-hausen.de/muceng.htm An Unknown Side of Alfons Mucha]. — batz-hausen.de (англ.)
  7. Обухов, Е. Ошибки на знаках почтовой оплаты: справочник / Под ред. В. И. Пищенко. — М.: ИТЦ «Марка», 2006. — 80 с. — (Прил. к журн. «Филателия», № 6, 2006).
  8. Травин, Д.; Maргания, О. Европейская модернизация: в 2 кн. Кн. 1 // Глава 4. Австро-Венгрия: развод по габсбургскому счёту. — М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2004. — 665 с. — ISBN 5-17-027096-8
  9. 1 2 3 4 5 Kunc, L. [czechphilatelist.tripod.com/hradcany/ The early usage of Hradcany issue]. — The Czechoslovak Specialist, 2001. — No. 6. (англ.)
  10. Stamp, J. [www.smithsonianmag.com/arts-culture/how-alphonse-mucha-designed-the-nation-state-of-czechoslovakia-29187905/ How Alphonse Mucha Designed the Nation State of Czechoslovakia]. — Smithsonian Institution, 21 августа 2012 года. (англ.)
  11. Johnston, I. [records.viu.ca/~Johnstoi/praguepage/muchalecture.htm An introduction to the work of Alfons Mucha and art nouveau]. — Johnstonia, Vancouver Island University. (англ.)
  12. [www.batz-hausen.de/schmidt2.htm Anfänge] (нем.). Jindra Schmidt. Briefmarkenstecher. Die Briefmarkengalerie tschechischer und slowakischer Graphik-Kunst. BriefmarkenGalerie; Gerhard Batz. Проверено 2 июля 2011. [www.webcitation.org/69sdBOzoj Архивировано из первоисточника 13 августа 2012].
  13. Freer, P. (Summer 2010). «The Philately of Czechoslovakia, Part 1». — The Czechoslovak Specialist (Society for Czechoslovak Philately) 72 (621): 12–17. ISSN [worldcat.org/issn/0526-5843 0526-5843]. (англ.)
  14. Galandauer J. Vznik Československé republiky 1918. Programy, projekty, perspektivy. — Praha: Svoboda, Naše vojsko, 1988. — 344 s. — ISBN 978-80-254-8655-9 (чешск.)
  15. 1 2 Давыдов П. Г. [mirmarok.ru/prim/view_article/591/ Лешетицкий, Ярослав]. Знаменитые люди: Персоналии почты и филателии. Смоленск: Мир м@рок; Союз филателистов России (3 января 2010). Проверено 27 июня 2016. [web.archive.org/web/20160330001320/mirmarok.ru/prim/view_article/591/ Архивировано из первоисточника 30 марта 2016].
  16. 1 2 3 4 5 6 7 8 Hoffmann, P. [www.phstamps.com/ Hradčany]. — Peter’s page of Czechoslovakian stamps, 1 ноября 2006 года. (англ.) (чешск.)
  17. Stanley Gibbons Stamp Catalogue. Pt. 5: Czechoslovakia & Poland. — 6th edn. — L.: Stanley Gibbons, 2002. — P. 1—115. — ISBN 0-85259-529-8(англ.)
  18. 1 2 3 4 5 Scott 2007. Standard Postage Stamp Catalogue. — N. Y.: Amos Press Inc., 2006. (англ.)
  19. Zahradnik, S.; Ryczkowski, M. Korzenie Zaolzia. — Warszawa: Polska Agencja Informacyjna, 1992. — 181 s. (польск.)
  20. 1 2 [www.oplateko.cz/albumzbozi_cenik/pagekategorie.php?parkategorie=fil-tradice Tradice poštovní známky]. — Oldřich Oplatek(чешск.)
  21. [www.postoveznamky.sk/den-postovni-znamky-a-filatelie-2015 Deň poštovej známky a filatelie 2015]. — Postoveznamky.sk (слов.)

Литература

  • Kvasnička, Z.; Kubát, F. Doba popřevratová Hradčany 1918—1920 // Monografie československých známek, díl 1. — Praha: Nakladatelství dopravy a spojů, 1968. — 347 s. (чешск.)
