Граф, Герман

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Герман Граф
Дата рождения

24 октября 1912(1912-10-24)

Место рождения

Энген, Баден-Вюртемберг

Дата смерти

4 ноября 1988(1988-11-04) (76 лет)

Место смерти

Энген, Баден-Вюртемберг

Принадлежность

Третий рейх Третий рейх (до 1945)
ФРГ ФРГ

Род войск

Люфтваффе

Годы службы

1936-1945

Звание

оберст

Часть

JG 51, JG 52, JGr 50 и JG 11

Командовал

JGr 50 (21 июня 1943)
JG 11 (11 ноября 1943)
JG 52 (1 октября 1944)

Сражения/войны

Вторая мировая война

Награды и премии

Ге́рман Граф (нем. Hermann Graf; 24 октября 1912, Энген — 4 ноября 1988, Энген) — немецкий лётчик-ас Второй мировой войны, в течение которой он совершил около 830 боевых вылетов, одержав 212 побед в воздухе, из них 202 на Восточном фронте, а также 6 над 4-х моторными бомбардировщиками. Был первым пилотом в мире одержавшим более 200 побед.





Ранние годы

Герман Граф родился в городке Энген в Бадене. Будущий ас люфтваффе был выходцем из бедной семьи. Получил достаточно скромное образование — в ремесленном училище он получил квалификацию слесаря, после чего работал на фабрике в должности обычного рабочего. Герман был талантливым футболистом, играл на позиции голкипера (уже в годы своей службы в авиации Рейха Граф был капитаном команды люфтваффе «Красные орлы»), и, как говорят очевидцы его игры на футбольном поле, если бы не вмешалась война, Граф мог бы стать игроком экстра-класса.

Подобно многим немецким юношам, Граф увлекался планеризмом, что в 1936 году привело его в лётную школу, а уже в 1938 году Граф окончил расширенный курс подготовки пилота. Вначале Германа хотели оставить в качестве инструктора в его лётной школе в Вильдпарке, но, учитывая его горячее желание стать летчиком-истребителем 31 мая 1939 года Графа зачислили в состав 2./JG 51 в звании унтер-офицера.

Вторая мировая война

1939—1942

В начале Второй мировой войны, 1 сентября 1939 года, JG 51 находилась на границе с Францией. Граф, уже фельдфебель, совершил в составе своей Группы много вылетов по патрулированию, но не имел боевого контакта с вражескими самолетами за весь период этой Странной войны.

В начале 1940 года Графа отправили на дополнительную летную подготовку, пройдя которую, он получил звание лейтенанта 1 мая. 6 октября Герман был определен в 9-ю эскадрилию JG 52. Его ведомым в это время был Леопольд Штейнбац. Несколько дней спустя эскадра перебазировалась в Румынию, для обучения местных пилотов.

В мае 1941 года III./JG 52 была направлена в Грецию для поддержки операции «Меркурий» — вторжение на остров Крит. Здесь, в основном, 3-я Группа занималась штурмовкой наземных целей.

В начале июня подразделение возвращается в Румынию, и с 22 июня занимается поддержкой частей вермахта в осуществлении операции Барбаросса. 1 августа эскадра переводится на передовые аэродромы фронта на Украину, и 4 августа Граф одерживает свою первую воздушную победу в бою против И-16, когда его эскадрилья сопровождала Ju-87 на атаку наземных целей в районе Киева.

14 октября Граф и его ведомый Фюльграббе вели бой с 4-мя истребителями Як-1. По воспоминаниям Графа это был его самый тяжелый бой на восточном фронте:

«Перед нами была поставлена задача заблокировать аэродром противника. На подходе к нему мы заметили четыре Як-1. Используя преимущество в высоте, мы стремительно атаковали противника…»

Три «Яка» сбили быстро, но это было ещё не все:

«Потом начался цирк. Русский имел небольшое превышение и контролировал ситуацию. Вот он резко завалился на крыло и стал срезать мне угол — это было очень опасно, и я полез вверх. Но тут русский ушел на косую петлю и стал заходить мне в хвост. Пот градом покатил по моему телу. Делаю переворот и, стараясь оторваться, проваливаюсь вниз, скорость бешено нарастает. Маневры следуют один за другим, но все безуспешно. Схватка достигает своего апогея.

