Гражданская война в Финляндии

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
</tr></tr></tr></tr>
Гражданская война в Финляндии

Парад в честь возвращения финских егерей из Германии в Вааса, февраль 1918 года.</span></td></tr>
Дата

27 января — 16 мая 1918

</td></tr>
Место

Финляндия Финляндия

</td></tr>
Итог

Победа белых, отступление Красной гвардии в Россию, развёртывание белого террора

</td></tr>
Противники
Сенат Финляндии:

Германская империя (с 5 марта)

Швеция Швеция (де-факто с 22 февраля; де-юре объявила о своём нейтралитете в конфликте)

Отряды бывшей российской армии

СНУ Финляндии

Советская Россия (де-факто на протяжении всей войны; де-юре 1 апреля объявила о своём нейтралитете в конфликте)

</td></tr>
Командующие
Карл Густав Эмиль Маннергейм
Рюдигер фон дер Гольц,
Отто фон Брандштейн
Харальд Ялмарссон (фр.),
Ялмар Фрисель (швед.),
Аллан Винге,
Эрнст Линдер
вице-адмирал Николай Подгурский
Куллерво Маннер,
Али Аалтонен,
Ээро Хаапалайнен,
Эйно Рахья,
Эверт Элоранта,
Адольф Тайми
Свечников Михаил Степанович
</td></tr>
Силы сторон
от 80 до 90 тысяч
от 14 до 15 тысяч
около 2 тысяч[1]
до 4 тысяч[2]
от 80 до 90 тысяч[3]
всего, в разные периоды, в войне приняло участие от 7 до 10 тысяч
</td></tr>
Потери
Финские белые[4]
3414 убитых,
1424 расстрелянных,
46 пропавших без вести,
4 погибло в плену,
7000−8000 раненых,
Немецкие потери
450−500
Финские красные[4]
5199 убитых,
7370 расстрелянных,
1767 пропавших без вести,
11652 погибло в лагерях,
10000−12000 раненых,
Русские потери[5]
700−900 убитых,
1500 расстрелянных
</td></tr>
</td></tr>

</table>

 
Войны независимой Финляндии
Гражданская война Первая советско-финская война Вторая советско-финская война Советско-финская война 1939—1940 годов Советско-финская война 1941—1944 годов Лапландская война
 
Северный и Северо-Западный театры военных действий Гражданской войны в России
Северо-западный фронт:

Октябрьское вооружённое восстание в Петрограде
(Зимний дворец • Выступление Керенского — Краснова)
Ледовый поход Балтфлота  • Финляндия (Тампере)  • Карельский перешеек  • Балтика  • Латвия (Двинск)  • Олонец  • Эстония (Нарва • Вынну)  • Литва (большевики • поляки)
Оборона Петрограда (форт «Красная Горка»  • Северная Ингрия  • Родзянко  • Олонец  • Видлица  • Юденич)
Лижма  • Кронштадт  • Восточная Карелия


Северный фронт:

Интервенция союзников  • Шексна  • Шенкурск

Гражда́нская война́ в Финля́ндии (фин. Suomen sisällissota) была частью национального и социального брожения, вызванного Первой мировой войной в Европе. Финская гражданская война была одним из многих национальных и социальных конфликтов в послевоенной Европе, велась с 27 января по 15 мая 1918 года, между радикальными левыми (ранее составлявшими левое крыло социал-демократов), возглавляемыми Советом народных уполномоченных Финляндии, которых обычно называют «красными» (фин. punaiset, punikki), и буржуазно-демократическими, силами финского Сената, которых обычно называют «белыми» (фин. valkoiset). Красные были поддержаны Российской Советской Республикой, тогда как белые получали военную помощь от Германской империи и, неофициально, от Швеции (шведские добровольцы (фр.), военный контингент и силы флота на Аландских островах).





Название

Война называлась по-разному, в зависимости от политики государства, общественного мнения, идеологического давления. Это: «освободительная война», «классовая война», «красный мятеж», «крестьянский бунт». Более объективные названия: «гражданская война», «революция», «восстание», и «братоубийственная война». «Революция» было первым названием, данным Советом народных уполномоченных Финляндии. Красные также использовали термины «классовая война» и «восстание», кроме того, фраза «битва за свободу» часто присутствует в некрологах и на могилах красногвардейцев. «Гражданская война» использовалось широко во время войны с обеих сторон. Белые использовали термин «красный мятеж» и «мятеж». В конце войны и после начали подчеркивать национальный характер освободительной войны против России и поддерживаемых ею красных. В настоящее время в исторических исследованиях применяют главным образом термин «внутренняя» (фин. sisälissota), который нейтрален и подразумевает также участие других государств.

Предыстория

Октябрьская революция в России, которая на тот момент была демократической республикой, стала значительным толчком для становления независимости Финляндии — надежды на созыв Учредительного собрания рухнули. В парламенте Финляндии инициатива перешла от социалистов к консерваторам, которые надеялись на формирование независимого правительства, с помощью которого они смогли бы уменьшить большевистское влияние в стране и контролировать левое меньшинство.

Провозглашение независимости Финляндии

28 ноября 1917 года парламент Финляндии взял на себя высшую власть в стране, сформировал новый состав правительства — Сената Финляндии под руководством Пера Эвинда Свинхувуда, которое уполномочило своего председателя представить в палату представителей (Эдускунта, парламент Финляндии или сейм, как называли его в Российской империи) проект новой Конституции Финляндии. Передавая 4 декабря 1917 проект новой Конституции на рассмотрение парламенту, председатель сената Свинхувуд огласил заявление Финского сената «К народу Финляндии»[6], в котором было объявлено о намерении изменения государственного строя Финляндии (о принятии республиканского способа правления), а также содержалось обращение «к властям иностранных государств»[6] (в частности к Учредительному Собранию России[6]) с просьбой о признании политической независимости и суверенитета Финляндии (которое позднее было названо «Декларацией независимости Финляндии»)[6]. Одновременно Сенат представил в парламент «ряд других законопроектов, призванных облегчить осуществление наиболее неотложных мер по реформированию <страны> до того, как новая Конституция вступит в действие»[6]. 6 декабря 1917 года указанное заявление (декларацию) одобрил парламент Финляндии голосованием 100 против 88. Этот день теперь является национальным праздником Финляндии — Днём Независимости.

Первоначально объявление Финляндией независимости не привлекло большого международного внимания. Это был результат долгого, начавшегося с середины XIX века, развития промышленности, общества, изменений государственной политики, но, прежде всего, последствий Первой мировой войны.

18 (31) декабря 1917 государственная независимость Финляндской Республики первой была признана Советом народных комиссаров (правительством) Российской Советской Республики, а 23 декабря 1917 (5 января 1918) Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом Советов рабочих и солдатских депутатов[7].

В течение первой недели 1918 года независимую республику Финляндию признали семь стран: 4 января — Россия, Франция и Швеция, 5 января — Греция, 6 января — Германия, 10 января — Норвегия и Дания, 11 января — Швейцария. Информация об этом приходила в Хельсинки с задержкой, например, решение Франции стало известно 6 января.[8] Союзнические обязательства некоторых стран членов Антанты и мировая война задержали признание независимости. Великобритания и США предпочли следить за развитием отношений между Финляндией и их противником, — Германией, — а также, за положением в России. Поначалу ожидалась решение, которое должно было принять Учредительное собрание. На деле, признание от Великобритании и США пришло только после первых полноценных выборов в Эдускунту в 1919 году.

Продовольственная ситуация

60% зерна Финляндия ввозила из-за границы, прежде всего из Германии, так как в сельском хозяйстве большую долю имело животноводство. Продовольственная ситуация ухудшилась с началом Первой мировой войны. Ввоз был возможен только из России, но был довольно проблематичен, поскольку на железных дорогах Российской империи был установлен более высокий приоритет следования военных грузов. Наладить собственное производство зерна в Финляндии не успели. Единственным способом решения продовольственной проблемы оставался контроль и регулирование потребления. В феврале 1917 года в Финляндии вводятся карточки, а на местах создаются продовольственные комитеты, пытающиеся препятствовать росту цен.

Ещё 27 июля 1917 года Вяйнё Таннер и Вяйнё Вуольёоки заключают договор с Временным правительством России о поставке в Финляндию 62 000 тонн зерна до октября. Сенат соглашается на предоплату 60 миллионов марок. Подобные сделки заключены и с США. Поскольку в поставках зерна нет уверенности, 16 мая парламент одобряет закон о продовольствии, который становится основой продовольственной политики Финляндии до 1920 года. Закон нарушал неприкосновенность собственности и свободной торговли, давал правительству право на конфискацию продовольствия и назначения цен.[9]

5 июня 1917 года начинаются принудительные изъятия излишков запасов зерна, которые надо продавать государству. Изъятое зерно передаётся продовольственным комитетам, которые распределяют его по карточкам. Летом 1917 года это касается до 50 % населения, в 1918 свыше 60 %. В сентябре проверка складов показывает, что запасов не хватит на зиму. Надежды на поставку зерна из США не оправдываются, — идёт война. Германия ведёт подводную войну с Антантой, нет желающих доставлять зерно и в Скандинавии.

В декабре начинает работу новая организация — продовольственное управление во главе с В. А. Лавониусом. Составляется план решения продовольственной проблемы. Но 22 января 1918 года члены управления подают в Сенат просьбу об отставке, — они не видят необходимой поддержки от правительства. Просьба остаётся не рассмотренной — происходит государственный переворот.

Продовольственная проблема — прежде всего зерно. Наиболее нуждающиеся в семьях рабочих, в них зерновых продуктов только 15-20 % от нормы. Дефицит везде, но в городах особенно. Ситуация не так плоха, как можно судить по нормам карточек, — пшеница не единственная еда. Мясо, рыба, картофель и корнеплоды не поднялись в цене так сильно, изъятия излишков производились не так рьяно, на контрабанду смотрели сквозь пальцы. Конечно, самые бедные страдали больше всех, — они не могли купить еду на чёрном рынке.

С началом гражданской войны решение продовольственных проблем делится между двумя правительствами. Красным пришлось заняться обеспечением продовольствием крупных городов и имея плохие отношения с производителями, зерно они получали от России. Обе стороны были вынуждены сократить нормы муки по карточкам.[9] 30 марта поезд с сибирской пшеницей, о котором договорился Токой, прибывает в Хельсинки. Путь длился пять недель и был не простым: при пересечении границы часть вагонов пришлось оставить. Ситуация с зерном в столице отчаянная, и прибытие поезда имеет лишь местное значение.

Снабжение продовольствием у белых было организовано лучше, за снабжение гражданского населения у них прежнему отвечали местные комитеты. Они получали продовольствие из Дании, Германии и Швеции, но его было недостаточно.

Снабжение продолжает ухудшаться и после войны. Производство немного увеличилось, но спрос был намного больше. Самое худшее было летом 1918, когда запасы кончились, а из-за границы не поступило. Весь товар ушёл на свободный рынок. Наихудшим было положение в лагерях пленных красногвардейцев. Недостаток продовольствия исчез только весной 1919 года, когда поступила американская пшеница. Снабжение городов облегчилось и власти смогли отказаться от изъятия излишков. Распределение отечественного продовольствия прекращают в течение 1919 года, а импортного в 1921.

Начало противостояния

Противостояние возникло между сторонниками Социал-демократической партии Финляндии (основными силами которых были отряды финской Красной гвардии — «красные») и финского Сената (на стороне которого были отряды самообороны (охранные отряды, Охранный корпус Финляндии) — «белые»). Рост напряженности в стране привёл к тому, что 12 января 1918 года буржуазное большинство парламента Финляндии уполномочило Сенат принять жёсткие меры по наведению порядка. Сенат поручил эту задачу генералу Карлу Густав Эмилю Маннергейму, прибывшему в Хельсинки лишь за месяц до событий. Получив полномочия, он отбывает в Вааса.[10] Начальной задачей Маннергейма было лишь организовать верные правительству войска. Однако, происходящие в разных частях страны стычки между отрядами самообороны, красногвардейцами и русскими военными убедили финский Сенат и Маннергейма в необходимости жёстких мер. 25 января 1918 года Сенат провозгласил отряды самообороны правительственными войсками и назначил Маннергейма главнокомандующим.

В то же время умеренные и радикальные социал-демократы создали Исполнительный комитет рабочих, который подготовил план революционного переворота. Переворот решили осуществить с помощью обещаной 13 января Лениным военной помощи, для чего нужно было обеспечить доставку оружия в Хельсинки. Это было сделано 23 января 1918 года. Всего две недели спустя после признания финской независимости Ленин подталкивал красных к мятежу. Приказ о выступлении был отдан в Хельсинки 26 января 1918 года от имени представителей финской Красной гвардии и руководства Социал-демократической партии Финляндии. Вечером 27 января 1918 года в 23:00 на башне Народного дома в Хельсинки зажёгся красный свет, который был сигналом к началу революции в Гельсингфорсе[11] Начало Гражданской войны можно определить весьма условно. Красные считали что революция началась 27 января в 23:00, белые что 28 января в 03:00. Но и это тоже условно — военные действия в некоторых местах начались задолго до января, особенно в Карелии. Причина этого в том, что ни одна из сторон ещё не имела полного контроля над своими сторонниками.