  • Lowey, J. The Hradcany Issue of Czechoslovakia 1918. — The American Philatelist, Vol. 52. — Nos. 6, 7. (англ.)
  • Garancovsky, F. Czechoslovakia’s Hradcany issue provides myriad opportunities for stamp collectors. — Scott Stamp Monthly, Vol. 28, No. 3. — pp. 18—22. — март 2010 года. (англ.)
  • Verner, J.; Hahn, H. [www.csphilately.net/2011/08/09/collecting-czechoslovakia-the-transition-period/ Collecting Czechoslovakia: The Transition Period]. — Society for Czechoslovak Philately, Inc., 9 августа 2011 года. (англ.)
  • Beneš, F. [www.frantisekbenes.cz/wp-content/uploads/2015/02/15-02-nektere-eticke-a-pravni-otazky-v-nasem-oboru.pdf Některé etické a právní otázky v našem oboru]. — Filatelie, 2/2015. — P. 31—36. (чешск.)

Отрывок, характеризующий Градчаны (серия марок)

Через два часа подводы стояли на дворе богучаровского дома. Мужики оживленно выносили и укладывали на подводы господские вещи, и Дрон, по желанию княжны Марьи выпущенный из рундука, куда его заперли, стоя на дворе, распоряжался мужиками.
– Ты ее так дурно не клади, – говорил один из мужиков, высокий человек с круглым улыбающимся лицом, принимая из рук горничной шкатулку. – Она ведь тоже денег стоит. Что же ты ее так то вот бросишь или пол веревку – а она потрется. Я так не люблю. А чтоб все честно, по закону было. Вот так то под рогожку, да сенцом прикрой, вот и важно. Любо!
– Ишь книг то, книг, – сказал другой мужик, выносивший библиотечные шкафы князя Андрея. – Ты не цепляй! А грузно, ребята, книги здоровые!
– Да, писали, не гуляли! – значительно подмигнув, сказал высокий круглолицый мужик, указывая на толстые лексиконы, лежавшие сверху.

Ростов, не желая навязывать свое знакомство княжне, не пошел к ней, а остался в деревне, ожидая ее выезда. Дождавшись выезда экипажей княжны Марьи из дома, Ростов сел верхом и до пути, занятого нашими войсками, в двенадцати верстах от Богучарова, верхом провожал ее. В Янкове, на постоялом дворе, он простился с нею почтительно, в первый раз позволив себе поцеловать ее руку.
– Как вам не совестно, – краснея, отвечал он княжне Марье на выражение благодарности за ее спасенье (как она называла его поступок), – каждый становой сделал бы то же. Если бы нам только приходилось воевать с мужиками, мы бы не допустили так далеко неприятеля, – говорил он, стыдясь чего то и стараясь переменить разговор. – Я счастлив только, что имел случай познакомиться с вами. Прощайте, княжна, желаю вам счастия и утешения и желаю встретиться с вами при более счастливых условиях. Ежели вы не хотите заставить краснеть меня, пожалуйста, не благодарите.
Но княжна, если не благодарила более словами, благодарила его всем выражением своего сиявшего благодарностью и нежностью лица. Она не могла верить ему, что ей не за что благодарить его. Напротив, для нее несомненно было то, что ежели бы его не было, то она, наверное, должна была бы погибнуть и от бунтовщиков и от французов; что он, для того чтобы спасти ее, подвергал себя самым очевидным и страшным опасностям; и еще несомненнее было то, что он был человек с высокой и благородной душой, который умел понять ее положение и горе. Его добрые и честные глаза с выступившими на них слезами, в то время как она сама, заплакав, говорила с ним о своей потере, не выходили из ее воображения.
Когда она простилась с ним и осталась одна, княжна Марья вдруг почувствовала в глазах слезы, и тут уж не в первый раз ей представился странный вопрос, любит ли она его?
По дороге дальше к Москве, несмотря на то, что положение княжны было не радостно, Дуняша, ехавшая с ней в карете, не раз замечала, что княжна, высунувшись в окно кареты, чему то радостно и грустно улыбалась.
«Ну что же, ежели бы я и полюбила его? – думала княжна Марья.
