Гуманитарный фонд

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

«Гуманитарный фонд» — газета, посвящённая современному искусству. Выходила в Москве с 1989 по 1994 год[1]. Издатель, учредитель и редактор — М. Н. Ромм.





История

Первоначально газета выходила под названием «Экспресс-информация», с августа 1989 года — под названием «Центр», с 1990 года — «Гуманитарный фонд». Тираж колебался от 25 до 5000 экз.; в основном — около 500 экз. За всё это время, примерно с недельной периодичностью, был выпущен 201 номер. 202-й номер остался в редакции.

Это была одна из первых зарегистрированных в СССР газет, созданная частным лицом, не считая газеты Юлиана Семёнова. А во время известных событий в августе 1991 года, это была едва ли не единственная газета, вышедшая в Москве, несмотря на запрет. Вечером 19 августа поэт Бонифаций распространял её на ступенях «Белого дома» [gufo.ru/Pages/Gf/Legenda/IstoriaGazety.html]

Финансирование газеты и организационная поддержка осуществлялась благотворительной организацией «Всесоюзный гуманитарный фонд им. А. С. Пушкина» под руководством коммерческого директора Леонида Борисовича Жукова (президент — Виктор Коркия, председатель правления — Михаил Ромм).

Сотрудники редакции в разное время: Вероника Боде, Светлана Гандурина, Леонид Жуков, Митюшов Павел, Дмитрий Кузьмин, Александр Егоров, Андрей Урицкий, Эвелина Ракитская, Рада Цапина (Анчевская), Лариса Тумашева, Анна Максимова, Андрей Белашкин, Виктория Балон, Ольга Соколова, Владимир Тучков, Елена Тартаковская.

Содержание газеты посвящено современному искусству во всех его проявлениях — главным образом русскоязычной литературе. Читали газету и публиковались в ней авторы, которые испытывали определённые трудности в контактах с официозной, ангажированной частью тогдашней художественной среды. «Когда читаешь эту газету, то видишь, чем сейчас увлечены молодые люди в литературе, живописи или музыке», — [lib.ru/BRODSKIJ/wolkow.txt отмечал в своё время] Иосиф Бродский.

В апреле 1991 года «Гуманитарный фонд» выступил в защиту молодого московского художника Анатолия Осмоловского из группы «ЭТИ», участники которой выложили своими телами на брусчатке Красной площади любимое русское слово из трёх букв[1].

В настоящее время архив газеты размещается на сайте «[www.gufo.ru Подводная лодка]». Там же публикуются произведения авторов газеты и новые материалы.

Постоянные авторы

Подписчики газеты

Память

Напишите отзыв о статье "Гуманитарный фонд"

Примечания

  1. 1 2 3 Урицкий А. [www.liter.net/=/Uritskiy/gumfond.html Краткая история «Гуманитарного фонда»] // Новое литературное обозрение. — 1999. — № 35.
  2. Собств. корр. [www.ng.ru/fakty/2008-11-20/3_unas.html Литературная жизнь] // Ex libris НГ. — 2008. — 20 ноября.

Ссылки

  • [www.naumychromm.narod.ru Подводная лодка]
  • [www.gufo.ru Новая версия сайта «Гуманитарного фонда»]
  • [www.livejournal.com/community/gumfond/ Сообщество в ЖЖ]

Отрывок, характеризующий Гуманитарный фонд

«Во олузя а ах… во олузях!..» – с присвистом и с торбаном слышалось ему, изредка заглушаемое криком голосов. Офицеру и весело стало на душе от этих звуков, но вместе с тем и страшно за то, что он виноват, так долго не передав важного, порученного ему приказания. Был уже девятый час. Он слез с лошади и вошел на крыльцо и в переднюю большого, сохранившегося в целости помещичьего дома, находившегося между русских и французов. В буфетной и в передней суетились лакеи с винами и яствами. Под окнами стояли песенники. Офицера ввели в дверь, и он увидал вдруг всех вместе важнейших генералов армии, в том числе и большую, заметную фигуру Ермолова. Все генералы были в расстегнутых сюртуках, с красными, оживленными лицами и громко смеялись, стоя полукругом. В середине залы красивый невысокий генерал с красным лицом бойко и ловко выделывал трепака.
– Ха, ха, ха! Ай да Николай Иванович! ха, ха, ха!..
Офицер чувствовал, что, входя в эту минуту с важным приказанием, он делается вдвойне виноват, и он хотел подождать; но один из генералов увидал его и, узнав, зачем он, сказал Ермолову. Ермолов с нахмуренным лицом вышел к офицеру и, выслушав, взял от него бумагу, ничего не сказав ему.
– Ты думаешь, это нечаянно он уехал? – сказал в этот вечер штабный товарищ кавалергардскому офицеру про Ермолова. – Это штуки, это все нарочно. Коновницына подкатить. Посмотри, завтра каша какая будет!


На другой день, рано утром, дряхлый Кутузов встал, помолился богу, оделся и с неприятным сознанием того, что он должен руководить сражением, которого он не одобрял, сел в коляску и выехал из Леташевки, в пяти верстах позади Тарутина, к тому месту, где должны были быть собраны наступающие колонны. Кутузов ехал, засыпая и просыпаясь и прислушиваясь, нет ли справа выстрелов, не начиналось ли дело? Но все еще было тихо. Только начинался рассвет сырого и пасмурного осеннего дня. Подъезжая к Тарутину, Кутузов заметил кавалеристов, ведших на водопой лошадей через дорогу, по которой ехала коляска. Кутузов присмотрелся к ним, остановил коляску и спросил, какого полка? Кавалеристы были из той колонны, которая должна была быть уже далеко впереди в засаде. «Ошибка, может быть», – подумал старый главнокомандующий. Но, проехав еще дальше, Кутузов увидал пехотные полки, ружья в козлах, солдат за кашей и с дровами, в подштанниках. Позвали офицера. Офицер доложил, что никакого приказания о выступлении не было.
– Как не бы… – начал Кутузов, но тотчас же замолчал и приказал позвать к себе старшего офицера. Вылезши из коляски, опустив голову и тяжело дыша, молча ожидая, ходил он взад и вперед. Когда явился потребованный офицер генерального штаба Эйхен, Кутузов побагровел не оттого, что этот офицер был виною ошибки, но оттого, что он был достойный предмет для выражения гнева. И, трясясь, задыхаясь, старый человек, придя в то состояние бешенства, в которое он в состоянии был приходить, когда валялся по земле от гнева, он напустился на Эйхена, угрожая руками, крича и ругаясь площадными словами. Другой подвернувшийся, капитан Брозин, ни в чем не виноватый, потерпел ту же участь.
– Это что за каналья еще? Расстрелять мерзавцев! – хрипло кричал он, махая руками и шатаясь. Он испытывал физическое страдание. Он, главнокомандующий, светлейший, которого все уверяют, что никто никогда не имел в России такой власти, как он, он поставлен в это положение – поднят на смех перед всей армией. «Напрасно так хлопотал молиться об нынешнем дне, напрасно не спал ночь и все обдумывал! – думал он о самом себе. – Когда был мальчишкой офицером, никто бы не смел так надсмеяться надо мной… А теперь!» Он испытывал физическое страдание, как от телесного наказания, и не мог не выражать его гневными и страдальческими криками; но скоро силы его ослабели, и он, оглядываясь, чувствуя, что он много наговорил нехорошего, сел в коляску и молча уехал назад.
Излившийся гнев уже не возвращался более, и Кутузов, слабо мигая глазами, выслушивал оправдания и слова защиты (Ермолов сам не являлся к нему до другого дня) и настояния Бенигсена, Коновницына и Толя о том, чтобы то же неудавшееся движение сделать на другой день. И Кутузов должен был опять согласиться.


На другой день войска с вечера собрались в назначенных местах и ночью выступили. Была осенняя ночь с черно лиловатыми тучами, но без дождя. Земля была влажна, но грязи не было, и войска шли без шума, только слабо слышно было изредка бренчанье артиллерии. Запретили разговаривать громко, курить трубки, высекать огонь; лошадей удерживали от ржания. Таинственность предприятия увеличивала его привлекательность. Люди шли весело. Некоторые колонны остановились, поставили ружья в козлы и улеглись на холодной земле, полагая, что они пришли туда, куда надо было; некоторые (большинство) колонны шли целую ночь и, очевидно, зашли не туда, куда им надо было.