Русский немного отстал, и я, используя преимущество в высоте, переворотом через крыло захожу ему в лоб. Он дает короткую очередь и отваливает в сторону. Все начинается сначала. Смертельно устал. Мысль лихорадочно ищет выход из создавшегося положения. Руки и ноги действуют автоматически. В очередной дикой круговерти проходит ещё 10 минут. Мысленно хвалю себя за то, что много внимания уделял высшему пилотажу, а то был бы уже на том свете. Через несколько минут загорается красная лампочка — кончается бензин. Пора домой! Но об этом легче сказать, чем сделать, надо ещё оторваться от русского. Энергичным переворотом сыплюсь вниз и на полной скорости ухожу в сторону фронта. Русский преследует меня, но вскоре отстает.

На последних каплях горючего произвожу посадку на своем аэродроме, заглохнув на пробеге. Повезло. Долго не вылезаю из кабины — нет сил. В голове постоянно проносятся картины недавней схватки. Это был противник! Прихожу к выводу, что в целом бой проиграл, хотя упрекнуть себя в грубых ошибках не могу. Русский оказался сильнее меня».

К началу 1942 года на личном счету Графа было уже 45 побед, за которые 24 января он был награждён Рыцарским крестом.

23 марта Герман был назначен командиром 9-й эскадрилии JG 52. Вскоре после этого он добился впечатляющих успехов, сбив 48 самолетов противника в течение 3-х недель. 14 мая за один день он одержал 8 воздушных побед и 17 мая получил Дубовые Листья к Рыцарскому кресту, достигнув отметки в 104 победы. Спустя 2 дня (19 мая 1942 года) Графу были вручены Мечи после добавления ещё 2-х побед к своему послужному списку.

С августа JG 52 поддерживала операцию Группы армий «Юг» по продвижению к Сталинграду, а Граф продолжал одерживать победы одну за одной. Только в сентябре он сбил 64 вражеских самолета, включая 10 побед за один день 23 сентября. Эти успехи позволили Герману стать первым пилотом в мире, который одержал 200 воздушных побед. Данный факт не остался без внимания командования, и 16 сентября 1942 года Герман Граф был награждён Бриллиантами к своему Рыцарскому кресту с Дубовыми Листьями и Мечами. Некоторое время спустя ас получил запрет на боевые вылеты, так как Верховное командование высказывало озабоченность в моральном состоянии немецких войск в случае гибели Графа. Данная забота была ненапрасной, так как к этому времени Герман уже несколько раз получал тяжелые повреждения своего самолета.

200-я победа

2 октября 1942 года Герман Граф одержал свою 200-ю победу, став 1-м пилотом в мире, добившимся такого результата. Позднее он вспоминал об этом бое:

«Взлетели в очередной боевой вылет рано утром. Вскоре после старта ведомый сообщил, что у него неполадки с мотором и вернулся на аэродром. Пришлось дальше лететь одному. Через несколько минут заметил группу истребителей МиГ-3, которые направлялись в сторону нашего аэродрома. Один из них стал быстро ко мне приближаться. Думаю, что это был их командир, который предчувствовал легкую победу над одиноким „мессершмиттом“ и несколько переоценил большой численный перевес своей группы. Остальные МиГи поднялись выше и стали в круг, наблюдая за нами.

Советский пилот шел на меня, имея небольшое превышение. Он издалека обстрелял мою машину и достаточно точно — трасса прошла в опасной близости от кабины и ударила по фюзеляжу и крылу. Я замер, ожидая худшего, но мой самолет продолжал полет и прекрасно слушался рулей.

Не теряя ни секунды, я развернулся и нырнул под противника, который с грохотом промчался надо мной. Делаю боевой разворот и захожу ему в хвост. Русский не ожидал такой прыти и на мгновение растерялся, ловлю его в прицел и открываю огонь, но он быстро пришел в себя, „бочкой“ уходит из под моей трассы и начинает крутой правый разворот в мою сторону. По почерку чувствуется, что это настоящий профессионал — правая „бочка“ и выход из неё в координированный правый разворот, который редко в бою применяют летчики, говорят о многом.

Заставляю себя успокоиться, так как понимаю, что спасти меня могут только точный расчёт и самообладание. Не теряю из вида грозно нависшую надо мной группу истребителей и надеюсь на их джентльменское невмешательство в поединок.

Бытующее мнение о том, что МиГ хуже Bf.109, этот русский с блеском опровергает. Ещё раз убеждаюсь — высокое мастерство пилота всегда сводит к минимуму превосходство противника в технике. Но у МиГа все-таки есть ахиллесова пята — скороподъемность.