Как ни стыдно ей было признаться себе, что она первая полюбила человека, который, может быть, никогда не полюбит ее, она утешала себя мыслью, что никто никогда не узнает этого и что она не будет виновата, ежели будет до конца жизни, никому не говоря о том, любить того, которого она любила в первый и в последний раз.
Иногда она вспоминала его взгляды, его участие, его слова, и ей казалось счастье не невозможным. И тогда то Дуняша замечала, что она, улыбаясь, глядела в окно кареты.
«И надо было ему приехать в Богучарово, и в эту самую минуту! – думала княжна Марья. – И надо было его сестре отказать князю Андрею! – И во всем этом княжна Марья видела волю провиденья.
Впечатление, произведенное на Ростова княжной Марьей, было очень приятное. Когда ои вспоминал про нее, ему становилось весело, и когда товарищи, узнав о бывшем с ним приключении в Богучарове, шутили ему, что он, поехав за сеном, подцепил одну из самых богатых невест в России, Ростов сердился. Он сердился именно потому, что мысль о женитьбе на приятной для него, кроткой княжне Марье с огромным состоянием не раз против его воли приходила ему в голову. Для себя лично Николай не мог желать жены лучше княжны Марьи: женитьба на ней сделала бы счастье графини – его матери, и поправила бы дела его отца; и даже – Николай чувствовал это – сделала бы счастье княжны Марьи. Но Соня? И данное слово? И от этого то Ростов сердился, когда ему шутили о княжне Болконской.


Приняв командование над армиями, Кутузов вспомнил о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную квартиру.
Князь Андрей приехал в Царево Займище в тот самый день и в то самое время дня, когда Кутузов делал первый смотр войскам. Князь Андрей остановился в деревне у дома священника, у которого стоял экипаж главнокомандующего, и сел на лавочке у ворот, ожидая светлейшего, как все называли теперь Кутузова. На поле за деревней слышны были то звуки полковой музыки, то рев огромного количества голосов, кричавших «ура!новому главнокомандующему. Тут же у ворот, шагах в десяти от князя Андрея, пользуясь отсутствием князя и прекрасной погодой, стояли два денщика, курьер и дворецкий. Черноватый, обросший усами и бакенбардами, маленький гусарский подполковник подъехал к воротам и, взглянув на князя Андрея, спросил: здесь ли стоит светлейший и скоро ли он будет?
Князь Андрей сказал, что он не принадлежит к штабу светлейшего и тоже приезжий. Гусарский подполковник обратился к нарядному денщику, и денщик главнокомандующего сказал ему с той особенной презрительностью, с которой говорят денщики главнокомандующих с офицерами:
– Что, светлейший? Должно быть, сейчас будет. Вам что?
Гусарский подполковник усмехнулся в усы на тон денщика, слез с лошади, отдал ее вестовому и подошел к Болконскому, слегка поклонившись ему. Болконский посторонился на лавке. Гусарский подполковник сел подле него.
– Тоже дожидаетесь главнокомандующего? – заговорил гусарский подполковник. – Говог'ят, всем доступен, слава богу. А то с колбасниками беда! Недаг'ом Ег'молов в немцы пг'осился. Тепег'ь авось и г'усским говог'ить можно будет. А то чег'т знает что делали. Все отступали, все отступали. Вы делали поход? – спросил он.
– Имел удовольствие, – отвечал князь Андрей, – не только участвовать в отступлении, но и потерять в этом отступлении все, что имел дорогого, не говоря об именьях и родном доме… отца, который умер с горя. Я смоленский.
– А?.. Вы князь Болконский? Очень г'ад познакомиться: подполковник Денисов, более известный под именем Васьки, – сказал Денисов, пожимая руку князя Андрея и с особенно добрым вниманием вглядываясь в лицо Болконского. – Да, я слышал, – сказал он с сочувствием и, помолчав немного, продолжал: – Вот и скифская война. Это все хог'ошо, только не для тех, кто своими боками отдувается. А вы – князь Андг'ей Болконский? – Он покачал головой. – Очень г'ад, князь, очень г'ад познакомиться, – прибавил он опять с грустной улыбкой, пожимая ему руку.