В первый вечер красным удалось захватить только железнодорожный вокзал. Полностью город был под контролем на следующий день. Исполнительный комитет рабочих отдаёт приказ о аресте 46 человек. Операция неудачна — например, все сенаторы благополучно скрылись.[12] Красные пришли к власти во многих других южных городах.[11] 28 января был создан, во главе с Куллерво Маннером, революционный Совет народных уполномоченных Финляндии (фин. Suomen kansanvaltuuskunta)[13], который в тот же день принял декларацию «К рабочим и гражданам Финляндии!», где провозгласил себя революционным правительством страны[14][15]. Декларация была опубликована на следующий день, 29 января 1918 года, в газете «Рабочий» (фин. "Työmies")[14][15].

Поскольку столица могла обстреливаться из крепости Свеаборг и красным флотом, центр обороны был перенесён в Вааса. Туда же переехало правительство Свинхувуда. Единый фронт между белыми и красными установился в начале войны по линии Пори-Икаалинен-Куру-Вилпула-Лянкипохья-Падасйоки-Хейнола-Мантюхарью-Савитайпале-Лаппенранта-Антреа-Раута. У обеих сторон в тылу остались центры сопротивления, которые очистили от противника к исходу февраля 1918 года. В тылу белых это были Оулу, Торнио, Кеми, Раахе, Куопио и Варкаус. В тылу красных — Уусикаупунки, Сиунтио-Киркконумми и район Порво.

Война 1918 года была «железнодорожной», поскольку железные дороги стали важнейшими путями перемещения войск. Поэтому стороны сражались за главные железнодорожные узлы, такие как Хаапамяки, Тампере, Коувола и Выборг. У белых и красных было от 50 000 до 90 000 солдат. Красногвардейцы собирались в основном из добровольцев. С белой стороны было всего 11 000−15 000 добровольцев. Основными мотивами добровольцев служить с обеих сторон были как материальные (паёк и плата), так и идейные причины, а также влияние окружения и принуждение. Особенностью красных были созданные, прежде всего, в промышленных центрах, женские отряды, численностью около 2 000 женщин. Второй особенностью с обеих сторон было участие несовершеннолетних, главным образом, 15−17-летних, среди которых у красных были даже девочки. Костяком белой армии были крестьяне и интеллигенция. У красных сражались, прежде всего, рабочие и сельская беднота.

Белая Финляндия

Правительство Финской республики переехало из восставшей столицы в Вааса, впоследствии получив из-за этого наименование Ваасовский Сенат. 26 января Сенат решает отправить трёх сенаторов в Вааса. А. Фрей, Э. Ю. Пехконен и Х. Ренвал отбывают тем же вечером, и прибывают в Вааса 28 января. В тот же день Маннергейм назначен главнокомандующим.[16] 1 февраля 1918 года Сенат публикует воззвание к народу, призвав граждан под руководством правительства оказать сопротивление мятежникам. В воззвании также говорилось о полномочиях, полученных Маннергеймом и о том, что вооружённое сопротивление правительственным войскам, будет оцениваться как измена стране.[16][17] Позднее в состав Сената в Вааса вошли Пер Свинхувуд и Й.Кастрéн (J.Castrén).[11] Председатель Сената Свинхувуд попытался вылететь в Вааса самолётом российского флота, но финский лётчик не справился с управлением. В результате, Свинхувуду пришлось добираться сперва на ледоколе «Тармо» в Ревель, а оттуда через Германию и Швецию — в северную Финляндию. Часть сенаторов и буржуазных политиков, в том числе К. Ю. Стольберг, Лаури Ингман и Кюёсти Каллио остались в Хельсинки в подполье до прихода немцев.[11] Всего в работе Сената в Вааса принимало участие 6 сенаторов.

Одновременно с этими событиями Маннергейм организовал (давно планировавшееся им) разоружение русских гарнизонов на севере и взял под контроль Похьянмаа.

Ещё в начале 1918 года советское правительство отдаёт приказ русским военным гарнизонам, оказавшимся в уже независимой Финляндии, придерживаться нейтралитета. Несмотря на это, русское командование в Похьянмаа действовало в тесном сотрудничестве с Охранным корпусом Финляндии. Так, вице-адмирал Николай Подгурский возглавил оборону побережья Ботнического залива. Благодаря этому разоружение российских войск на севере с 29 по 31 января 1918 года проходило легко и мирно. Представляющие Россию в Финляндии местные комитеты сообщали Сенату Финляндии о том, что «программа демобилизации» продвигается успешно. Подгурский лично помогал генералу Маннергейму в разоружении гарнизона в Вааса.[18] В ответ Маннергейм организует выплаты русским офицерам, их проживание, право свободного передвижения по городу. Русские гарнизоны, на севере страны, практически, не оказали сопротивления и большая часть военных смогла отправится разоружёнными домой. Благодаря этому Отряды самообороны (Охранный корпус Финляндии) смогли получить оружие. У сената появилась, кроме надёжного тыла, своя вооружённая армия, численность которой была около 70 000. Её основой стали отряды самообороны (охранные отряды); они, по своей сути, были ополчением и их военное применение было проблематично. Вследствие этого, Маннергейм подстраховался, введя 18 февраля 1918 года всеобщую воинскую обязанность. 25 февраля 1918 года из Прибалтики вернулась основная часть воевавшего там на стороне Германии батальона финских егерей, что означало — армия получила командиров и преподавателей военного дела. Армия состояла, в основном, из крестьян-единоличников, а также из чиновников и прочих гражданских. Также белые получили помощь из Швеции и Германии. В начале февраля из Швеции прибыла группа из 84 офицеров, которые составили штаб финской армии, планировали операции и организовывали связь. Из Германии Маннергейм рассчитывал получить лишь офицеров, оружие и снаряжение, но у Германии были свои планы. Она планировала прекратить перемирие с Советской Россией и включить Украину, балтийские страны и Финляндию в свою сферу. Скрывая это, Германия предложила этим странам помощь в борьбе с большевиками. Представители Финляндии в Берлине, получив предложение попросить отправить в страну германскую военную группировку, приняли его. Маннергейм и сенат узнали об этом только в начале марта 1918 года.[11]

Главной целью сената в Ваасе было восстановить законную власть на юге страны. После победы государственную власть и независимость от России намеревались обеспечить с помощью сильной своей или германской армии, а также возможным возвратом к монархической форме правления. Умеренные и социалисты конечно же были против монархии и немецкой интервенции, особенно в начале войны. В военном командовании были такие же споры между генералом Маннергеймом и командирами финских егерей. Хорошо осведомлённый о плохом состоянии красной армии и финских красногвардейцев Маннергейм критически оценивал необходимость немецкой поддержки. Финские егеря, со своей стороны, придерживались пронемецкой ориентации.

Красная Финляндия

Руководило восстанием и красногвардейцами «революционное правительство» Совет народных уполномоченных Финляндии[14][15]. Через месяц только Советская Россия признает новое правительство: 1 марта 1918 года заключён единственный международный договор, в котором относительно Финляндии использовано наименование Финляндская Социалистическая Рабочая Республика.[19] В другом послании из России использовано название «финское социалистическое правительство».[20] В самой Финляндии эти названия не использовались ни «белыми» ни «красными».[21]

Совет народных уполномоченных столкнулся с серьёзными проблемами. Самой главной был саботаж. Лишь малая часть сотрудников правительственного аппарата продолжала свою работу. Большая часть объявила забастовку. Вследствие этого красные утратили контроль над финансами и продовольствием. Руководителям Совета не хватало опыта работы в правительстве. Часть чиновников даже сотрудничала с белыми, например, в железнодорожном ведомстве был секретный телеграф[11], с помощью которого передавали информацию через линию фронта. На контролируемой красными территории, в том числе в Хельсинки, действовали группы белого подполья (возглавляемого, в частности, Эльмо Кайлой). Некоторые исследователи считают, что практикуемый красными террор обернулся против них самих, — они стали терять доверие большинства населения[11].

Поражение в Тампере и известие о высадке немцев в Ханко разрушили планы красных. 6 апреля 1918 года Совет народных уполномоченных провёл последнее заседание в Хельсинки и решает отступать постепенно в Выборг. На деле постепенность означала по возможности быстро переехать в Выборг и оттуда в конце апреля 1918 на корабле в Петроград. Войска пытались сражаться до конца, но это только привело к напрасным жертвам.[11]

Русские войска в Финляндии

Вследствие развала российской армии и усталости от войны участие русских солдат в боях на фронтах, за исключением Карельского перешейка, было незначительным. Численность старой царской армии в Финляндии осенью 1917 была около 100 000. Начиная с ноября-декабря 1917 г. численность начала сокращаться как в связи с перегруппировкой, так и с демобилизацией, а также из-за падения дисциплины и роста дезертирства.

На начало финской гражданской войны 27 января 1918 года российских солдат было 60000−80000 человек, которые в абсолютном большинстве, были деморализованы и небоеспособны в результате длительной большевистской антивоенной пропаганды в ходе Первой мировой войны и из-за «Декрета о мире», объявленного в России ещё 26 октября (8 ноября1917, на следующий день после Октябрьской революции.

Вскоре после вступления в силу Брест-Литовского мира 3 марта 1918 года в Финляндии оставалось всего около 30 000 российских солдат, большинство которых также не хотело воевать. К концу марта 1918 года основная часть старой армии была выведена из Финляндии.

Более-менее активное участие в боевых действиях непосредственно на стороне финской Красной гвардии принимало всего лишь около 7000−10000 русских солдат (как находящихся на территории Финляндии ранее, так и с учётом петроградских красногвардейцев, специально прибывших на помощь финским товарищам).[22][23] Активное применение более значительных российских сил не получило одобрения в самой Советской России. 30 марта Министерство иностранных дел Германии отправляет большевикам ноту, в которой сообщается, что по поступившим из Финляндии сведениям, туда всё ещё «отправляются большими группами красногвардейцы из Петрограда». В ноте выражались протест и угроза предпринять необходимые меры если советское правительство не выведет своих красногвардейцев из Финляндии в соответствии с договором. Когда ноту доставили, высадка немцев была уже в полном разгаре. Под давлением Германии Ленин 1 апреля 1918 запрещает официальную отправку солдат в помощь Совету народных уполномоченных Финляндии.[24]

Лишь 1000−4000 солдат воевало временами отрядами по 100−1000 человек за разные стороны. Напротив, до конца 1918 года некоторые русские офицеры руководили действиями красногвардейцев: Михаил Свечников на западе Финляндии и И. Еремеев на востоке. Совместная работа шла плохо, дело осложнялась языковым барьером и взаимной недоверчивостью. Количество русских солдат участвовавших в гражданской войне и их значение уменьшается, начиная с 18 февраля, когда возобновились боевые действия между Германией и Советской Россией. Войска бывшей Российской армии либо расформировывались, либо перемещались на защиту Петрограда, после чего советская поддержка финских красных ограничивалась поставками оружия.

Военная деятельность советских российских военных продолжались до конца гражданской войны на Карельском перешейке, но главной задачей при этом была защита Петрограда. Из других частей Финляндии большая часть российских солдат была выведена ещё до начала наступления финской белой армии.[25]

11 мая 1918 года около 2100 остававшихся в Хельсинки бывших российских подданных выдворяется из города. Это было одним из требований Германии (Ст. VI Брестского мирного договора).[26] Часть уходит добровольно, других приходится доставлять на корабли силами полиции. Среди них как гражданские, так и военные. Среди военных особенно много тех, кто не хочет отправляться в Советскую Россию.[27]

Развязка в Тампере

Попытка красного наступления в конце февраля не удалась и инициатива перешла к белым. 15 марта 1918 года начинается наступление на юг в направлении Тампере, важнейшего центра красной обороны. Военные действия начались с северо-востока от города в Лангемяки и развивались по линии Виипула-Куру-Кюроскоски-Суоденниеми. Город был окружён после сражения в Лемпяяля 24 марта и захвата Сиуро 26 марта. Сражение за Тампере стало крупнейшим и самым ожесточенным не только в ходе финской гражданской войны, но и во всей истории Скандинавии. В нём участвовало 16 000 белых и 14 000 красных. Обороноспособность и умение красногвардейцев заметно возросли. Командование белых направило на Тампере лучшие войска, в том числе новых командиров-егерей. В сражении у кладбища Калеванкангас 28 марта, в, так называемый, «кровавый страстной четверг», некоторые части белых потеряли 50 % личного состава. Погибло 50 егерей, бригада шведских добровольцев потеряла безвозвратно 10 % состава и полсотни ранеными. Погиб командир 2-го шведского батальона Фольке Бенних-Бьёркман. Шведов от разгрома спасла атака 2-го полка финских егерей под командованием майора Габриэля фон Бонсдорффа. Из почти 350 шведских «штыков», начавших наступление, передовую линию вражеских укреплений смогло пересечь примерно 250 человек. Решающее наступление на центр Тампере началось ночью 3 апреля, сопровождаемое мощной артиллерийской поддержкой. В финской истории это было первое безжалостное сражение в городе: квартал против квартала. Город взят 6 апреля. В это же время белые добились важной победы в Рауту на Карельском перешейке.