Энергично бросаю машину вниз, русский с некоторым опозданием клюнул на мою уловку и полетел за мной. Этого мне и надо. Скорость очень быстро нарастает, в пятистах метрах от земли беру ручку на себя, от перегрузки темнеет в глазах. Делаю крутую горку, здесь русский должен отстать от меня, по крайней мере я рассчитывал на это. Если этого не произойдет, то мне не уйти от него — стрелять он умеет.

Наконец достигаю высшей точки, где инерции и мощности мотора уже не хватает для подъёма, самолет на мгновение замер в воздухе, теряя управляемость, я съежился за бронеспинкой — сейчас может последовать удар противника, и стал заваливаться на крыло.

Русский, как я и ожидал, отстал от меня на подъёме и сейчас представлял для меня прекрасную цель. Длинная светящаяся трасса исчезла в его фюзеляже. Он загорелся, плавно опрокинулся на спину и полетел к земле.

А теперь быстро домой, пока русские наверху не разделались со мной за своего командира. Так закончился этот трудный для меня бой, в котором была одержана двухсотая победа».

1943—1945

В начале 1943 года майор Граф был отправлен во Францию для командования Истребительной группой «Восток», которая была сформирована из курсантов летной школы истребителей близ Бордо. 21 июня Герман был назначен командиром JGr 50 — Группы, оснащенной истребителями с высоким «потолком» для борьбы с английскими многоцелевыми самолетами «Москито». Здесь же Граф сформировал свой знаменитый Karaya Quartet.

В 1943 году Граф загорелся идеей спасти лучших немецких футболистов от гибели на фронте и, используя свою славу и влияние, перевел их в свою JGr 50 под предлогом того, что Группа нуждается в этих «крайне необходимых технических специалистах». В числе спортсменов был Фриц Вальтер, будущий капитан сборной ФРГ, выигравшей чемпионат мира по футболу 1954. Фриц был одной из звезд в футбольной команде Графа. По требованию Германа Вальтера переводили вместе с немецким асом из JGr 50 в JG 1, JG 11 и JG 52.

За время командования JGr 50 Граф сбил ещё 3 самолета противника, включая 2 бомбардировщика B-17. В октябре 1943 года подразделение было расформировано Г. Герингом, а его части влились в состав 1-й Группы JG 301. Сам Герман Граф был повышен в звании до оберста и 11 ноября этого же года принял командование JG 11. Эскадра входила в состав ПВО Рейха и, соответственно, выполняла задачи по борьбе с налетами на страну бомбардировщиков Союзных войск. В этих боях, несмотря на официальный запрет Командования летать, Герман Граф одержал ещё 6 воздушных побед в следующие четыре месяца.

29 марта 1944 года оберст Граф с ведомым вылетел на Me-109G-6 на перехват американских бомбардировщиков. Набрав высоту 9000 метров, они направились в сторону американцев. Вскоре к ним присоединился ещё один Me-109, но Граф приказал обоим ведомым вернуться на аэродром, а сам решил атаковать противника в одиночку. В бою с истребителями P-51 прикрытия ему удалось сбить одного из них. Остальные набросились на одиночный «Мессершмитт». Атаки следовали одна за другой. Граф как мог уворачивался от трасс, но одна очередь всё же настигла его. Граф был ранен в руку и бедро, а его самолёт повреждён. Он уже хотел прыгать, но в это время перед ним оказался один из «Мустангов». Граф нажал на гашетку, но выстрелов не последовало. Тогда он резко накренил самолёт и нанёс удар крылом по кабине (кусок крыла так и остался торчать в фюзеляже). «Мустанг» сорвался в штопор. «Мессершмитт» Графа тоже начал падать. С трудом ему удалось открыть фонарь и выбраться наружу. Парашют раскрылся на малой высоте. Граф приземлился в болото, но купол парашюта вытащил его из трясины. Проезжавший мимо крестьянин подобрал его и доставил в госпиталь.

После возвращения из госпиталя 1 октября Герман был назначен командиром своей старой части — JG 52, которая все ещё воевала на Восточном фронте. С отступлением немецких войск в это время Граф лишается возможности проведения воздушных боев.

До конца войны Граф доводит свой счет до 212 воздушных побед. Он сдался американцам 8 мая 1945 года. Герман ослушался приказа генерала Ганса Зейдемана, который приказывал ему и Эриху Хартманну лететь для сдачи в британский сектор, чтобы не допустить захвата 2-х обладателей Бриллиантов советскими войсками. Вместо этого Герман и Эрих остались со своей частью и сдались в плен 90-й пехотной дивизии ВС США. Американцы же, в соответствии с Ялтинскими соглашениями передали немцев, сражавшихся против советских войск, непосредственно СССР.

Всего за годы войны Герман Граф совершил более 830 боевых вылетов, одержал 212 воздушных побед, включая 6 над четырёхмоторными бомбардировщиками.

Послевоенные годы

Наряду с большинством летчиков JG 52 Граф был передан советской стороне после своей сдачи американцам. Благодаря нацистской пропаганде, которая прославила его как одного из самых известных летчиков Люфтваффе и как командующий эскадрой JG 52, Герман сразу стал лакомым куском для пропаганды уже советской. Освободили Графа 29 декабря 1949 года. Это досрочное освобождение явилось следствием того, что бывший командир JG 52 пошел на сотрудничество с советской стороной, став одним из лидеров антифашистского движения среди немецких заключенных. Впоследствии многие бывшие пилоты Люфтваффе критиковали его за это, например, Ганс Ханн, воздушный ас Второй мировой войны и военнопленный советских лагерей, в своей книге «Я расскажу правду» (англ. «I Tell the Truth»), вышедшей в 1950-х годах. Это привело к тому, что Граф подвергся жесточайшей обструкции со стороны Ассоциации ветеранов люфтваффе, которая в итоге по сути отреклась от него.

После освобождения Граф начал работать в системе продаж одной электронной компании в Бремене и спустя некоторое время стал начальником отдела продаж этой компании. В 1965 году Герману был поставлен диагноз — болезнь Паркинсона. Умер прославленный ас в своем родном городе Энгене 11 апреля 1988 года.

Награды

Цитаты

«Мы должны научиться думать по-новому. Сейчас я на стороне русских. И, на самом деле, я хочу жить с русскими … Я счастлив быть их пленным. Я знаю, что все, что я сделал до этого было неправильно и сейчас у меня одно лишь желание — летать в советских ВВС.»

Библиография

  • Berger, Florian (1999). Mit Eichenlaub und Schwertern. Die höchstdekorierten Soldaten des Zweiten Weltkrieges. Selbstverlag Florian Berger. ISBN 3-9501307-0-5.
  • Bergström, Christer (2002). Graf & Grislawski. Vlad Antipov.
  • Fellgiebel, Walther-Peer (2000). Die Träger des Ritterkreuzes des Eisernen Kreuzes 1939—1945. Friedburg, Germany: Podzun-Pallas. ISBN 3-7909-0284-5.
  • Fraschka, Günther (1994). Knights of the Reich. Atglen, Pennsylvania: Schiffer Military/Aviation History. ISBN 0-88740-580-0.
  • Jochim, Berthold K (1998). Oberst Hermann Graf 200 Luftsiege in 13 Monaten Ein Jagdfliegerleben. Rastatt, Germany: VPM Verlagsunion Pabel Moewig. ISBN 3-8118-1455-9.
  • Patzwall, Klaus D. and Scherzer, Veit (2001). Das Deutsche Kreuz 1941—1945 Geschichte und Inhaber Band II. Norderstedt, Germany: Verlag Klaus D. Patzwall. ISBN 3-931533-45-X.
  • Obermaier, Ernst (1989). Die Ritterkreuzträger der Luftwaffe Jagdflieger 1939—1945 (in German). Mainz, Germany: Verlag Dieter Hoffmann. ISBN 3-87341-065-6.
  • Schaulen, Fritjof (2003). Eichenlaubträger 1940—1945 Zeitgeschichte in Farbe I Abraham — Huppertz (in German). Selent, Germany: Pour le Mérite. ISBN 3-932381-20-3.
  • Scherzer, Veit (2007). Ritterkreuzträger 1939—1945 Die Inhaber des Ritterkreuzes des Eisernen Kreuzes 1939 von Heer, Luftwaffe, Kriegsmarine, Waffen-SS, Volkssturm sowie mit Deutschland verbündeter Streitkräfte nach den Unterlagen des Bundesarchives (in German). Jena, Germany: Scherzers Miltaer-Verlag. ISBN 978-3-938845-17-2.
  • Toliver, Raymond & Constable, Trevor. Horrido. Bantam Books
  • Williamson, Gordon (2006). Knight’s Cross with Diamonds Recipients 1941-45. Osprey Publishing Ltd. ISBN 1-84176-644-5.
  • Helden der Wehrmacht — Unsterbliche deutsche Soldaten (in German). München, Germany: FZ-Verlag GmbH, 2004. ISBN 3-924309-53-1.

См. также

Напишите отзыв о статье "Граф, Герман"

Ссылки

  • [www.luftwaffe.cz/graf.html Сайт Петера Каши]
  • [www.historynet.com/wars_conflicts/world_war_2/3038676.html Hermann Graf: World War II Luftwaffe Ace Pilot] Статья Мариэлль Марне

Отрывок, характеризующий Граф, Герман



Скоро после этого в темную храмину пришел за Пьером уже не прежний ритор, а поручитель Вилларский, которого он узнал по голосу. На новые вопросы о твердости его намерения, Пьер отвечал: «Да, да, согласен», – и с сияющею детскою улыбкой, с открытой, жирной грудью, неровно и робко шагая одной разутой и одной обутой ногой, пошел вперед с приставленной Вилларским к его обнаженной груди шпагой. Из комнаты его повели по коридорам, поворачивая взад и вперед, и наконец привели к дверям ложи. Вилларский кашлянул, ему ответили масонскими стуками молотков, дверь отворилась перед ними. Чей то басистый голос (глаза Пьера всё были завязаны) сделал ему вопросы о том, кто он, где, когда родился? и т. п. Потом его опять повели куда то, не развязывая ему глаз, и во время ходьбы его говорили ему аллегории о трудах его путешествия, о священной дружбе, о предвечном Строителе мира, о мужестве, с которым он должен переносить труды и опасности. Во время этого путешествия Пьер заметил, что его называли то ищущим, то страждущим, то требующим, и различно стучали при этом молотками и шпагами. В то время как его подводили к какому то предмету, он заметил, что произошло замешательство и смятение между его руководителями. Он слышал, как шопотом заспорили между собой окружающие люди и как один настаивал на том, чтобы он был проведен по какому то ковру. После этого взяли его правую руку, положили на что то, а левою велели ему приставить циркуль к левой груди, и заставили его, повторяя слова, которые читал другой, прочесть клятву верности законам ордена. Потом потушили свечи, зажгли спирт, как это слышал по запаху Пьер, и сказали, что он увидит малый свет. С него сняли повязку, и Пьер как во сне увидал, в слабом свете спиртового огня, несколько людей, которые в таких же фартуках, как и ритор, стояли против него и держали шпаги, направленные в его грудь. Между ними стоял человек в белой окровавленной рубашке. Увидав это, Пьер грудью надвинулся вперед на шпаги, желая, чтобы они вонзились в него. Но шпаги отстранились от него и ему тотчас же опять надели повязку. – Теперь ты видел малый свет, – сказал ему чей то голос. Потом опять зажгли свечи, сказали, что ему надо видеть полный свет, и опять сняли повязку и более десяти голосов вдруг сказали: sic transit gloria mundi. [так проходит мирская слава.]
Пьер понемногу стал приходить в себя и оглядывать комнату, где он был, и находившихся в ней людей. Вокруг длинного стола, покрытого черным, сидело человек двенадцать, всё в тех же одеяниях, как и те, которых он прежде видел. Некоторых Пьер знал по петербургскому обществу. На председательском месте сидел незнакомый молодой человек, в особом кресте на шее. По правую руку сидел итальянец аббат, которого Пьер видел два года тому назад у Анны Павловны. Еще был тут один весьма важный сановник и один швейцарец гувернер, живший прежде у Курагиных. Все торжественно молчали, слушая слова председателя, державшего в руке молоток. В стене была вделана горящая звезда; с одной стороны стола был небольшой ковер с различными изображениями, с другой было что то в роде алтаря с Евангелием и черепом. Кругом стола было 7 больших, в роде церковных, подсвечников. Двое из братьев подвели Пьера к алтарю, поставили ему ноги в прямоугольное положение и приказали ему лечь, говоря, что он повергается к вратам храма.
– Он прежде должен получить лопату, – сказал шопотом один из братьев.
– А! полноте пожалуйста, – сказал другой.
Пьер, растерянными, близорукими глазами, не повинуясь, оглянулся вокруг себя, и вдруг на него нашло сомнение. «Где я? Что я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?» Но сомнение это продолжалось только одно мгновение. Пьер оглянулся на серьезные лица окружавших его людей, вспомнил всё, что он уже прошел, и понял, что нельзя остановиться на половине дороги. Он ужаснулся своему сомнению и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления, повергся к вратам храма. И действительно чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, нашло на него. Когда он пролежал несколько времени, ему велели встать и надели на него такой же белый кожаный фартук, какие были на других, дали ему в руки лопату и три пары перчаток, и тогда великий мастер обратился к нему. Он сказал ему, чтобы он старался ничем не запятнать белизну этого фартука, представляющего крепость и непорочность; потом о невыясненной лопате сказал, чтобы он трудился ею очищать свое сердце от пороков и снисходительно заглаживать ею сердце ближнего. Потом про первые перчатки мужские сказал, что значения их он не может знать, но должен хранить их, про другие перчатки мужские сказал, что он должен надевать их в собраниях и наконец про третьи женские перчатки сказал: «Любезный брат, и сии женские перчатки вам определены суть. Отдайте их той женщине, которую вы будете почитать больше всех. Сим даром уверите в непорочности сердца вашего ту, которую изберете вы себе в достойную каменьщицу». И помолчав несколько времени, прибавил: – «Но соблюди, любезный брат, да не украшают перчатки сии рук нечистых». В то время как великий мастер произносил эти последние слова, Пьеру показалось, что председатель смутился. Пьер смутился еще больше, покраснел до слез, как краснеют дети, беспокойно стал оглядываться и произошло неловкое молчание.
Молчание это было прервано одним из братьев, который, подведя Пьера к ковру, начал из тетради читать ему объяснение всех изображенных на нем фигур: солнца, луны, молотка. отвеса, лопаты, дикого и кубического камня, столба, трех окон и т. д. Потом Пьеру назначили его место, показали ему знаки ложи, сказали входное слово и наконец позволили сесть. Великий мастер начал читать устав. Устав был очень длинен, и Пьер от радости, волнения и стыда не был в состоянии понимать того, что читали. Он вслушался только в последние слова устава, которые запомнились ему.
«В наших храмах мы не знаем других степеней, – читал „великий мастер, – кроме тех, которые находятся между добродетелью и пороком. Берегись делать какое нибудь различие, могущее нарушить равенство. Лети на помощь к брату, кто бы он ни был, настави заблуждающегося, подними упадающего и не питай никогда злобы или вражды на брата. Будь ласков и приветлив. Возбуждай во всех сердцах огнь добродетели. Дели счастье с ближним твоим, и да не возмутит никогда зависть чистого сего наслаждения. Прощай врагу твоему, не мсти ему, разве только деланием ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь следы древнего, утраченного тобой величества“.
Кончил он и привстав обнял Пьера и поцеловал его. Пьер, с слезами радости на глазах, смотрел вокруг себя, не зная, что отвечать на поздравления и возобновления знакомств, с которыми окружили его. Он не признавал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться за дело.
Великий мастер стукнул молотком, все сели по местам, и один прочел поучение о необходимости смирения.
Великий мастер предложил исполнить последнюю обязанность, и важный сановник, который носил звание собирателя милостыни, стал обходить братьев. Пьеру хотелось записать в лист милостыни все деньги, которые у него были, но он боялся этим выказать гордость, и записал столько же, сколько записывали другие.
Заседание было кончено, и по возвращении домой, Пьеру казалось, что он приехал из какого то дальнего путешествия, где он провел десятки лет, совершенно изменился и отстал от прежнего порядка и привычек жизни.