Князь Андрей знал Денисова по рассказам Наташи о ее первом женихе. Это воспоминанье и сладко и больно перенесло его теперь к тем болезненным ощущениям, о которых он последнее время давно уже не думал, но которые все таки были в его душе. В последнее время столько других и таких серьезных впечатлений, как оставление Смоленска, его приезд в Лысые Горы, недавнее известно о смерти отца, – столько ощущений было испытано им, что эти воспоминания уже давно не приходили ему и, когда пришли, далеко не подействовали на него с прежней силой. И для Денисова тот ряд воспоминаний, которые вызвало имя Болконского, было далекое, поэтическое прошедшее, когда он, после ужина и пения Наташи, сам не зная как, сделал предложение пятнадцатилетней девочке. Он улыбнулся воспоминаниям того времени и своей любви к Наташе и тотчас же перешел к тому, что страстно и исключительно теперь занимало его. Это был план кампании, который он придумал, служа во время отступления на аванпостах. Он представлял этот план Барклаю де Толли и теперь намерен был представить его Кутузову. План основывался на том, что операционная линия французов слишком растянута и что вместо того, или вместе с тем, чтобы действовать с фронта, загораживая дорогу французам, нужно было действовать на их сообщения. Он начал разъяснять свой план князю Андрею.
– Они не могут удержать всей этой линии. Это невозможно, я отвечаю, что пг'ог'ву их; дайте мне пятьсот человек, я г'азог'ву их, это вег'но! Одна система – паг'тизанская.
Денисов встал и, делая жесты, излагал свой план Болконскому. В средине его изложения крики армии, более нескладные, более распространенные и сливающиеся с музыкой и песнями, послышались на месте смотра. На деревне послышался топот и крики.
– Сам едет, – крикнул казак, стоявший у ворот, – едет! Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых стояла кучка солдат (почетный караул), и увидали подвигавшегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай ехал почти рядом; толпа офицеров бежала за ними и вокруг них и кричала «ура!».
Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов, нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, прикладывал руку к бедой кавалергардской (с красным околышем и без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к почетному караулу молодцов гренадеров, большей частью кавалеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул плечами с жестом недоумения.
– И с такими молодцами всё отступать и отступать! – сказал он. – Ну, до свиданья, генерал, – прибавил он и тронул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.
– Ура! ура! ура! – кричали сзади его.
С тех пор как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз, и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком ремне висела через плечо) и в белой кавалергардской фуражке. Он, тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.
– Фю… фю… фю… – засвистал он чуть слышно, въезжая на двор. На лице его выражалась радость успокоения человека, намеревающегося отдохнуть после представительства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам и адъютантам, поддерживавшим его.
Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами и, взглянув на князя Андрея, видимо, не узнав его, зашагал своей ныряющей походкой к крыльцу.
– Фю… фю… фю, – просвистал он и опять оглянулся на князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея только после нескольких секунд (как это часто бывает у стариков) связалось с воспоминанием о его личности.
– А, здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем… – устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скрипящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на лавочку, стоявшую на крыльце.
– Ну, что отец?
– Вчера получил известие о его кончине, – коротко сказал князь Андрей.
Кутузов испуганно открытыми глазами посмотрел на князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Царство ему небесное! Да будет воля божия над всеми нами!Он тяжело, всей грудью вздохнул и помолчал. „Я его любил и уважал и сочувствую тебе всей душой“. Он обнял князя Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплывшие губы Кутузова дрожали и на глазах были слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.
– Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, – сказал он; но в это время Денисов, так же мало робевший перед начальством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъютанты у крыльца сердитым шепотом останавливали его, смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: «Для блага отечества? Ну что такое? Говори». Денисов покраснел, как девушка (так странно было видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице), и смело начал излагать свой план разрезания операционной линии неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал хорошо местность. План его казался несомненно хорошим, в особенности по той силе убеждения, которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он ждал чего то неприятного оттуда. Из избы, на которую он смотрел, действительно во время речи Денисова показался генерал с портфелем под мышкой.
– Что? – в середине изложения Денисова проговорил Кутузов. – Уже готовы?
– Готов, ваша светлость, – сказал генерал. Кутузов покачал головой, как бы говоря: «Как это все успеть одному человеку», и продолжал слушать Денисова.