Немецкие войска и бои за Южную Финляндию

5 марта 1918 германский флот прибывает к Аландским островам и немецкие войска к концу мая постепенно заменяют высадившиеся на островах в феврале шведские войска.[1][28] Острова становятся базой для германской интервенции в Финляндию (нем.). 3 апреля 1918 года в Ханко Германия беспрепятственно произвела высадку своего экспедиционного корпуса, численностью 9500 человек под командованием генерала Рюдигер фон дер Гольца и начала продвижение к Хельсинки.

7 апреля в Ловииса высадился прибывший из Ревеля отряд Отто фон Брандштейна численностью 2500 немецких солдат. После этого положение красных ещё более осложнилось. Всего количество германских солдат в Финляндии составило 14000−15000 тысяч человек.

После бегства руководства обороной Хельсинки занялись местные красногвардейцы. В городе имелись ещё две военных силы — в порту стояли военные корабли российского советского флота, а в крепости Свеаборг имелась артиллерия. Но красным от них не было помощи — корабли ушли из города на основании договора с немцами, а артиллерия была без замков. Боеспособность немецких войск была несравнимо выше противника. Германия даже не сделала никакого заявления по поводу начала боевых действий против красной Финляндии, поскольку считала красных неумелыми и слабыми мятежными отрядами, стоящими на пути германских планов.

12-13 апреля немецкие войска легко завоевали Хельсинки и провели парад 14 апреля, передав город представителям финского Сената.

19 апреля бригада из Ловиисы захватила Лахти и перерезала сообщение между западной и восточной группировкой красных. 21 апреля взят Хювинкя, 22 апреля — Рийхимяки, 26 апреля — Хяменлинна.

Ночью 26 апреля красное правительство Финляндии бежало морем из Выборга в Петроград. Гражданская война в Финляндии была фактически окончена. Немецкие войска значительно ускорили поражение красных и сократили время войны, но это привело Финляндию в сферу влияния кайзеровской Германии.[29]

Символическое завершение

16 мая 1918 года в Хельсинки состоялся парад победы — по центральным улицам города церемониальным маршем прошли представители всех пехотных полков, артиллеристы, егеря, сапёры, волонтёры шведской бригады, а в конном строю — эскадрон кавалеристов Нюландского драгунского полка (фин. Uudenmaan rakuunarykmentti). Возглавлял эскадрон генерал Маннергейм, главнокомандующий молодой национальной финской армии. (Одним из участников парада был 17-летний Урхо Кекконен, будущий президент Финляндии, воевавший в Партизанском полку Каяани.)

Победившая сторона ознаменовала итог гражданской войны установкой в Тампере Статуи Свободы[30]..

В остальной части Российской империи, в отличие от Финляндии, гражданская война в России в 1918 году не окончилась, а началась.

Двоякая роль Швеции

22 февраля в Стокгольме делегация финских крестьян, в соответствии со старой традицией, просила помощи у шведского короля. Король Густав V отказался оказать официальную военную помощь, ссылаясь на нейтральность страны, но пообещал помощь добровольцев. В тот же день в Швеции рассматривается вопрос о захвате Аландских островов.[31] Первоначально значительную помощь белой стороне оказали 84 шведских офицера-добровольца. Дополнительно, на сторону правительственных войск, отправился собранный из шведских солдат-добровольцев отряд, численностью в 400 человек под командованием Ялмара Фриселя (швед.) (швед. ,фин. Hjalmar Frisell). Отряд получил название Шведская бригада (швед.). Подготовка волонтёров была очень хорошей.[32] В разное время численность бригады оценивается в 250−560 человек, что больше соответствует усиленному батальону. Всего (в том числе, для восполнения потерь) в бригаду было направлено около 1100 (1000[33]) человек, из которых около 600 были профессиональными военными (200 офицеров и 400 унтер-офицеров), а остальные 500 — граждане самых разных профессий из таких отраслей, как сельское и лесное хозяйство, ремесленничество, индустрия, торговля, служащие и представители прочих или неопределенных занятий.[34] Впоследствии, почти все шведские офицеры и унтер-офицеры вступили непосредственно в ряды финской армии, поскольку в Финляндии не было собственных, кроме генерала Маннергейма и некоторых финских граждан, которые были офицерами Российской императорской армии и тех, кто воевал в составе германского батальона финских егерей[35]. Шведские офицеры занимали ключевые позиции в качестве командиров подразделений, а также в штаб-квартире финской армии. Финская артиллерия была построена целиком под шведским командованием.

Дополнительно к добровольцам, шведы 15 февраля 1918 года отправляют флот и военный отряд на Аландские острова. Действие мотивируется просьбой о помощи со стороны жителей островов, в подавляющем большинстве этнических шведов. Таким образом, общая численность шведских войск, направленных в Финляндию, достигла около 2000 человек. 5 марта к островам подходит германский флот, после чего шведские войска выводятся с островов к концу мая 1918 года.[28]

Впоследствии часть шведских добровольцев воевала на стороне Финляндии и Эстонии в ходе Первой советско-финской войны (15 мая 1918 — 14 октября 1920) и Эстонской войны за независимость (29 ноября 1918 — 2 февраля 1920)[34].

Несмотря на это, в Швеции, также на добровольных началах, был создан Комитет против белого террора в Финляндии (швед. Kommittén mot den finska vita terrorn), главной целью которого было формирование общественного мнения в Швеции по противостоянию проводившимся в Финляндии жестоким репрессиям, а также осуществление политического давления на правительство Швеции с целью предоставления убежища жертвам белого террора в Финляндии.

Миротворцы

Мировая пресса принимает известие о независимости Финляндии и о бескровном выходе страны из под юрисдикции России с удивлением. Но уже 28 февраля делегация шведской социал-демократической партии прибывает в Хельсинки, чтобы быть посредником между противоборствующими сторонами и подготовить отправку гуманитарной помощи в Финляндию. По их мнению, вооружённый переворот был ошибкой, которая нанесёт ущерб европейской социал-демократии. Совет народных уполномоченных Финляндии отвергает помощь посредников.[36]

20 марта генеральный консул Великобритании Монтгомери Грув требует, чтобы его страна и Франция оказали давление на Швецию, убедив последнюю в необходимости военной интервенции в Финляндию. По его мнению, у Великобритании есть замечательная возможность стать спасителем Финляндии из сложившейся ситуации. Грув также считает, что гражданская война приведёт страну к голоду и хозяйственной разрухе, и предсказывает, что последствиями войны станет месть и кровопролитие, независимо от того, кто останется победителем.[37]

24 марта американская делегация посетила фронт в районе Пори, безуспешно пытаясь убедить воющие стороны прекратить кровопролитие.[38]

Красный террор

В ходе гражданской войны в Финляндии красные казнили на подвластной территории 1400−1650 гражданских. С конца января по конец февраля было расстреляно около 700 человек. В марте меньше: 200. Террор усилился в апреле 1918 и в начале мая, перед явным поражением, когда было убито около 700 человек. Мотивами политического насилия были уничтожение руководителей противника, а также личная агрессия. Большая часть казнённых были активные члены отрядов самообороны, владельцы усадеб и крестьянских хозяйств, политики, полицейские, учителя, высшие чиновники, руководители и владельцы предприятий. Среди жертв террора также 90 лиц, относящихся к красным и умеренным социалистам.

Хотя церковь не была основной целью, всего за время войны было убито десять пасторов (из 1200). Их казнили по идейным мотивам, но также потому, что сельское духовенство было за сохранение традиционного государственного устройства и не скрывало этого.

Во время войны происходили многочисленные массовые убийства, такие как в Суйнула (фин.), в Пори, в Лоймаа. Самые ужасные из них произошли в конце войны. 19 апреля 1918 года в Курила Туомас Хюрскюмурто приказал казнить 23 студента сельскохозяйственного университета города Мустила. В Лапперанте расстреляли 19 белых заключённых.[39] Последний случай массового убийства произошёл в Выборге в местной тюрьме (фин.), в которой под руководством командира Ялмара Капиайнена (фин.) ночью 27-28 апреля 1918 года 30 человек было убито гранатами или застрелено[40][41].

Белый террор

Террор против красных и их сторонников превзошёл по масштабам красный террор. Главной целью были командиры красногвардейцев, а также участвовавшие в ведении красного террора и боевых действий. Относительно сильный упор был на российских солдат. Всего от белого террора погибших было значительно больше, чем от красного: порядка 7000−10000 жертв. Количество казней изменялось со временем, как и соответствующее насилие со стороны красных. В начальной стадии войны в феврале 1918 года казнили около 350, в марте — около 500, в апреле — около 1800, в мае — 4600, в июне — около 300 человек. В начале войны значительным происшествием было кровопролитие в Варкаусе 21 февраля 1918 года, когда казнили 80-90 красных, прозванное «Лотереей в Хуруслахти». В том же Варкаусе к середине марта казнили 180−200 человек. Символичным деянием стало кровопролитие в больнице Хармойнен 10 марта, когда белые казнили почти всех раненых в полевом госпитале Красного Креста и часть персонала. Пик террора пришёлся на конец апреля — начало мая 1918, когда две недели подряд ежедневно происходило по 200 казней, и всего погибло 2500-3000 человек. Часть жертв погибла в ходе выборгской резни 27 апреля 1918 года. Так только отряд Ханса Кальми с 1 по 31 мая расстрелял в Лахти 150−200 принадлежащих к красным женщин. Всего в войну женщин было расстреляно 300−600. В белом терроре до сих пор остаётся невыясненным, кого из красногвардейцев убили во время боя, а кого после.

Масштаб террора был настолько большим, что в Швеции был создан Комитет против белого террора в Финляндии (швед. Kommittén mot den finska vita terrorn) — организация, ставившая своей целью мобилизовать общественное мнение для противостояния репрессиям, проводить сбор средств на гуманитарную помощь жертвам белого террора и осуществлять давление на правительство Швеции целью предоставления политического убежища финским беженцам. Одним из трех руководителей Комитета был Свен Линдерут. Комитетом сумел собрать 21 851 530 шведских крон, 14 518 730 из которых переданы финским беженцам в Швеции, 6 920 направлены в Финляндию, а остальные потрачены на печать 100 000 листовок, озаглавленных «Правда о Финляндии». Также Комитетом было проведено более ста митингов[42].

Наиболее одиозные проводники белого террора — Вейкко Сиппола, Йоханнес Фром, Яльмари Саари — были привлечены к ответственности за бессудные расправы. Фром и Сиппола в 1921 осуждены на пожизненное заключение, однако быстро амнистированы.

Последствия войны

В последней стадии войны около 10000 красногвардейцев и членов их семей скрылось в Советской России.[43]

К окончанию войны 5 мая 1918 года в плену оказалось 76000 красных. Сенат и руководство армии долго спорили о действиях по разрешению проблемы. В конце решили рассматривать каждый случай индивидуально, а до суда содержать пленников в заключении. Решение оказалось роковым. Нехватка продовольствия и скученность людей в лагерях повлекли высокую смертность. С другой стороны, укрывшееся в Петрограде руководство лишилось в Финляндии сторонников.[44]

Лагеря военнопленных

Большая часть лагерей находилась летом 1918: в Суоменлинна (крепость Свеаборг) (13 300 чел.), в Хяменлинна (11 500 чел.), в Лахти (10 900 чел.), в Выборге (10 350 чел.), в Таммисаари (8 700 чел.), в Риихимяки (8 500 чел.), в Тампере (7 700 чел.). 29 мая 1918 года Парламент принял закон о государственной измене, по которому следовало расследовать и судить. Судебные процессы не отвечали принципу беспристрастности, став частью программы репрессий победителей. К тому же, принятый 20 июня закон предполагал судебное заседание, что заняло почти все суды в стране. Процессы были долгими и тяжёлыми, и смогли начаться лишь 18 июня. Это привело к катастрофе[44].

В мае умерло в лагерях 600−700 человек. В июне уже 2 900. В июле жертв было 4 800−5 250. В августе цифры уменьшились — 2 200 жертв, в сентябре около 1000. Причиной снижения смертности стало обращение внимания властей перед надвигающейся катастрофой и освобождение так называемых безопасных узников по условному приговору. Всего за лето 1918 в лагерях умерло от голода и болезней 11 000−13 500 человек. Из них 5 000 или почти 40 % были 15−24-летние. Примечательно то, что многие голодные заключённые, около 60-700 человек, погибли уже после освобождения, жадно начав есть. Наивысшая смертность была в лагере Таммисаари: почти 34 %. В других лагерях умирало 5−15 % от числа содержавшихся. Из болезней особенно много жертв забрала испанка, оспа, дизентерия и другие инфекционные болезни, ослабляющие узников. Лагеря содержания красногвардейцев и их условия привлекли международное внимание. Дело рассматривалось в шведской и английской прессе.[45]

Жертвы гражданской войны[4]
Место смерти Красные Белые Другие Всего
Павшие в бою 5 199 3 414 790 9 403
Казнённые, расстрелянные, и пр. 7 370 1 424 926 9 720
Умерли в лагерях 11 652 4 1 790 13 446
Умерли после освобождения из лагеря 607 - 6 613
Пропавшие без вести 1 767 46 380 2 193
Другие причины 443 291 531 1 265
Всего 27 038 5 179 4 423 36 640

Приговоры

За государственные преступления было осуждено около 70 000 человек. Большая часть за государственную измену. К смерти приговорили 555 человек, но лишь 113 приговоров привели в исполнение. Различные сроки наказания были определены для 60 000 граждан, из которых 10 200 помиловали 30 октября 1918. Для некоторых узников дело было прекращено за отсутствием состава преступления. Большая часть приговоров была легкой и изменена позднее на условное наказание. Их освободили — 40 000 человек. В конце 1918 года в тюрьмах содержалось 6 100 человек, в 1921 году — около 100 человек. В 1927 году правительство Вяйнё Таннера помиловало последних 50 заключённых. В 1973 году финское правительство выплатило компенсации 11 600 бывшим красным узникам.[46]

После гражданской войны под влиянием прогерманских сил осенью 1918 на недолгое время было создано Королевство Финляндия. С 17 июля 1919 года Финляндия вновь стала республикой.

См. также

Напишите отзыв о статье "Гражданская война в Финляндии"

Примечания

  1. 1 2 См. ниже раздел Двоякая роль Швеции
  2. См. ниже раздел Русские войска в Финляндии
  3. Manninen O., 1992−1993, Osa 2, s.145.
  4. 1 2 3 [vesta.narc.fi/cgi-bin/db2www/sotasurmaetusivu/stat2 Vuoden 1918 sodan sotasurmat kuolintavan ja osapuolen mukaan // Suomen sotasurmat 1914−1922 («Национальный архив — жертвы войны»)] (фин.)
  5. [vesta.narc.fi/cgi-bin/db2www/sotasurmaetusivu/results Surmansa saaneiden nimiluetteloita // Suomen sotasurmat 1914−1922 («Национальный архив — жертвы войны» подробно)] (фин.)
  6. 1 2 3 4 5 Сенат Финляндии «К народу Финляндии», 4 декабря 1917.
  7. [www.histdoc.net/history/ru/itsen.html Постановления Совета Народных Комиссаров и Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих и солдатских депутатов Российской Советской Республики о признании государственной независимости финляндской Республики]
  8. "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v2.htm Viikko 2 (5.1. - 11.1.1918) Marko Jouste. Itsenäisyyden tunnustuksia ja sodan valmisteluja (2-я неделя 1918)] (фин.).
  9. 1 2 "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918", .., [www.uta.fi/suomi80/teema9.htm Merja Kukkola, Eveliina Lahtinen. Elintarviketilanne (Продовольственная ситуация)] (фин.).
  10. "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917−1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v3.htm Viikko 3 (12.1. - 18.1.1918) Kirsi Hautamäki. Mannerheim saa tehtävän (см. 18 января 1918)] (фин.).
  11. 1 2 3 4 5 6 7 8 Suomi kautta aikojen, 1992,  (фин.).
  12. "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917−1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v5.htm Viikko 5 (26.1. - 1.2.1918) Katja-Maria Miettunen. Vallankumous alkaa (5-я неделя 1918)] (фин.).
  13. [www.histdoc.net/historia/1917-18/kv10.html «Suomen vallankumoushallitus. Annettu Helsingissä, 28 päivänä tammikuuta 1918» 1918. Suomen asetuskokoelma (Punaisten julkaisemat numerot) N:o 10 (ensimmäinen)]  (фин.)
  14. 1 2 3 [historic.ru/books/item/f00/s00/z0000129/st018.shtml Б. Г. Гафурова, Л. И. Зубока, Хрестоматия по новейшей истории в трех томах. Том I. — М., 1960. — см. текст самой «Декларации Совета Народных Уполномоченных Финляндии. 29 января 1918 года»]
  15. 1 2 3 [www.histdoc.net/historia/1917-18/kv10.html «Suomen Kansanvaltuuskunnan Julistus. Annettu Helsingissä, 28 päivänä tammikuuta 1918. Suomen työmiehet, kansalaiset!»] (фин.)
  16. 1 2 "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v5.htm Viikko 5 (26.1. - 1.2.1918) Katja-Maria Miettunen. Vallankumous alkaa (5-я неделя 1918)] (фин.).
  17. [www.histdoc.net/pdf/narc_1918-01-28_senaatti.pdf Сенат Финляндии. Обращение к народу от 28.01.1918.](Национальный архив Финляндии)
  18. Meinander 1999, pp.11–52; Manninen O. 1992−1993, Osa 2, s.40-73: Westerlund 2004, pp.9,87; Jussila 2007, pp.276-291; Mattila & Kemppi 2007, pp.72-75; Ylikangas 2007, с.211-232
  19. [www.histdoc.net/history/ru/rabo.html «Договоръ между Россійской и Финляндской Соціалистическими Республиками. Заключенъ въ гор. Петроградѣ (16-го Февр.) 1-го марта 1918 г.» Сборникъ Постановленій Великаго Княжества Финляндскаго (повстанческий вариант) 1918. № 31]
  20. [www.histdoc.net/historia/1917-18/terv.html Поздравление Совету Народных Комиссаров и ответное поздравление]
  21. [jyx.jyu.fi/dspace/bitstream/handle/123456789/18584/URN_NBN_fi_jyu-200806105436.pdf?sequence=1 Jussi Koukkunen «Puolueeton aikansa kuvastin? Suomen Kuvalehden näkökulma sisällissotaan, sen osapuoliin ja tilanteeseen sodan jälkeen vuosina 1918−1919» Jyväskylän yliopisto Historian ja etnologian laitos Suomen historian pro gradu — tutkielma, Huhtikuu, 2008] /Коккунен Юсси «Беспристрастное зеркало своего времени? Изображение гражданской войны в Финляндии, анализ прессы, политики и ситуации в послевоенные годы, 1918−1919» Диссертация на степень магистра истории — Университет Ювяскюля, департамент финской истории и этнографии, апрель 2008.  (фин.)
  22. Tanskanen Aaatos. Venäläiset Suomen sisälissodassa vuonna 1918. Acta Universitatis Tamperensis. Ser.A. Vol.91. — Tampere: Tampereen ylopisto, 1978. — s.73  (фин.)
  23. Manninen O., 1992−1993, Osa 2, s.73.
  24. "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v14.htm#303 Viikko 14 (30.3. - 5.4.1918) Janne Kurkinen. Saksalaiset nousevat maihin, Tampere valkoisille (14-я неделя 1918)] (фин.).
  25. Manninen O. 1992−1993, Osa 2, s.40-73;Lappalainen 1981; Upton 1980–1981, Osa II; Keränen 1992, s.44 ja 78, Ylikangas 2/1993$ Manninen 1995; teoks. Aunesluoma & Häikiö, toim., s. 21-32; Mattila & Kemppi 2007, s.180
  26. [www.hrono.ru/dokum/191_dok/19180303brest.php «Мирный договор между Советской Россией, с одной стороны, и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, с другой стороны», г. Брест Литовский, 3 марта 1918 г.]
  27. "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v20.htm%20Suomi%2080 События по дням. Проект Университета Тампере]ссылка нерабочая (фин.).
  28. 1 2 Upton 1980–1981, Osa II; Keränen 1992; Mattila & Kemppi 2007, s.135; Hoppu 2008 s. 101
  29. Manninen O. 1992−1993, Osa 2, s.355-410; Upton 1980–1981, Osa II; Arimo 1991; Ahto 1993; Aunesluoma & Häikiö 1995; Mattila & Kemppi 2007, s.180
  30. [www.tampere.fi/ekstrat/taidemuseo/patsaat/jansson_frame.htm Vapaudenpatsas 1921]
  31. "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v8.htm Viikko 8 (16.2. - 22.2.1918) Maiju Lassi. Taistelut kiihtyvät (8-я неделя 1918)] (фин.).
  32. [www.mannerheim.fi/06_vsota/r_ruotpr.htm Den Svenska Brigaden] © www.mannerheim.fi  (швед.)
  33. Axel Boëthius. Svenska brigaden — 1920. — p.258
  34. 1 2 см. Википедия Svenska brigaden  (швед.)
  35. Flink 2004, s. 69f
  36. "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v9.htm Viikko 9 (23.2. - 1.3.1918) Pekka Salmi. Aloite siirtyy lännessä vähitellen valkoisille (9-я неделя 1918)] (фин.).
  37. "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v12.htm Viikko 12 (16.3. - 22.3.1918) Katja-Maria Miettunen. Epäusko hiipii punaisten mieliin (12-я неделя 1918)] (фин.).
  38. "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918", .., [www.uta.fi/suomi80/v18v13.htm Viikko 13 (23.3. - 29.3.1918) Janne Kurkinen. Suurhyökkäys kohti Tamperetta jatkuu (13-я неделя 1918)] (фин.).
  39. Marko Tikka & Antti O. Arponen: Koston kevät: Lappeenrannan teloitukset 1918. WSOY, 1999. ISBN 951-0-23450-8
  40. Jaakko Paavolainen: Poliittiset välivaltaisuudet Suomessa 1918 I, Punainen terrori. s. 160−165. Tammi, 1966
  41. [www.kansallisbiografia.fi/talousvaikuttajat/?iid=252 Pekka Suvanto «Maanviljelysneuvos Alfred Kordelin (1868−1917)», julkaistu 5.9.2009] © Biografiakeskus, Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, PL 259, 00171 Helsinki  (фин.)
  42. Olsson, Knut. Internationalisten — fredskämpen, in Sven Linderot (1889−1956) — partiledaren — internationalisten — patrioten. Göteborg: Fram bokförlag, 1979. p. 34−35.
  43. Manninen O. 1992−1993, Osa 3, s.252−472; Keränen 1992; Pietiäinen 1992; Vares 1993; Vares 1998 s. 96−100, Uta.fi/Suomi80
  44. 1 2 Manninen O. 1992−1993, Osa 2, s.448−467; Paavolainen 1971; Upton 1980–1981, Osa II; Kekkonen 1991; Keränen 1992; Eerola & Eerola 1998; Tikka 2006 s.164−178; Uta.fi/Suomi80
  45. Paavolainen 1971; Keränen 1992; Eerola & Eerola 1998; Westerlund 2004; Uta.fi/Suomi80, Linnanmäki 2005
  46. Manninen O. 1992−1993, Osa 2, s.448−467; Eerola & Eerola 1998; Uta.fi/Suomi80, Suomen sotasurmat; Jussila et al. 2006; Tikka 2006 s.164−178.

Источники

  • Сенат Финляндии. [www.histdoc.net/history/ru/itsjul.htm Обращение «К народу Финляндии» (Декларация независимости)]. — Хельсинки, 4 декабря 1917.;
  • [www.histdoc.net/history/ru/itsen.html Постановление «Совѣта народныхъ Комиссаровъ, Петроградъ, „18“ декабря 1917 г., No 101» «О признании государственной независимости финляндской Республики»];
  • [www.histdoc.net/history/ru/itsen.html «Всероссiйскiй Центральный Исполнительный Комитетъ совѣтовъ рабочихъ и солдатскихъ депутатовъ. Петроградъ. „23“ декабря 1917 г. No 321.» «Выписка изъ протокола засѣданiя центральнаго исполнительнаго комитета отъ 22-го Декабря 1917 года» (О признании государственной независимости Финляндской Республики)];
  • Suomi kautta aikojen. — Helsinki: Otava, Oy Valitut Palat -Reader's Digest Ab, 1992. — 576 p. — ISBN 951-8933-60-X.  (фин.)
  • Lappalainen Jussi T. Punakaartin sota, osat I-II. — 1981. — ISBN 951-859-071-0.
  • Manninen Ohto. Itsenäistymisen vuodet 1917-1920. Osa 1-3. — Helsinki: (Toimittanut) VAPK-kustannus 1992, Painatuskeskus 1993, 1992−1993. (фин.)
  • Meinander Henrik. Tasavallan tiellä. Siteet katkeavat. — 1999. — ISBN 951-50-1055-1.
  • Lars Westerlund toim. Sotaoloissa vuosina 1914–1922 surmansa saaneet. — VNKJS 10/2004, 2004. — ISBN 952-5354-52-0.
  • Jussila, Osmo. Suomen historian suuret myytit. — WSOY, 2007. — ISBN 978-951-0-33103-3.
  • Keränen, Jorma. Suomen itsenäistymisen kronikka. — Jyväskylä: Gummerus, 1992. — ISBN 951-20-3800-5.
  • Jukka I. Mattila & Jarkko Kemppi. Suomen vapaussota 1918. — 2007. — ISBN 978-952-5485-03-5.
  • [www.histdoc.net/historia/1917-18/kv31.html Договор между Российской и Финляндской социалистическими республиками] (фин.)
  • Tampereen yliopiston historiatieteen laitoksа. [www.uta.fi/laitokset/historia/suomi80/ "Suomi 80. Itsenäistymisen vuodet 1917-1918"] = Суоми 80. Независимость 1917-1918 годы. События по дням и неделям. Проект Университета Тампере. — Tampere, ... (фин.)
  • Upton, Anthony F. Vallankumous Suomessa 1917–1918. Osa I,II. — 1980–1981., Osa I (1980) ISBN 951-26-1828-1, Osa II (1981) ISBN 951-26-2022-7.
  • Ylikangas Heikki. Sisällissota. — Historiallinen Aikakauskirja, 2/1993. — [www.uta.fi/koskivoimaa/valta/1918-40/sisallissota.htm verkossa].
  • Ylikangas Heikki. Suomen historian solmukohdat. — 2007. — ISBN 978-951-0-32864-4.

Литература

  • Э. Г. фон Валь [belrussia.ru/page-id-1724.html «Война Белых и Красных в Финляндии в 1918 году», Таллин, 1936.]
  • Itsenäinen Suomi-Seitsemän vuosikymmentä ansakunnan elämästä. — Helsinki: Otava, Oy Valitut Palat -Reader's Digest Ab, 1987. — 312 с. — ISBN 951-9079-77-7. (фин.)
  • Ларс Вестерлунд Мы ждали вас как освободителей, а вы принесли нам смерть. 2013. — 128 с. ISBN 5-93768-060-X
  • [runeberg.org/nfco/0436.html Nordisk familjebok / Uggleupplagan. 35. Supplement. Cambrai — Glis / 835—836] (швед.)

Ссылки

  • [www.kansanarkisto.fi/kanssota/index.htm 1918 Kansalaissodan kuvia. Kuvia kansan arkiston kokoelmista. /фотографии гражданской войны/] © Kansan arkisto (фин.)


Отрывок, характеризующий Гражданская война в Финляндии



В начале июля в Москве распространялись все более и более тревожные слухи о ходе войны: говорили о воззвании государя к народу, о приезде самого государя из армии в Москву. И так как до 11 го июля манифест и воззвание не были получены, то о них и о положении России ходили преувеличенные слухи. Говорили, что государь уезжает потому, что армия в опасности, говорили, что Смоленск сдан, что у Наполеона миллион войска и что только чудо может спасти Россию.
11 го июля, в субботу, был получен манифест, но еще не напечатан; и Пьер, бывший у Ростовых, обещал на другой день, в воскресенье, приехать обедать и привезти манифест и воззвание, которые он достанет у графа Растопчина.
В это воскресенье Ростовы, по обыкновению, поехали к обедне в домовую церковь Разумовских. Был жаркий июльский день. Уже в десять часов, когда Ростовы выходили из кареты перед церковью, в жарком воздухе, в криках разносчиков, в ярких и светлых летних платьях толпы, в запыленных листьях дерев бульвара, в звуках музыки и белых панталонах прошедшего на развод батальона, в громе мостовой и ярком блеске жаркого солнца было то летнее томление, довольство и недовольство настоящим, которое особенно резко чувствуется в ясный жаркий день в городе. В церкви Разумовских была вся знать московская, все знакомые Ростовых (в этот год, как бы ожидая чего то, очень много богатых семей, обыкновенно разъезжающихся по деревням, остались в городе). Проходя позади ливрейного лакея, раздвигавшего толпу подле матери, Наташа услыхала голос молодого человека, слишком громким шепотом говорившего о ней:
– Это Ростова, та самая…
– Как похудела, а все таки хороша!
Она слышала, или ей показалось, что были упомянуты имена Курагина и Болконского. Впрочем, ей всегда это казалось. Ей всегда казалось, что все, глядя на нее, только и думают о том, что с ней случилось. Страдая и замирая в душе, как всегда в толпе, Наташа шла в своем лиловом шелковом с черными кружевами платье так, как умеют ходить женщины, – тем спокойнее и величавее, чем больнее и стыднее у ней было на душе. Она знала и не ошибалась, что она хороша, но это теперь не радовало ее, как прежде. Напротив, это мучило ее больше всего в последнее время и в особенности в этот яркий, жаркий летний день в городе. «Еще воскресенье, еще неделя, – говорила она себе, вспоминая, как она была тут в то воскресенье, – и все та же жизнь без жизни, и все те же условия, в которых так легко бывало жить прежде. Хороша, молода, и я знаю, что теперь добра, прежде я была дурная, а теперь я добра, я знаю, – думала она, – а так даром, ни для кого, проходят лучшие годы». Она стала подле матери и перекинулась с близко стоявшими знакомыми. Наташа по привычке рассмотрела туалеты дам, осудила tenue [манеру держаться] и неприличный способ креститься рукой на малом пространстве одной близко стоявшей дамы, опять с досадой подумала о том, что про нее судят, что и она судит, и вдруг, услыхав звуки службы, ужаснулась своей мерзости, ужаснулась тому, что прежняя чистота опять потеряна ею.
Благообразный, тихий старичок служил с той кроткой торжественностью, которая так величаво, успокоительно действует на души молящихся. Царские двери затворились, медленно задернулась завеса; таинственный тихий голос произнес что то оттуда. Непонятные для нее самой слезы стояли в груди Наташи, и радостное и томительное чувство волновало ее.
«Научи меня, что мне делать, как мне исправиться навсегда, навсегда, как мне быть с моей жизнью… – думала она.
Дьякон вышел на амвон, выправил, широко отставив большой палец, длинные волосы из под стихаря и, положив на груди крест, громко и торжественно стал читать слова молитвы:
– «Миром господу помолимся».
«Миром, – все вместе, без различия сословий, без вражды, а соединенные братской любовью – будем молиться», – думала Наташа.
– О свышнем мире и о спасении душ наших!
«О мире ангелов и душ всех бестелесных существ, которые живут над нами», – молилась Наташа.
Когда молились за воинство, она вспомнила брата и Денисова. Когда молились за плавающих и путешествующих, она вспомнила князя Андрея и молилась за него, и молилась за то, чтобы бог простил ей то зло, которое она ему сделала. Когда молились за любящих нас, она молилась о своих домашних, об отце, матери, Соне, в первый раз теперь понимая всю свою вину перед ними и чувствуя всю силу своей любви к ним. Когда молились о ненавидящих нас, она придумала себе врагов и ненавидящих для того, чтобы молиться за них. Она причисляла к врагам кредиторов и всех тех, которые имели дело с ее отцом, и всякий раз, при мысли о врагах и ненавидящих, она вспоминала Анатоля, сделавшего ей столько зла, и хотя он не был ненавидящий, она радостно молилась за него как за врага. Только на молитве она чувствовала себя в силах ясно и спокойно вспоминать и о князе Андрее, и об Анатоле, как об людях, к которым чувства ее уничтожались в сравнении с ее чувством страха и благоговения к богу. Когда молились за царскую фамилию и за Синод, она особенно низко кланялась и крестилась, говоря себе, что, ежели она не понимает, она не может сомневаться и все таки любит правительствующий Синод и молится за него.
Окончив ектенью, дьякон перекрестил вокруг груди орарь и произнес:
– «Сами себя и живот наш Христу богу предадим».
«Сами себя богу предадим, – повторила в своей душе Наташа. – Боже мой, предаю себя твоей воле, – думала она. – Ничего не хочу, не желаю; научи меня, что мне делать, куда употребить свою волю! Да возьми же меня, возьми меня! – с умиленным нетерпением в душе говорила Наташа, не крестясь, опустив свои тонкие руки и как будто ожидая, что вот вот невидимая сила возьмет ее и избавит от себя, от своих сожалений, желаний, укоров, надежд и пороков.
Графиня несколько раз во время службы оглядывалась на умиленное, с блестящими глазами, лицо своей дочери и молилась богу о том, чтобы он помог ей.
Неожиданно, в середине и не в порядке службы, который Наташа хорошо знала, дьячок вынес скамеечку, ту самую, на которой читались коленопреклоненные молитвы в троицын день, и поставил ее перед царскими дверьми. Священник вышел в своей лиловой бархатной скуфье, оправил волосы и с усилием стал на колена. Все сделали то же и с недоумением смотрели друг на друга. Это была молитва, только что полученная из Синода, молитва о спасении России от вражеского нашествия.
– «Господи боже сил, боже спасения нашего, – начал священник тем ясным, ненапыщенным и кротким голосом, которым читают только одни духовные славянские чтецы и который так неотразимо действует на русское сердце. – Господи боже сил, боже спасения нашего! Призри ныне в милости и щедротах на смиренные люди твоя, и человеколюбно услыши, и пощади, и помилуй нас. Се враг смущаяй землю твою и хотяй положити вселенную всю пусту, восста на ны; се людие беззаконии собрашася, еже погубити достояние твое, разорити честный Иерусалим твой, возлюбленную тебе Россию: осквернити храмы твои, раскопати алтари и поругатися святыне нашей. Доколе, господи, доколе грешницы восхвалятся? Доколе употребляти имать законопреступный власть?
Владыко господи! Услыши нас, молящихся тебе: укрепи силою твоею благочестивейшего, самодержавнейшего великого государя нашего императора Александра Павловича; помяни правду его и кротость, воздаждь ему по благости его, ею же хранит ны, твой возлюбленный Израиль. Благослови его советы, начинания и дела; утверди всемогущною твоею десницею царство его и подаждь ему победу на врага, яко же Моисею на Амалика, Гедеону на Мадиама и Давиду на Голиафа. Сохрани воинство его; положи лук медян мышцам, во имя твое ополчившихся, и препояши их силою на брань. Приими оружие и щит, и восстани в помощь нашу, да постыдятся и посрамятся мыслящий нам злая, да будут пред лицем верного ти воинства, яко прах пред лицем ветра, и ангел твой сильный да будет оскорбляяй и погоняяй их; да приидет им сеть, юже не сведают, и их ловитва, юже сокрыша, да обымет их; да падут под ногами рабов твоих и в попрание воем нашим да будут. Господи! не изнеможет у тебе спасати во многих и в малых; ты еси бог, да не превозможет противу тебе человек.
Боже отец наших! Помяни щедроты твоя и милости, яже от века суть: не отвержи нас от лица твоего, ниже возгнушайся недостоинством нашим, но помилуй нас по велицей милости твоей и по множеству щедрот твоих презри беззакония и грехи наша. Сердце чисто созижди в нас, и дух прав обнови во утробе нашей; всех нас укрепи верою в тя, утверди надеждою, одушеви истинною друг ко другу любовию, вооружи единодушием на праведное защищение одержания, еже дал еси нам и отцем нашим, да не вознесется жезл нечестивых на жребий освященных.
Господи боже наш, в него же веруем и на него же уповаем, не посрами нас от чаяния милости твоея и сотвори знамение во благо, яко да видят ненавидящий нас и православную веру нашу, и посрамятся и погибнут; и да уведят все страны, яко имя тебе господь, и мы людие твои. Яви нам, господи, ныне милость твою и спасение твое даждь нам; возвесели сердце рабов твоих о милости твоей; порази враги наши, и сокруши их под ноги верных твоих вскоре. Ты бо еси заступление, помощь и победа уповающим на тя, и тебе славу воссылаем, отцу и сыну и святому духу и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».
В том состоянии раскрытости душевной, в котором находилась Наташа, эта молитва сильно подействовала на нее. Она слушала каждое слово о победе Моисея на Амалика, и Гедеона на Мадиама, и Давида на Голиафа, и о разорении Иерусалима твоего и просила бога с той нежностью и размягченностью, которою было переполнено ее сердце; но не понимала хорошенько, о чем она просила бога в этой молитве. Она всей душой участвовала в прошении о духе правом, об укреплении сердца верою, надеждою и о воодушевлении их любовью. Но она не могла молиться о попрании под ноги врагов своих, когда она за несколько минут перед этим только желала иметь их больше, чтобы любить их, молиться за них. Но она тоже не могла сомневаться в правоте читаемой колено преклонной молитвы. Она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас перед наказанием, постигшим людей за их грехи, и в особенности за свои грехи, и просила бога о том, чтобы он простил их всех и ее и дал бы им всем и ей спокойствия и счастия в жизни. И ей казалось, что бог слышит ее молитву.


С того дня, как Пьер, уезжая от Ростовых и вспоминая благодарный взгляд Наташи, смотрел на комету, стоявшую на небе, и почувствовал, что для него открылось что то новое, – вечно мучивший его вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? – который прежде представлялся ему в середине всякого занятия, теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. Слышал ли он, и сам ли вел ничтожные разговоры, читал ли он, или узнавал про подлость и бессмысленность людскую, он не ужасался, как прежде; не спрашивал себя, из чего хлопочут люди, когда все так кратко и неизвестно, но вспоминал ее в том виде, в котором он видел ее в последний раз, и все сомнения его исчезали, не потому, что она отвечала на вопросы, которые представлялись ему, но потому, что представление о ней переносило его мгновенно в другую, светлую область душевной деятельности, в которой не могло быть правого или виноватого, в область красоты и любви, для которой стоило жить. Какая бы мерзость житейская ни представлялась ему, он говорил себе:
«Ну и пускай такой то обокрал государство и царя, а государство и царь воздают ему почести; а она вчера улыбнулась мне и просила приехать, и я люблю ее, и никто никогда не узнает этого», – думал он.
Пьер все так же ездил в общество, так же много пил и вел ту же праздную и рассеянную жизнь, потому что, кроме тех часов, которые он проводил у Ростовых, надо было проводить и остальное время, и привычки и знакомства, сделанные им в Москве, непреодолимо влекли его к той жизни, которая захватила его. Но в последнее время, когда с театра войны приходили все более и более тревожные слухи и когда здоровье Наташи стало поправляться и она перестала возбуждать в нем прежнее чувство бережливой жалости, им стало овладевать более и более непонятное для него беспокойство. Он чувствовал, что то положение, в котором он находился, не могло продолжаться долго, что наступает катастрофа, долженствующая изменить всю его жизнь, и с нетерпением отыскивал во всем признаки этой приближающейся катастрофы. Пьеру было открыто одним из братьев масонов следующее, выведенное из Апокалипсиса Иоанна Богослова, пророчество относительно Наполеона.
В Апокалипсисе, главе тринадцатой, стихе восемнадцатом сказано: «Зде мудрость есть; иже имать ум да почтет число зверино: число бо человеческо есть и число его шестьсот шестьдесят шесть».
И той же главы в стихе пятом: «И даны быта ему уста глаголюща велика и хульна; и дана бысть ему область творити месяц четыре – десять два».
Французские буквы, подобно еврейскому число изображению, по которому первыми десятью буквами означаются единицы, а прочими десятки, имеют следующее значение:
a b c d e f g h i k.. l..m..n..o..p..q..r..s..t.. u…v w.. x.. y.. z
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 20 30 40 50 60 70 80 90 100 110 120 130 140 150 160
Написав по этой азбуке цифрами слова L'empereur Napoleon [император Наполеон], выходит, что сумма этих чисел равна 666 ти и что поэтому Наполеон есть тот зверь, о котором предсказано в Апокалипсисе. Кроме того, написав по этой же азбуке слова quarante deux [сорок два], то есть предел, который был положен зверю глаголати велика и хульна, сумма этих чисел, изображающих quarante deux, опять равна 666 ти, из чего выходит, что предел власти Наполеона наступил в 1812 м году, в котором французскому императору минуло 42 года. Предсказание это очень поразило Пьера, и он часто задавал себе вопрос о том, что именно положит предел власти зверя, то есть Наполеона, и, на основании тех же изображений слов цифрами и вычислениями, старался найти ответ на занимавший его вопрос. Пьер написал в ответе на этот вопрос: L'empereur Alexandre? La nation Russe? [Император Александр? Русский народ?] Он счел буквы, но сумма цифр выходила гораздо больше или меньше 666 ти. Один раз, занимаясь этими вычислениями, он написал свое имя – Comte Pierre Besouhoff; сумма цифр тоже далеко не вышла. Он, изменив орфографию, поставив z вместо s, прибавил de, прибавил article le и все не получал желаемого результата. Тогда ему пришло в голову, что ежели бы ответ на искомый вопрос и заключался в его имени, то в ответе непременно была бы названа его национальность. Он написал Le Russe Besuhoff и, сочтя цифры, получил 671. Только 5 было лишних; 5 означает «е», то самое «е», которое было откинуто в article перед словом L'empereur. Откинув точно так же, хотя и неправильно, «е», Пьер получил искомый ответ; L'Russe Besuhof, равное 666 ти. Открытие это взволновало его. Как, какой связью был он соединен с тем великим событием, которое было предсказано в Апокалипсисе, он не знал; но он ни на минуту не усумнился в этой связи. Его любовь к Ростовой, антихрист, нашествие Наполеона, комета, 666, l'empereur Napoleon и l'Russe Besuhof – все это вместе должно было созреть, разразиться и вывести его из того заколдованного, ничтожного мира московских привычек, в которых, он чувствовал себя плененным, и привести его к великому подвигу и великому счастию.
Пьер накануне того воскресенья, в которое читали молитву, обещал Ростовым привезти им от графа Растопчина, с которым он был хорошо знаком, и воззвание к России, и последние известия из армии. Поутру, заехав к графу Растопчину, Пьер у него застал только что приехавшего курьера из армии.
Курьер был один из знакомых Пьеру московских бальных танцоров.
– Ради бога, не можете ли вы меня облегчить? – сказал курьер, – у меня полна сумка писем к родителям.
В числе этих писем было письмо от Николая Ростова к отцу. Пьер взял это письмо. Кроме того, граф Растопчин дал Пьеру воззвание государя к Москве, только что отпечатанное, последние приказы по армии и свою последнюю афишу. Просмотрев приказы по армии, Пьер нашел в одном из них между известиями о раненых, убитых и награжденных имя Николая Ростова, награжденного Георгием 4 й степени за оказанную храбрость в Островненском деле, и в том же приказе назначение князя Андрея Болконского командиром егерского полка. Хотя ему и не хотелось напоминать Ростовым о Болконском, но Пьер не мог воздержаться от желания порадовать их известием о награждении сына и, оставив у себя воззвание, афишу и другие приказы, с тем чтобы самому привезти их к обеду, послал печатный приказ и письмо к Ростовым.
Разговор с графом Растопчиным, его тон озабоченности и поспешности, встреча с курьером, беззаботно рассказывавшим о том, как дурно идут дела в армии, слухи о найденных в Москве шпионах, о бумаге, ходящей по Москве, в которой сказано, что Наполеон до осени обещает быть в обеих русских столицах, разговор об ожидаемом назавтра приезде государя – все это с новой силой возбуждало в Пьере то чувство волнения и ожидания, которое не оставляло его со времени появления кометы и в особенности с начала войны.
Пьеру давно уже приходила мысль поступить в военную службу, и он бы исполнил ее, ежели бы не мешала ему, во первых, принадлежность его к тому масонскому обществу, с которым он был связан клятвой и которое проповедывало вечный мир и уничтожение войны, и, во вторых, то, что ему, глядя на большое количество москвичей, надевших мундиры и проповедывающих патриотизм, было почему то совестно предпринять такой шаг. Главная же причина, по которой он не приводил в исполнение своего намерения поступить в военную службу, состояла в том неясном представлении, что он l'Russe Besuhof, имеющий значение звериного числа 666, что его участие в великом деле положения предела власти зверю, глаголящему велика и хульна, определено предвечно и что поэтому ему не должно предпринимать ничего и ждать того, что должно совершиться.


У Ростовых, как и всегда по воскресениям, обедал кое кто из близких знакомых.
Пьер приехал раньше, чтобы застать их одних.
Пьер за этот год так потолстел, что он был бы уродлив, ежели бы он не был так велик ростом, крупен членами и не был так силен, что, очевидно, легко носил свою толщину.
Он, пыхтя и что то бормоча про себя, вошел на лестницу. Кучер его уже не спрашивал, дожидаться ли. Он знал, что когда граф у Ростовых, то до двенадцатого часу. Лакеи Ростовых радостно бросились снимать с него плащ и принимать палку и шляпу. Пьер, по привычке клубной, и палку и шляпу оставлял в передней.
Первое лицо, которое он увидал у Ростовых, была Наташа. Еще прежде, чем он увидал ее, он, снимая плащ в передней, услыхал ее. Она пела солфеджи в зале. Он внал, что она не пела со времени своей болезни, и потому звук ее голоса удивил и обрадовал его. Он тихо отворил дверь и увидал Наташу в ее лиловом платье, в котором она была у обедни, прохаживающуюся по комнате и поющую. Она шла задом к нему, когда он отворил дверь, но когда она круто повернулась и увидала его толстое, удивленное лицо, она покраснела и быстро подошла к нему.
– Я хочу попробовать опять петь, – сказала она. – Все таки это занятие, – прибавила она, как будто извиняясь.
– И прекрасно.
– Как я рада, что вы приехали! Я нынче так счастлива! – сказала она с тем прежним оживлением, которого уже давно не видел в ней Пьер. – Вы знаете, Nicolas получил Георгиевский крест. Я так горда за него.
– Как же, я прислал приказ. Ну, я вам не хочу мешать, – прибавил он и хотел пройти в гостиную.
Наташа остановила его.
– Граф, что это, дурно, что я пою? – сказала она, покраснев, но, не спуская глаз, вопросительно глядя на Пьера.
– Нет… Отчего же? Напротив… Но отчего вы меня спрашиваете?
– Я сама не знаю, – быстро отвечала Наташа, – но я ничего бы не хотела сделать, что бы вам не нравилось. Я вам верю во всем. Вы не знаете, как вы для меля важны и как вы много для меня сделали!.. – Она говорила быстро и не замечая того, как Пьер покраснел при этих словах. – Я видела в том же приказе он, Болконский (быстро, шепотом проговорила она это слово), он в России и опять служит. Как вы думаете, – сказала она быстро, видимо, торопясь говорить, потому что она боялась за свои силы, – простит он меня когда нибудь? Не будет он иметь против меня злого чувства? Как вы думаете? Как вы думаете?
– Я думаю… – сказал Пьер. – Ему нечего прощать… Ежели бы я был на его месте… – По связи воспоминаний, Пьер мгновенно перенесся воображением к тому времени, когда он, утешая ее, сказал ей, что ежели бы он был не он, а лучший человек в мире и свободен, то он на коленях просил бы ее руки, и то же чувство жалости, нежности, любви охватило его, и те же слова были у него на устах. Но она не дала ему времени сказать их.
– Да вы – вы, – сказала она, с восторгом произнося это слово вы, – другое дело. Добрее, великодушнее, лучше вас я не знаю человека, и не может быть. Ежели бы вас не было тогда, да и теперь, я не знаю, что бы было со мною, потому что… – Слезы вдруг полились ей в глаза; она повернулась, подняла ноты к глазам, запела и пошла опять ходить по зале.
В это же время из гостиной выбежал Петя.
Петя был теперь красивый, румяный пятнадцатилетний мальчик с толстыми, красными губами, похожий на Наташу. Он готовился в университет, но в последнее время, с товарищем своим Оболенским, тайно решил, что пойдет в гусары.
Петя выскочил к своему тезке, чтобы переговорить о деле.
Он просил его узнать, примут ли его в гусары.
Пьер шел по гостиной, не слушая Петю.
Петя дернул его за руку, чтоб обратить на себя его вниманье.
– Ну что мое дело, Петр Кирилыч. Ради бога! Одна надежда на вас, – говорил Петя.
– Ах да, твое дело. В гусары то? Скажу, скажу. Нынче скажу все.
– Ну что, mon cher, ну что, достали манифест? – спросил старый граф. – А графинюшка была у обедни у Разумовских, молитву новую слышала. Очень хорошая, говорит.
– Достал, – отвечал Пьер. – Завтра государь будет… Необычайное дворянское собрание и, говорят, по десяти с тысячи набор. Да, поздравляю вас.
– Да, да, слава богу. Ну, а из армии что?
– Наши опять отступили. Под Смоленском уже, говорят, – отвечал Пьер.
– Боже мой, боже мой! – сказал граф. – Где же манифест?
– Воззвание! Ах, да! – Пьер стал в карманах искать бумаг и не мог найти их. Продолжая охлопывать карманы, он поцеловал руку у вошедшей графини и беспокойно оглядывался, очевидно, ожидая Наташу, которая не пела больше, но и не приходила в гостиную.
– Ей богу, не знаю, куда я его дел, – сказал он.
– Ну уж, вечно растеряет все, – сказала графиня. Наташа вошла с размягченным, взволнованным лицом и села, молча глядя на Пьера. Как только она вошла в комнату, лицо Пьера, до этого пасмурное, просияло, и он, продолжая отыскивать бумаги, несколько раз взглядывал на нее.
– Ей богу, я съезжу, я дома забыл. Непременно…
– Ну, к обеду опоздаете.
– Ах, и кучер уехал.
Но Соня, пошедшая в переднюю искать бумаги, нашла их в шляпе Пьера, куда он их старательно заложил за подкладку. Пьер было хотел читать.
– Нет, после обеда, – сказал старый граф, видимо, в этом чтении предвидевший большое удовольствие.
За обедом, за которым пили шампанское за здоровье нового Георгиевского кавалера, Шиншин рассказывал городские новости о болезни старой грузинской княгини, о том, что Метивье исчез из Москвы, и о том, что к Растопчину привели какого то немца и объявили ему, что это шампиньон (так рассказывал сам граф Растопчин), и как граф Растопчин велел шампиньона отпустить, сказав народу, что это не шампиньон, а просто старый гриб немец.
– Хватают, хватают, – сказал граф, – я графине и то говорю, чтобы поменьше говорила по французски. Теперь не время.
– А слышали? – сказал Шиншин. – Князь Голицын русского учителя взял, по русски учится – il commence a devenir dangereux de parler francais dans les rues. [становится опасным говорить по французски на улицах.]
– Ну что ж, граф Петр Кирилыч, как ополченье то собирать будут, и вам придется на коня? – сказал старый граф, обращаясь к Пьеру.
Пьер был молчалив и задумчив во все время этого обеда. Он, как бы не понимая, посмотрел на графа при этом обращении.
– Да, да, на войну, – сказал он, – нет! Какой я воин! А впрочем, все так странно, так странно! Да я и сам не понимаю. Я не знаю, я так далек от военных вкусов, но в теперешние времена никто за себя отвечать не может.
После обеда граф уселся покойно в кресло и с серьезным лицом попросил Соню, славившуюся мастерством чтения, читать.
– «Первопрестольной столице нашей Москве.
Неприятель вошел с великими силами в пределы России. Он идет разорять любезное наше отечество», – старательно читала Соня своим тоненьким голоском. Граф, закрыв глаза, слушал, порывисто вздыхая в некоторых местах.
Наташа сидела вытянувшись, испытующе и прямо глядя то на отца, то на Пьера.
Пьер чувствовал на себе ее взгляд и старался не оглядываться. Графиня неодобрительно и сердито покачивала головой против каждого торжественного выражения манифеста. Она во всех этих словах видела только то, что опасности, угрожающие ее сыну, еще не скоро прекратятся. Шиншин, сложив рот в насмешливую улыбку, очевидно приготовился насмехаться над тем, что первое представится для насмешки: над чтением Сони, над тем, что скажет граф, даже над самым воззванием, ежели не представится лучше предлога.
Прочтя об опасностях, угрожающих России, о надеждах, возлагаемых государем на Москву, и в особенности на знаменитое дворянство, Соня с дрожанием голоса, происходившим преимущественно от внимания, с которым ее слушали, прочла последние слова: «Мы не умедлим сами стать посреди народа своего в сей столице и в других государства нашего местах для совещания и руководствования всеми нашими ополчениями, как ныне преграждающими пути врагу, так и вновь устроенными на поражение оного, везде, где только появится. Да обратится погибель, в которую он мнит низринуть нас, на главу его, и освобожденная от рабства Европа да возвеличит имя России!»
– Вот это так! – вскрикнул граф, открывая мокрые глаза и несколько раз прерываясь от сопенья, как будто к носу ему подносили склянку с крепкой уксусной солью. – Только скажи государь, мы всем пожертвуем и ничего не пожалеем.
Шиншин еще не успел сказать приготовленную им шутку на патриотизм графа, как Наташа вскочила с своего места и подбежала к отцу.
– Что за прелесть, этот папа! – проговорила она, целуя его, и она опять взглянула на Пьера с тем бессознательным кокетством, которое вернулось к ней вместе с ее оживлением.
– Вот так патриотка! – сказал Шиншин.
– Совсем не патриотка, а просто… – обиженно отвечала Наташа. – Вам все смешно, а это совсем не шутка…
– Какие шутки! – повторил граф. – Только скажи он слово, мы все пойдем… Мы не немцы какие нибудь…
– А заметили вы, – сказал Пьер, – что сказало: «для совещания».
– Ну уж там для чего бы ни было…
В это время Петя, на которого никто не обращал внимания, подошел к отцу и, весь красный, ломающимся, то грубым, то тонким голосом, сказал:
– Ну теперь, папенька, я решительно скажу – и маменька тоже, как хотите, – я решительно скажу, что вы пустите меня в военную службу, потому что я не могу… вот и всё…
Графиня с ужасом подняла глаза к небу, всплеснула руками и сердито обратилась к мужу.
– Вот и договорился! – сказала она.
Но граф в ту же минуту оправился от волнения.
– Ну, ну, – сказал он. – Вот воин еще! Глупости то оставь: учиться надо.
– Это не глупости, папенька. Оболенский Федя моложе меня и тоже идет, а главное, все равно я не могу ничему учиться теперь, когда… – Петя остановился, покраснел до поту и проговорил таки: – когда отечество в опасности.
– Полно, полно, глупости…
– Да ведь вы сами сказали, что всем пожертвуем.
– Петя, я тебе говорю, замолчи, – крикнул граф, оглядываясь на жену, которая, побледнев, смотрела остановившимися глазами на меньшого сына.
– А я вам говорю. Вот и Петр Кириллович скажет…
– Я тебе говорю – вздор, еще молоко не обсохло, а в военную службу хочет! Ну, ну, я тебе говорю, – и граф, взяв с собой бумаги, вероятно, чтобы еще раз прочесть в кабинете перед отдыхом, пошел из комнаты.
– Петр Кириллович, что ж, пойдем покурить…
Пьер находился в смущении и нерешительности. Непривычно блестящие и оживленные глаза Наташи беспрестанно, больше чем ласково обращавшиеся на него, привели его в это состояние.
– Нет, я, кажется, домой поеду…
– Как домой, да вы вечер у нас хотели… И то редко стали бывать. А эта моя… – сказал добродушно граф, указывая на Наташу, – только при вас и весела…
– Да, я забыл… Мне непременно надо домой… Дела… – поспешно сказал Пьер.
– Ну так до свидания, – сказал граф, совсем уходя из комнаты.
– Отчего вы уезжаете? Отчего вы расстроены? Отчего?.. – спросила Пьера Наташа, вызывающе глядя ему в глаза.
«Оттого, что я тебя люблю! – хотел он сказать, но он не сказал этого, до слез покраснел и опустил глаза.
– Оттого, что мне лучше реже бывать у вас… Оттого… нет, просто у меня дела.
– Отчего? нет, скажите, – решительно начала было Наташа и вдруг замолчала. Они оба испуганно и смущенно смотрели друг на друга. Он попытался усмехнуться, но не мог: улыбка его выразила страдание, и он молча поцеловал ее руку и вышел.
Пьер решил сам с собою не бывать больше у Ростовых.


Петя, после полученного им решительного отказа, ушел в свою комнату и там, запершись от всех, горько плакал. Все сделали, как будто ничего не заметили, когда он к чаю пришел молчаливый и мрачный, с заплаканными глазами.
На другой день приехал государь. Несколько человек дворовых Ростовых отпросились пойти поглядеть царя. В это утро Петя долго одевался, причесывался и устроивал воротнички так, как у больших. Он хмурился перед зеркалом, делал жесты, пожимал плечами и, наконец, никому не сказавши, надел фуражку и вышел из дома с заднего крыльца, стараясь не быть замеченным. Петя решился идти прямо к тому месту, где был государь, и прямо объяснить какому нибудь камергеру (Пете казалось, что государя всегда окружают камергеры), что он, граф Ростов, несмотря на свою молодость, желает служить отечеству, что молодость не может быть препятствием для преданности и что он готов… Петя, в то время как он собирался, приготовил много прекрасных слов, которые он скажет камергеру.
Петя рассчитывал на успех своего представления государю именно потому, что он ребенок (Петя думал даже, как все удивятся его молодости), а вместе с тем в устройстве своих воротничков, в прическе и в степенной медлительной походке он хотел представить из себя старого человека. Но чем дальше он шел, чем больше он развлекался все прибывающим и прибывающим у Кремля народом, тем больше он забывал соблюдение степенности и медлительности, свойственных взрослым людям. Подходя к Кремлю, он уже стал заботиться о том, чтобы его не затолкали, и решительно, с угрожающим видом выставил по бокам локти. Но в Троицких воротах, несмотря на всю его решительность, люди, которые, вероятно, не знали, с какой патриотической целью он шел в Кремль, так прижали его к стене, что он должен был покориться и остановиться, пока в ворота с гудящим под сводами звуком проезжали экипажи. Около Пети стояла баба с лакеем, два купца и отставной солдат. Постояв несколько времени в воротах, Петя, не дождавшись того, чтобы все экипажи проехали, прежде других хотел тронуться дальше и начал решительно работать локтями; но баба, стоявшая против него, на которую он первую направил свои локти, сердито крикнула на него:
– Что, барчук, толкаешься, видишь – все стоят. Что ж лезть то!
– Так и все полезут, – сказал лакей и, тоже начав работать локтями, затискал Петю в вонючий угол ворот.
Петя отер руками пот, покрывавший его лицо, и поправил размочившиеся от пота воротнички, которые он так хорошо, как у больших, устроил дома.
Петя чувствовал, что он имеет непрезентабельный вид, и боялся, что ежели таким он представится камергерам, то его не допустят до государя. Но оправиться и перейти в другое место не было никакой возможности от тесноты. Один из проезжавших генералов был знакомый Ростовых. Петя хотел просить его помощи, но счел, что это было бы противно мужеству. Когда все экипажи проехали, толпа хлынула и вынесла и Петю на площадь, которая была вся занята народом. Не только по площади, но на откосах, на крышах, везде был народ. Только что Петя очутился на площади, он явственно услыхал наполнявшие весь Кремль звуки колоколов и радостного народного говора.
Одно время на площади было просторнее, но вдруг все головы открылись, все бросилось еще куда то вперед. Петю сдавили так, что он не мог дышать, и все закричало: «Ура! урра! ура!Петя поднимался на цыпочки, толкался, щипался, но ничего не мог видеть, кроме народа вокруг себя.
На всех лицах было одно общее выражение умиления и восторга. Одна купчиха, стоявшая подле Пети, рыдала, и слезы текли у нее из глаз.
– Отец, ангел, батюшка! – приговаривала она, отирая пальцем слезы.
– Ура! – кричали со всех сторон. С минуту толпа простояла на одном месте; но потом опять бросилась вперед.
Петя, сам себя не помня, стиснув зубы и зверски выкатив глаза, бросился вперед, работая локтями и крича «ура!», как будто он готов был и себя и всех убить в эту минуту, но с боков его лезли точно такие же зверские лица с такими же криками «ура!».
«Так вот что такое государь! – думал Петя. – Нет, нельзя мне самому подать ему прошение, это слишком смело!Несмотря на то, он все так же отчаянно пробивался вперед, и из за спин передних ему мелькнуло пустое пространство с устланным красным сукном ходом; но в это время толпа заколебалась назад (спереди полицейские отталкивали надвинувшихся слишком близко к шествию; государь проходил из дворца в Успенский собор), и Петя неожиданно получил в бок такой удар по ребрам и так был придавлен, что вдруг в глазах его все помутилось и он потерял сознание. Когда он пришел в себя, какое то духовное лицо, с пучком седевших волос назади, в потертой синей рясе, вероятно, дьячок, одной рукой держал его под мышку, другой охранял от напиравшей толпы.
– Барчонка задавили! – говорил дьячок. – Что ж так!.. легче… задавили, задавили!
Государь прошел в Успенский собор. Толпа опять разровнялась, и дьячок вывел Петю, бледного и не дышащего, к царь пушке. Несколько лиц пожалели Петю, и вдруг вся толпа обратилась к нему, и уже вокруг него произошла давка. Те, которые стояли ближе, услуживали ему, расстегивали его сюртучок, усаживали на возвышение пушки и укоряли кого то, – тех, кто раздавил его.
– Этак до смерти раздавить можно. Что же это! Душегубство делать! Вишь, сердечный, как скатерть белый стал, – говорили голоса.
Петя скоро опомнился, краска вернулась ему в лицо, боль прошла, и за эту временную неприятность он получил место на пушке, с которой он надеялся увидать долженствующего пройти назад государя. Петя уже не думал теперь о подаче прошения. Уже только ему бы увидать его – и то он бы считал себя счастливым!
Во время службы в Успенском соборе – соединенного молебствия по случаю приезда государя и благодарственной молитвы за заключение мира с турками – толпа пораспространилась; появились покрикивающие продавцы квасу, пряников, мака, до которого был особенно охотник Петя, и послышались обыкновенные разговоры. Одна купчиха показывала свою разорванную шаль и сообщала, как дорого она была куплена; другая говорила, что нынче все шелковые материи дороги стали. Дьячок, спаситель Пети, разговаривал с чиновником о том, кто и кто служит нынче с преосвященным. Дьячок несколько раз повторял слово соборне, которого не понимал Петя. Два молодые мещанина шутили с дворовыми девушками, грызущими орехи. Все эти разговоры, в особенности шуточки с девушками, для Пети в его возрасте имевшие особенную привлекательность, все эти разговоры теперь не занимали Петю; ou сидел на своем возвышении пушки, все так же волнуясь при мысли о государе и о своей любви к нему. Совпадение чувства боли и страха, когда его сдавили, с чувством восторга еще более усилило в нем сознание важности этой минуты.
Вдруг с набережной послышались пушечные выстрелы (это стреляли в ознаменование мира с турками), и толпа стремительно бросилась к набережной – смотреть, как стреляют. Петя тоже хотел бежать туда, но дьячок, взявший под свое покровительство барчонка, не пустил его. Еще продолжались выстрелы, когда из Успенского собора выбежали офицеры, генералы, камергеры, потом уже не так поспешно вышли еще другие, опять снялись шапки с голов, и те, которые убежали смотреть пушки, бежали назад. Наконец вышли еще четверо мужчин в мундирах и лентах из дверей собора. «Ура! Ура! – опять закричала толпа.
– Который? Который? – плачущим голосом спрашивал вокруг себя Петя, но никто не отвечал ему; все были слишком увлечены, и Петя, выбрав одного из этих четырех лиц, которого он из за слез, выступивших ему от радости на глаза, не мог ясно разглядеть, сосредоточил на него весь свой восторг, хотя это был не государь, закричал «ура!неистовым голосом и решил, что завтра же, чего бы это ему ни стоило, он будет военным.
Толпа побежала за государем, проводила его до дворца и стала расходиться. Было уже поздно, и Петя ничего не ел, и пот лил с него градом; но он не уходил домой и вместе с уменьшившейся, но еще довольно большой толпой стоял перед дворцом, во время обеда государя, глядя в окна дворца, ожидая еще чего то и завидуя одинаково и сановникам, подъезжавшим к крыльцу – к обеду государя, и камер лакеям, служившим за столом и мелькавшим в окнах.
За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:
– Народ все еще надеется увидать ваше величество.
Обед уже кончился, государь встал и, доедая бисквит, вышел на балкон. Народ, с Петей в середине, бросился к балкону.
– Ангел, отец! Ура, батюшка!.. – кричали народ и Петя, и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастия. Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перилы балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку бисквитов и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя, и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле (старушка ловила бисквиты и не попадала руками). Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит и, как будто боясь опоздать, опять закричал «ура!», уже охриплым голосом.
Государь ушел, и после этого большая часть народа стала расходиться.
– Вот я говорил, что еще подождать – так и вышло, – с разных сторон радостно говорили в народе.
Как ни счастлив был Петя, но ему все таки грустно было идти домой и знать, что все наслаждение этого дня кончилось. Из Кремля Петя пошел не домой, а к своему товарищу Оболенскому, которому было пятнадцать лет и который тоже поступал в полк. Вернувшись домой, он решительно и твердо объявил, что ежели его не пустят, то он убежит. И на другой день, хотя и не совсем еще сдавшись, но граф Илья Андреич поехал узнавать, как бы пристроить Петю куда нибудь побезопаснее.


15 го числа утром, на третий день после этого, у Слободского дворца стояло бесчисленное количество экипажей.
Залы были полны. В первой были дворяне в мундирах, во второй купцы с медалями, в бородах и синих кафтанах. По зале Дворянского собрания шел гул и движение. У одного большого стола, под портретом государя, сидели на стульях с высокими спинками важнейшие вельможи; но большинство дворян ходило по зале.
Все дворяне, те самые, которых каждый день видал Пьер то в клубе, то в их домах, – все были в мундирах, кто в екатерининских, кто в павловских, кто в новых александровских, кто в общем дворянском, и этот общий характер мундира придавал что то странное и фантастическое этим старым и молодым, самым разнообразным и знакомым лицам. Особенно поразительны были старики, подслеповатые, беззубые, плешивые, оплывшие желтым жиром или сморщенные, худые. Они большей частью сидели на местах и молчали, и ежели ходили и говорили, то пристроивались к кому нибудь помоложе. Так же как на лицах толпы, которую на площади видел Петя, на всех этих лицах была поразительна черта противоположности: общего ожидания чего то торжественного и обыкновенного, вчерашнего – бостонной партии, Петрушки повара, здоровья Зинаиды Дмитриевны и т. п.
Пьер, с раннего утра стянутый в неловком, сделавшемся ему узким дворянском мундире, был в залах. Он был в волнении: необыкновенное собрание не только дворянства, но и купечества – сословий, etats generaux – вызвало в нем целый ряд давно оставленных, но глубоко врезавшихся в его душе мыслей о Contrat social [Общественный договор] и французской революции. Замеченные им в воззвании слова, что государь прибудет в столицу для совещания с своим народом, утверждали его в этом взгляде. И он, полагая, что в этом смысле приближается что то важное, то, чего он ждал давно, ходил, присматривался, прислушивался к говору, но нигде не находил выражения тех мыслей, которые занимали его.
Был прочтен манифест государя, вызвавший восторг, и потом все разбрелись, разговаривая. Кроме обычных интересов, Пьер слышал толки о том, где стоять предводителям в то время, как войдет государь, когда дать бал государю, разделиться ли по уездам или всей губернией… и т. д.; но как скоро дело касалось войны и того, для чего было собрано дворянство, толки были нерешительны и неопределенны. Все больше желали слушать, чем говорить.
Один мужчина средних лет, мужественный, красивый, в отставном морском мундире, говорил в одной из зал, и около него столпились. Пьер подошел к образовавшемуся кружку около говоруна и стал прислушиваться. Граф Илья Андреич в своем екатерининском, воеводском кафтане, ходивший с приятной улыбкой между толпой, со всеми знакомый, подошел тоже к этой группе и стал слушать с своей доброй улыбкой, как он всегда слушал, в знак согласия с говорившим одобрительно кивая головой. Отставной моряк говорил очень смело; это видно было по выражению лиц, его слушавших, и по тому, что известные Пьеру за самых покорных и тихих людей неодобрительно отходили от него или противоречили. Пьер протолкался в середину кружка, прислушался и убедился, что говоривший действительно был либерал, но совсем в другом смысле, чем думал Пьер. Моряк говорил тем особенно звучным, певучим, дворянским баритоном, с приятным грассированием и сокращением согласных, тем голосом, которым покрикивают: «Чеаек, трубку!», и тому подобное. Он говорил с привычкой разгула и власти в голосе.
– Что ж, что смоляне предложили ополченцев госуаю. Разве нам смоляне указ? Ежели буародное дворянство Московской губернии найдет нужным, оно может выказать свою преданность государю импературу другими средствами. Разве мы забыли ополченье в седьмом году! Только что нажились кутейники да воры грабители…
Граф Илья Андреич, сладко улыбаясь, одобрительно кивал головой.
– И что же, разве наши ополченцы составили пользу для государства? Никакой! только разорили наши хозяйства. Лучше еще набор… а то вернется к вам ни солдат, ни мужик, и только один разврат. Дворяне не жалеют своего живота, мы сами поголовно пойдем, возьмем еще рекрут, и всем нам только клич кликни гусай (он так выговаривал государь), мы все умрем за него, – прибавил оратор одушевляясь.
Илья Андреич проглатывал слюни от удовольствия и толкал Пьера, но Пьеру захотелось также говорить. Он выдвинулся вперед, чувствуя себя одушевленным, сам не зная еще чем и сам не зная еще, что он скажет. Он только что открыл рот, чтобы говорить, как один сенатор, совершенно без зубов, с умным и сердитым лицом, стоявший близко от оратора, перебил Пьера. С видимой привычкой вести прения и держать вопросы, он заговорил тихо, но слышно:
– Я полагаю, милостивый государь, – шамкая беззубым ртом, сказал сенатор, – что мы призваны сюда не для того, чтобы обсуждать, что удобнее для государства в настоящую минуту – набор или ополчение. Мы призваны для того, чтобы отвечать на то воззвание, которым нас удостоил государь император. А судить о том, что удобнее – набор или ополчение, мы предоставим судить высшей власти…
Пьер вдруг нашел исход своему одушевлению. Он ожесточился против сенатора, вносящего эту правильность и узкость воззрений в предстоящие занятия дворянства. Пьер выступил вперед и остановил его. Он сам не знал, что он будет говорить, но начал оживленно, изредка прорываясь французскими словами и книжно выражаясь по русски.
– Извините меня, ваше превосходительство, – начал он (Пьер был хорошо знаком с этим сенатором, но считал здесь необходимым обращаться к нему официально), – хотя я не согласен с господином… (Пьер запнулся. Ему хотелось сказать mon tres honorable preopinant), [мой многоуважаемый оппонент,] – с господином… que je n'ai pas L'honneur de connaitre; [которого я не имею чести знать] но я полагаю, что сословие дворянства, кроме выражения своего сочувствия и восторга, призвано также для того, чтобы и обсудить те меры, которыми мы можем помочь отечеству. Я полагаю, – говорил он, воодушевляясь, – что государь был бы сам недоволен, ежели бы он нашел в нас только владельцев мужиков, которых мы отдаем ему, и… chair a canon [мясо для пушек], которую мы из себя делаем, но не нашел бы в нас со… со… совета.
Многие поотошли от кружка, заметив презрительную улыбку сенатора и то, что Пьер говорит вольно; только Илья Андреич был доволен речью Пьера, как он был доволен речью моряка, сенатора и вообще всегда тою речью, которую он последнею слышал.
– Я полагаю, что прежде чем обсуждать эти вопросы, – продолжал Пьер, – мы должны спросить у государя, почтительнейше просить его величество коммюникировать нам, сколько у нас войска, в каком положении находятся наши войска и армии, и тогда…
Но Пьер не успел договорить этих слов, как с трех сторон вдруг напали на него. Сильнее всех напал на него давно знакомый ему, всегда хорошо расположенный к нему игрок в бостон, Степан Степанович Апраксин. Степан Степанович был в мундире, и, от мундира ли, или от других причин, Пьер увидал перед собой совсем другого человека. Степан Степанович, с вдруг проявившейся старческой злобой на лице, закричал на Пьера:
– Во первых, доложу вам, что мы не имеем права спрашивать об этом государя, а во вторых, ежели было бы такое право у российского дворянства, то государь не может нам ответить. Войска движутся сообразно с движениями неприятеля – войска убывают и прибывают…
Другой голос человека, среднего роста, лет сорока, которого Пьер в прежние времена видал у цыган и знал за нехорошего игрока в карты и который, тоже измененный в мундире, придвинулся к Пьеру, перебил Апраксина.
– Да и не время рассуждать, – говорил голос этого дворянина, – а нужно действовать: война в России. Враг наш идет, чтобы погубить Россию, чтобы поругать могилы наших отцов, чтоб увезти жен, детей. – Дворянин ударил себя в грудь. – Мы все встанем, все поголовно пойдем, все за царя батюшку! – кричал он, выкатывая кровью налившиеся глаза. Несколько одобряющих голосов послышалось из толпы. – Мы русские и не пожалеем крови своей для защиты веры, престола и отечества. А бредни надо оставить, ежели мы сыны отечества. Мы покажем Европе, как Россия восстает за Россию, – кричал дворянин.
Пьер хотел возражать, но не мог сказать ни слова. Он чувствовал, что звук его слов, независимо от того, какую они заключали мысль, был менее слышен, чем звук слов оживленного дворянина.
Илья Андреич одобривал сзади кружка; некоторые бойко поворачивались плечом к оратору при конце фразы и говорили:
– Вот так, так! Это так!
Пьер хотел сказать, что он не прочь ни от пожертвований ни деньгами, ни мужиками, ни собой, но что надо бы знать состояние дел, чтобы помогать ему, но он не мог говорить. Много голосов кричало и говорило вместе, так что Илья Андреич не успевал кивать всем; и группа увеличивалась, распадалась, опять сходилась и двинулась вся, гудя говором, в большую залу, к большому столу. Пьеру не только не удавалось говорить, но его грубо перебивали, отталкивали, отворачивались от него, как от общего врага. Это не оттого происходило, что недовольны были смыслом его речи, – ее и забыли после большого количества речей, последовавших за ней, – но для одушевления толпы нужно было иметь ощутительный предмет любви и ощутительный предмет ненависти. Пьер сделался последним. Много ораторов говорило после оживленного дворянина, и все говорили в том же тоне. Многие говорили прекрасно и оригинально.
Издатель Русского вестника Глинка, которого узнали («писатель, писатель! – послышалось в толпе), сказал, что ад должно отражать адом, что он видел ребенка, улыбающегося при блеске молнии и при раскатах грома, но что мы не будем этим ребенком.
– Да, да, при раскатах грома! – повторяли одобрительно в задних рядах.
Толпа подошла к большому столу, у которого, в мундирах, в лентах, седые, плешивые, сидели семидесятилетние вельможи старики, которых почти всех, по домам с шутами и в клубах за бостоном, видал Пьер. Толпа подошла к столу, не переставая гудеть. Один за другим, и иногда два вместе, прижатые сзади к высоким спинкам стульев налегающею толпой, говорили ораторы. Стоявшие сзади замечали, чего не досказал говоривший оратор, и торопились сказать это пропущенное. Другие, в этой жаре и тесноте, шарили в своей голове, не найдется ли какая мысль, и торопились говорить ее. Знакомые Пьеру старички вельможи сидели и оглядывались то на того, то на другого, и выражение большей части из них говорило только, что им очень жарко. Пьер, однако, чувствовал себя взволнованным, и общее чувство желания показать, что нам всё нипочем, выражавшееся больше в звуках и выражениях лиц, чем в смысле речей, сообщалось и ему. Он не отрекся от своих мыслей, но чувствовал себя в чем то виноватым и желал оправдаться.
– Я сказал только, что нам удобнее было бы делать пожертвования, когда мы будем знать, в чем нужда, – стараясь перекричать другие голоса, проговорил он.
Один ближайший старичок оглянулся на него, но тотчас был отвлечен криком, начавшимся на другой стороне стола.
– Да, Москва будет сдана! Она будет искупительницей! – кричал один.
– Он враг человечества! – кричал другой. – Позвольте мне говорить… Господа, вы меня давите…


В это время быстрыми шагами перед расступившейся толпой дворян, в генеральском мундире, с лентой через плечо, с своим высунутым подбородком и быстрыми глазами, вошел граф Растопчин.
– Государь император сейчас будет, – сказал Растопчин, – я только что оттуда. Я полагаю, что в том положении, в котором мы находимся, судить много нечего. Государь удостоил собрать нас и купечество, – сказал граф Растопчин. – Оттуда польются миллионы (он указал на залу купцов), а наше дело выставить ополчение и не щадить себя… Это меньшее, что мы можем сделать!