На другой день после приема в ложу, Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь вникнуть в значение квадрата, изображавшего одной своей стороною Бога, другою нравственное, третьею физическое и четвертою смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении своем составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли, и что Пьеру благоразумнее бы было удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий.
– Мой друг, что ты наделал в Москве? За что ты поссорился с Лёлей, mon сher? [дорогой мoй?] Ты в заблуждении, – сказал князь Василий, входя в комнату. – Я всё узнал, я могу тебе сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами. – Пьер хотел отвечать, но он перебил его. – И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу? Я всё знаю, я всё понимаю, – сказал он, – ты вел себя, как прилично человеку, дорожащему своей честью; может быть слишком поспешно, но об этом мы не будем судить. Одно ты помни, в какое положение ты ставишь ее и меня в глазах всего общества и даже двора, – прибавил он, понизив голос. – Она живет в Москве, ты здесь. Помни, мой милый, – он потянул его вниз за руку, – здесь одно недоразуменье; ты сам, я думаю, чувствуешь. Напиши сейчас со мною письмо, и она приедет сюда, всё объяснится, а то я тебе скажу, ты очень легко можешь пострадать, мой милый.
Князь Василий внушительно взглянул на Пьера. – Мне из хороших источников известно, что вдовствующая императрица принимает живой интерес во всем этом деле. Ты знаешь, она очень милостива к Элен.
Несколько раз Пьер собирался говорить, но с одной стороны князь Василий не допускал его до этого, с другой стороны сам Пьер боялся начать говорить в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю. Кроме того слова масонского устава: «буди ласков и приветлив» вспоминались ему. Он морщился, краснел, вставал и опускался, работая над собою в самом трудном для него в жизни деле – сказать неприятное в глаза человеку, сказать не то, чего ожидал этот человек, кто бы он ни был. Он так привык повиноваться этому тону небрежной самоуверенности князя Василия, что и теперь он чувствовал, что не в силах будет противостоять ей; но он чувствовал, что от того, что он скажет сейчас, будет зависеть вся дальнейшая судьба его: пойдет ли он по старой, прежней дороге, или по той новой, которая так привлекательно была указана ему масонами, и на которой он твердо верил, что найдет возрождение к новой жизни.
– Ну, мой милый, – шутливо сказал князь Василий, – скажи же мне: «да», и я от себя напишу ей, и мы убьем жирного тельца. – Но князь Василий не успел договорить своей шутки, как Пьер с бешенством в лице, которое напоминало его отца, не глядя в глаза собеседнику, проговорил шопотом:
– Князь, я вас не звал к себе, идите, пожалуйста, идите! – Он вскочил и отворил ему дверь.
– Идите же, – повторил он, сам себе не веря и радуясь выражению смущенности и страха, показавшемуся на лице князя Василия.
– Что с тобой? Ты болен?
– Идите! – еще раз проговорил дрожащий голос. И князь Василий должен был уехать, не получив никакого объяснения.
Через неделю Пьер, простившись с новыми друзьями масонами и оставив им большие суммы на милостыни, уехал в свои именья. Его новые братья дали ему письма в Киев и Одессу, к тамошним масонам, и обещали писать ему и руководить его в его новой деятельности.