– Даю честное благородное слово гусского офицег'а, – говорил Денисов, – что я г'азог'ву сообщения Наполеона.
– Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер интендант, как приходится? – перебил его Кутузов.
– Дядя г'одной, ваша светлость.
– О! приятели были, – весело сказал Кутузов. – Хорошо, хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра поговорим. – Кивнув головой Денисову, он отвернулся и протянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын.
– Не угодно ли вашей светлости пожаловать в комнаты, – недовольным голосом сказал дежурный генерал, – необходимо рассмотреть планы и подписать некоторые бумаги. – Вышедший из двери адъютант доложил, что в квартире все было готово. Но Кутузову, видимо, хотелось войти в комнаты уже свободным. Он поморщился…
– Нет, вели подать, голубчик, сюда столик, я тут посмотрю, – сказал он. – Ты не уходи, – прибавил он, обращаясь к князю Андрею. Князь Андрей остался на крыльце, слушая дежурного генерала.
Во время доклада за входной дверью князь Андрей слышал женское шептанье и хрустение женского шелкового платья. Несколько раз, взглянув по тому направлению, он замечал за дверью, в розовом платье и лиловом шелковом платке на голове, полную, румяную и красивую женщину с блюдом, которая, очевидно, ожидала входа влавввквмандующего. Адъютант Кутузова шепотом объяснил князю Андрею, что это была хозяйка дома, попадья, которая намеревалась подать хлеб соль его светлости. Муж ее встретил светлейшего с крестом в церкви, она дома… «Очень хорошенькая», – прибавил адъютант с улыбкой. Кутузов оглянулся на эти слова. Кутузов слушал доклад дежурного генерала (главным предметом которого была критика позиции при Цареве Займище) так же, как он слушал Денисова, так же, как он слушал семь лет тому назад прения Аустерлицкого военного совета. Он, очевидно, слушал только оттого, что у него были уши, которые, несмотря на то, что в одном из них был морской канат, не могли не слышать; но очевидно было, что ничто из того, что мог сказать ему дежурный генерал, не могло не только удивить или заинтересовать его, но что он знал вперед все, что ему скажут, и слушал все это только потому, что надо прослушать, как надо прослушать поющийся молебен. Все, что говорил Денисов, было дельно и умно. То, что говорил дежурный генерал, было еще дельнее и умнее, но очевидно было, что Кутузов презирал и знание и ум и знал что то другое, что должно было решить дело, – что то другое, независимое от ума и знания. Князь Андрей внимательно следил за выражением лица главнокомандующего, и единственное выражение, которое он мог заметить в нем, было выражение скуки, любопытства к тому, что такое означал женский шепот за дверью, и желание соблюсти приличие. Очевидно было, что Кутузов презирал ум, и знание, и даже патриотическое чувство, которое выказывал Денисов, но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни. Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, откосилось до мародерства русских войск. Дежурный редерал в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взысканий с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес.
Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело.
– В печку… в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, – сказал он, – все эти дела в огонь. Пуская косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят – щепки летят. – Он взглянул еще раз на бумагу. – О, аккуратность немецкая! – проговорил он, качая головой.


– Ну, теперь все, – сказал Кутузов, подписывая последнюю бумагу, и, тяжело поднявшись и расправляя складки своей белой пухлой шеи, с повеселевшим лицом направился к двери.
Попадья, с бросившеюся кровью в лицо, схватилась за блюдо, которое, несмотря на то, что она так долго приготовлялась, она все таки не успела подать вовремя. И с низким поклоном она поднесла его Кутузову.
Глаза Кутузова прищурились; он улыбнулся, взял рукой ее за подбородок и сказал:
– И красавица какая! Спасибо, голубушка!
Он достал из кармана шаровар несколько золотых и положил ей на блюдо.
– Ну что, как живешь? – сказал Кутузов, направляясь к отведенной для него комнате. Попадья, улыбаясь ямочками на румяном лице, прошла за ним в горницу. Адъютант вышел к князю Андрею на крыльцо и приглашал его завтракать; через полчаса князя Андрея позвали опять к Кутузову. Кутузов лежал на кресле в том же расстегнутом сюртуке. Он держал в руке французскую книгу и при входе князя Андрея, заложив ее ножом, свернул. Это был «Les chevaliers du Cygne», сочинение madame de Genlis [«Рыцари Лебедя», мадам де Жанлис], как увидал князь Андрей по обертке.
– Ну садись, садись тут, поговорим, – сказал Кутузов. – Грустно, очень грустно. Но помни, дружок, что я тебе отец, другой отец… – Князь Андрей рассказал Кутузову все, что он знал о кончине своего отца, и о том, что он видел в Лысых Горах, проезжая через них.
– До чего… до чего довели! – проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. – Дай срок, дай срок, – прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: – Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.
– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, – сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. – А главное, – прибавил князь Андрей, – я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте…
Умное, доброе и вместе с тем тонко насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:
– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты. Я тебя с Аустерлица помню… Помню, помню, с знаменем помню, – сказал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо князя Андрея при этом воспоминании. Кутузов притянул его за руку, подставляя ему щеку, и опять князь Андрей на глазах старика увидал слезы. Хотя князь Андрей и знал, что Кутузов был слаб на слезы и что он теперь особенно ласкает его и жалеет вследствие желания выказать сочувствие к его потере, но князю Андрею и радостно и лестно было это воспоминание об Аустерлице.
– Иди с богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога – это дорога чести. – Он помолчал. – Я жалел о тебе в Букареште: мне послать надо было. – И, переменив разговор, Кутузов начал говорить о турецкой войне и заключенном мире. – Да, немало упрекали меня, – сказал Кутузов, – и за войну и за мир… а все пришло вовремя. Tout vient a point a celui qui sait attendre. [Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.] A и там советчиков не меньше было, чем здесь… – продолжал он, возвращаясь к советчикам, которые, видимо, занимали его. – Ох, советчики, советчики! – сказал он. Если бы всех слушать, мы бы там, в Турции, и мира не заключили, да и войны бы не кончили. Всё поскорее, а скорое на долгое выходит. Если бы Каменский не умер, он бы пропал. Он с тридцатью тысячами штурмовал крепости. Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. Каменский на Рущук солдат послал, а я их одних (терпение и время) посылал и взял больше крепостей, чем Каменский, и лошадиное мясо турок есть заставил. – Он покачал головой. – И французы тоже будут! Верь моему слову, – воодушевляясь, проговорил Кутузов, ударяя себя в грудь, – будут у меня лошадиное мясо есть! – И опять глаза его залоснились слезами.
– Однако до лжно же будет принять сражение? – сказал князь Андрей.
– До лжно будет, если все этого захотят, нечего делать… А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те всё сделают, да советчики n'entendent pas de cette oreille, voila le mal. [этим ухом не слышат, – вот что плохо.] Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? – спросил он, видимо, ожидая ответа. – Да, что ты велишь делать? – повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. – Я тебе скажу, что делать, – проговорил он, так как князь Андрей все таки не отвечал. – Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, – он помолчал, – abstiens toi, [В сомнении, мой милый, воздерживайся.] – выговорил он с расстановкой.
– Ну, прощай, дружок; помни, что я всей душой несу с тобой твою потерю и что я тебе не светлейший, не князь и не главнокомандующий, а я тебе отец. Ежели что нужно, прямо ко мне. Прощай, голубчик. – Он опять обнял и поцеловал его. И еще князь Андрей не успел выйти в дверь, как Кутузов успокоительно вздохнул и взялся опять за неконченный роман мадам Жанлис «Les chevaliers du Cygne».
Как и отчего это случилось, князь Андрей не мог бы никак объяснить; но после этого свидания с Кутузовым он вернулся к своему полку успокоенный насчет общего хода дела и насчет того, кому оно вверено было. Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, – думал князь Андрей, – но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что то сильнее и значительнее его воли, – это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной волн, направленной на другое. А главное, – думал князь Андрей, – почему веришь ему, – это то, что он русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: „До чего довели!“, и что он захлипал, говоря о том, что он „заставит их есть лошадиное мясо“. На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие.


После отъезда государя из Москвы московская жизнь потекла прежним, обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, что напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны.