Давай закурим

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Первый куплет песни[1]
Модест Ефимович Табачников
Илья Львович Френкель

Теплый ветер дует.
Развезло дороги.
И на Южном фронте
Оттепель опять.
Тает снег в Ростове,
Тает в Таганроге.
Эти дни когда-нибудь
Мы будем вспоминать

«Дава́й заку́рим» — знаменитая песня времён Великой Отечественной войны, написанная композитором Табачниковым Модестом Ефимовичем и поэтом Френкелем Ильёй Львовичем в 1941 году.





О чём поётся в песне

Речь идет о зиме 1941-1942 годов. В некоторых сборниках песня датируется 1942 годом, но в основном — 1941 годом (декабрь 1941 г.). Осенью 1941 года на Южном фронте очень рано выпал снег, а после вдруг неожиданно потеплело, дороги раскисли и превратились в грязь. Именно в это время наши войска предприняли контрудар под Ростовом-на-Дону, в результате которого 28 ноября 1941 года был освобожден этот город, а гитлеровские войска потерпели первое крупное поражение и не смогли пробиться к кавказской нефти. Текст в разных источниках варьируется. На фонограммах Клавдии Шульженко в третьем куплете — «А когда не будет фашистов и в помине», в другом источнике — «А когда не станет горя и в помине»[2].

История написания

Стихотворение Ильи Френкеля «Давай закурим!» было опубликовано 22 января 1942 года газетой «Комсомольская правда» с подзаголовком «Песенка Южного фронта» без нот или хотя бы упоминания автора музыки к этим стихам.

Известные исполнители

Интересные факты

Георгий Епифанов, в годы войны — военный корреспондент, кино-оператор, кавалер трёх орденов Красной Звезды, ордена Отечественной войны и множества медалей, будущий муж Клавдии Шульженко, однако, встретил он её впервые лишь в 1956 г. До этого, не встречавшись с ней лично, был безумно влюблён в её песни и писал ей письма, подписываясь инициалами Г. Е..

Его часто спрашивали: «Жора, куда ты все время лезешь? Ведь убьют, неровен час». В ответ он лишь смеялся: «Меня не убьют! Я люблю такую потрясающую женщину. Наша любовь крепче всякой брони…». Особенно фронтовику нравились песни «Синий платочек» и «Давай закурим»[4].

  • [www.zn.ua/newspaper/articles/2182#article Л.Аркадьев. «Последняя любовь Клавдии Шульженко».]

Напишите отзыв о статье "Давай закурим"

Примечания

  1. По нормам авторского права, текст песни ещё не находится в общественном достоянии и для него допустимо только цитирование кратких фрагментов.
  2. [www.a-pesni.golosa.info/ww2/oficial/davajzakurim.htm «Стихи военных лет»] (Сборник). — Калининград: Кн. изд-во, 1974.
  3. [youtube.com/watch?v=j1XHWRdwRdM Клавдия Шульженко — Давай закурим] на YouTube
  4. Москаленко Ю. [shkolazhizni.ru/archive/0/n-28729/ Какой бывает любовь? Клавдия Шульженко и Георгий Епифанов…] // «ШколаЖизни.ру» : Ежедневный познавательный журнал.


Литература

  • «Я хочу, чтобы песни звучали» — застольные песни. — Харьков: Folio, 2004. — С. 208. — 447 с. — ISBN 9-6603-2341-7.
  • Макаров А., Белов Л.О., Сидоренко Н. Давай закурим // Русская советская поэзия: сборник стихов, 1917-1952. — М.: Гос. изд-во Худож. лит-ры, 1954. — С. 516. — 826 с.
  • Михайлов А.А., Осипова Л. Советская поэзия. — М.: Худож. лит., 1977. — Т. 1. — С. 525. — (Библиотека всемирной литературы : Серия третья, Литература XX века).
  • Мяготина Н.А., Гаджиева Н.В. И поет мне в землянке гармонь: сборник песен. — СПб.: Диамант, Золотой Век, 1996. — С. 120. — 509 с. — ISBN 5-8815-5098-6.
  • Белгородский М.Н. Давай закурим // Синий платочек: песни великого поколения - его труда, любви и воинского подвига. — Каз.: Стар, 1995. — С. 92. — 191 с.
  • Бирюков С.Е. По военной дороге: сборник песен о Советской Армии и Военно-Морском Флоте. — М.: Военн. изд-во, 1988. — С. 183. — 422 с. — ISBN 5-2030-0518-4.
  • Луговской В.А. Борис Лихарев // Антология русской советской поэзии, 1917-1957. — М.: Гос. изд-во худож. лит-ры, 1957. — Т. 2. — С. 178.
  • Поделков С.А. Ради жизни на земле: стихотворения о Великой Отечественной войне. — М.: Современник, 1975. — С. 198. — 391 с.
  • Френкель И.Л. Я найду тебя: стихи и песни. — М.: Худож. лит-ра, 1966. — С. 77,78. — 227 с.
  • Шалаева И.Д. Свеча, зажженная за вас: стихи русских поэтов XX века о войне. — М.: Московский Рабочий, 1996. — С. 234,235. — 303 с. — ISBN 5-2390-1895-2.