Дело Пьера с Долоховым было замято, и, несмотря на тогдашнюю строгость государя в отношении дуэлей, ни оба противника, ни их секунданты не пострадали. Но история дуэли, подтвержденная разрывом Пьера с женой, разгласилась в обществе. Пьер, на которого смотрели снисходительно, покровительственно, когда он был незаконным сыном, которого ласкали и прославляли, когда он был лучшим женихом Российской империи, после своей женитьбы, когда невестам и матерям нечего было ожидать от него, сильно потерял во мнении общества, тем более, что он не умел и не желал заискивать общественного благоволения. Теперь его одного обвиняли в происшедшем, говорили, что он бестолковый ревнивец, подверженный таким же припадкам кровожадного бешенства, как и его отец. И когда, после отъезда Пьера, Элен вернулась в Петербург, она была не только радушно, но с оттенком почтительности, относившейся к ее несчастию, принята всеми своими знакомыми. Когда разговор заходил о ее муже, Элен принимала достойное выражение, которое она – хотя и не понимая его значения – по свойственному ей такту, усвоила себе. Выражение это говорило, что она решилась, не жалуясь, переносить свое несчастие, и что ее муж есть крест, посланный ей от Бога. Князь Василий откровеннее высказывал свое мнение. Он пожимал плечами, когда разговор заходил о Пьере, и, указывая на лоб, говорил:
– Un cerveau fele – je le disais toujours. [Полусумасшедший – я всегда это говорил.]
– Я вперед сказала, – говорила Анна Павловна о Пьере, – я тогда же сейчас сказала, и прежде всех (она настаивала на своем первенстве), что это безумный молодой человек, испорченный развратными идеями века. Я тогда еще сказала это, когда все восхищались им и он только приехал из за границы, и помните, у меня как то вечером представлял из себя какого то Марата. Чем же кончилось? Я тогда еще не желала этой свадьбы и предсказала всё, что случится.
Анна Павловна по прежнему давала у себя в свободные дни такие вечера, как и прежде, и такие, какие она одна имела дар устроивать, вечера, на которых собиралась, во первых, la creme de la veritable bonne societe, la fine fleur de l'essence intellectuelle de la societe de Petersbourg, [сливки настоящего хорошего общества, цвет интеллектуальной эссенции петербургского общества,] как говорила сама Анна Павловна. Кроме этого утонченного выбора общества, вечера Анны Павловны отличались еще тем, что всякий раз на своем вечере Анна Павловна подавала своему обществу какое нибудь новое, интересное лицо, и что нигде, как на этих вечерах, не высказывался так очевидно и твердо градус политического термометра, на котором стояло настроение придворного легитимистского петербургского общества.
В конце 1806 года, когда получены были уже все печальные подробности об уничтожении Наполеоном прусской армии под Иеной и Ауерштетом и о сдаче большей части прусских крепостей, когда войска наши уж вступили в Пруссию, и началась наша вторая война с Наполеоном, Анна Павловна собрала у себя вечер. La creme de la veritable bonne societe [Сливки настоящего хорошего общества] состояла из обворожительной и несчастной, покинутой мужем, Элен, из MorteMariet'a, обворожительного князя Ипполита, только что приехавшего из Вены, двух дипломатов, тетушки, одного молодого человека, пользовавшегося в гостиной наименованием просто d'un homme de beaucoup de merite, [весьма достойный человек,] одной вновь пожалованной фрейлины с матерью и некоторых других менее заметных особ.
Лицо, которым как новинкой угащивала в этот вечер Анна Павловна своих гостей, был Борис Друбецкой, только что приехавший курьером из прусской армии и находившийся адъютантом у очень важного лица.
Градус политического термометра, указанный на этом вечере обществу, был следующий: сколько бы все европейские государи и полководцы ни старались потворствовать Бонапартию, для того чтобы сделать мне и вообще нам эти неприятности и огорчения, мнение наше на счет Бонапартия не может измениться. Мы не перестанем высказывать свой непритворный на этот счет образ мыслей, и можем сказать только прусскому королю и другим: тем хуже для вас. Tu l'as voulu, George Dandin, [Ты этого хотел, Жорж Дандэн,] вот всё, что мы можем сказать. Вот что указывал политический термометр на вечере Анны Павловны. Когда Борис, который должен был быть поднесен гостям, вошел в гостиную, уже почти всё общество было в сборе, и разговор, руководимый Анной Павловной, шел о наших дипломатических сношениях с Австрией и о надежде на союз с нею.
Борис в щегольском, адъютантском мундире, возмужавший, свежий и румяный, свободно вошел в гостиную и был отведен, как следовало, для приветствия к тетушке и снова присоединен к общему кружку.
Анна Павловна дала поцеловать ему свою сухую руку, познакомила его с некоторыми незнакомыми ему лицами и каждого шопотом определила ему.
– Le Prince Hyppolite Kouraguine – charmant jeune homme. M r Kroug charge d'affaires de Kopenhague – un esprit profond, и просто: М r Shittoff un homme de beaucoup de merite [Князь Ипполит Курагин, милый молодой человек. Г. Круг, Копенгагенский поверенный в делах, глубокий ум. Г. Шитов, весьма достойный человек] про того, который носил это наименование.
Борис за это время своей службы, благодаря заботам Анны Михайловны, собственным вкусам и свойствам своего сдержанного характера, успел поставить себя в самое выгодное положение по службе. Он находился адъютантом при весьма важном лице, имел весьма важное поручение в Пруссию и только что возвратился оттуда курьером. Он вполне усвоил себе ту понравившуюся ему в Ольмюце неписанную субординацию, по которой прапорщик мог стоять без сравнения выше генерала, и по которой, для успеха на службе, были нужны не усилия на службе, не труды, не храбрость, не постоянство, а нужно было только уменье обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, – и он часто сам удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого. Вследствие этого открытия его, весь образ жизни его, все отношения с прежними знакомыми, все его планы на будущее – совершенно изменились. Он был не богат, но последние свои деньги он употреблял на то, чтобы быть одетым лучше других; он скорее лишил бы себя многих удовольствий, чем позволил бы себе ехать в дурном экипаже или показаться в старом мундире на улицах Петербурга. Сближался он и искал знакомств только с людьми, которые были выше его, и потому могли быть ему полезны. Он любил Петербург и презирал Москву. Воспоминание о доме Ростовых и о его детской любви к Наташе – было ему неприятно, и он с самого отъезда в армию ни разу не был у Ростовых. В гостиной Анны Павловны, в которой присутствовать он считал за важное повышение по службе, он теперь тотчас же понял свою роль и предоставил Анне Павловне воспользоваться тем интересом, который в нем заключался, внимательно наблюдая каждое лицо и оценивая выгоды и возможности сближения с каждым из них. Он сел на указанное ему место возле красивой Элен, и вслушивался в общий разговор.