Отрывок, характеризующий Давай закурим

– Слава Богу! – сказал голос. – А батюшка?
– Почивать легли, – отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу.
Потом еще что то сказал голос, что то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. «Это Андрей! – подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно», подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой, и с измененным, странно смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.
– Вы не получили моего письма? – спросил он, и не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру. – Какая судьба! – проговорил он, – Маша милая – и, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини.


Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике. (Страдания только что отпустили ее.) Черные волосы прядями вились у ее воспаленных, вспотевших щек; румяный, прелестный ротик с губкой, покрытой черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошел в комнату и остановился перед ней, у изножья дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, смотревшие детски, испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения. «Я вас всех люблю, я никому зла не делала, за что я страдаю? помогите мне», говорило ее выражение. Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее.
– Душенька моя, – сказал он: слово, которое никогда не говорил ей. – Бог милостив. – Она вопросительно, детски укоризненно посмотрела на него.
– Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже! – сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. Муки вновь начались, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты.
Акушер вошел в комнату. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошел к ней. Они шопотом заговорили, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались.
– Allez, mon ami, [Иди, мой друг,] – сказала княжна Марья. Князь Андрей опять пошел к жене, и в соседней комнате сел дожидаясь. Какая то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно животные стоны слышались из за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто то.
– Нельзя, нельзя! – проговорил оттуда испуганный голос. – Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик – не ее крик, она не могла так кричать, – раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к двери; крик замолк, послышался крик ребенка.
«Зачем принесли туда ребенка? подумал в первую секунду князь Андрей. Ребенок? Какой?… Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?» Когда он вдруг понял всё радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытой черными волосиками.
«Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?» говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны.

Через два часа после этого князь Андрей тихими шагами вошел в кабинет к отцу. Старик всё уже знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал как ребенок.

Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, что вы со мной сделали?» всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и высоко лежащую на другой, и ему ее лицо сказало: «Ах, что и за что вы это со мной сделали?» И старик сердито отвернулся, увидав это лицо.

Еще через пять дней крестили молодого князя Николая Андреича. Мамушка подбородком придерживала пеленки, в то время, как гусиным перышком священник мазал сморщенные красные ладонки и ступеньки мальчика.
Крестный отец дед, боясь уронить, вздрагивая, носил младенца вокруг жестяной помятой купели и передавал его крестной матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, сидел в другой комнате, ожидая окончания таинства. Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка, и одобрительно кивнул головой, когда нянюшка сообщила ему, что брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл по купели.


Участие Ростова в дуэли Долохова с Безуховым было замято стараниями старого графа, и Ростов вместо того, чтобы быть разжалованным, как он ожидал, был определен адъютантом к московскому генерал губернатору. Вследствие этого он не мог ехать в деревню со всем семейством, а оставался при своей новой должности всё лето в Москве. Долохов выздоровел, и Ростов особенно сдружился с ним в это время его выздоровления. Долохов больной лежал у матери, страстно и нежно любившей его. Старушка Марья Ивановна, полюбившая Ростова за его дружбу к Феде, часто говорила ему про своего сына.
– Да, граф, он слишком благороден и чист душою, – говаривала она, – для нашего нынешнего, развращенного света. Добродетели никто не любит, она всем глаза колет. Ну скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова? А Федя по своему благородству любил его, и теперь никогда ничего дурного про него не говорит. В Петербурге эти шалости с квартальным там что то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя все на своих плечах перенес! Ведь что он перенес! Положим, возвратили, да ведь как же и не возвратить? Я думаю таких, как он, храбрецов и сынов отечества не много там было. Что ж теперь – эта дуэль! Есть ли чувство, честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо! Хорошо, что Бог помиловал нас. И за что же? Ну кто же в наше время не имеет интриги? Что ж, коли он так ревнив? Я понимаю, ведь он прежде мог дать почувствовать, а то год ведь продолжалось. И что же, вызвал на дуэль, полагая, что Федя не будет драться, потому что он ему должен. Какая низость! Какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф, оттого то я вас душой люблю, верьте мне. Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа!