Данин, Даниил Семёнович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Даниил Данин
Имя при рождении:

Даниил Семёнович Плотке

Псевдонимы:

Данин

Дата рождения:

28 февраля (10 марта) 1914(1914-03-10)

Место рождения:

Вильно, Российская империя

Дата смерти:

14 марта 2000(2000-03-14) (86 лет)

Место смерти:

Москва, Российская Федерация

Гражданство:

СССР СССРРоссия Россия

Род деятельности:

писатель, сценарист, литературный критик

Жанр:

проза

Язык произведений:

русский

Премии:

Награды:

Даниил Семёнович Да́нин (настоящая фамилия Пло́тке; 1914—2000) — советский и российский прозаик, сценарист, литературный критик, популяризатор науки. Начинал карьеру как критик поэзии, в 1949 году подвергся разгрому в газете «Правда» как «буржуазный эстет», формалист и космополит. После этого в 1950-х годах перешёл на ниву научно-популярной литературы, где стал классиком советской школы этого направления[1], разработав и обосновав критически собственный стиль представления материала.





Биография

Семья и ранние годы

Даниил Плотке родился в интеллигентной еврейской[2] семье из Шавли, незадолго до его рождения перебравшейся в Вильно, а в 1915 году, спасаясь от немецкой оккупации, — в Санкт-Петербург[3]. Отец, Семён Давидович Плотке был ин­же­не­ром-ме­ха­ни­ком, арестован в 1937 году (по другим данным, весной 1938 года[3]) на тракторном заводе в Челябинске и скончался, не дожив до суда; мать — выпускница медицинского факультета Цюрихского университета Елена (Хина) Аркадьевна Плотке[2]. Да­ни­ил был млад­шим ребёнком в семье и имел двоих стар­ших бра­ть­ев — Гри­го­рия и Бо­ри­са[3].

Будучи пионервожатым отряда при Вс. Мейерхольде, в 16-летнем возрасте Даниил познакомился с режиссёром и получил от него специальное место за кулисами, неоднократно просмотрев затем весь репертуар театра. После семилетней школы Плотке пошёл работать литсотрудником на «Комсомольскую правду по радио». Затем Даниил решил расширить свой кругозор и пошёл в техникум, по его окончании став лаборантом в НИИ химии твёрдого топлива[3].

Учился на химическом (1933—1936), затем, убедившись в ошибке при выборе специальности, на физическом факультете МГУ (1936—1941). Осенью 1938 года арестованный отец Даниила скончался в тюремной больнице, и Плотке, решив загрузить себя по максимуму, чтобы избежать депрессии, параллельно поступил в Литературный институт им. А. М. Горького. Там он сдружился с Евгением Долматовским, Маргаритой Алигер и другими поэтами. Плотке подрабатывал также литконсультантом в журнале «Литературная учёба». К этому времени относится выбор псевдонима Данин, под которым Даниил задумал опубликовать два цикла критических статей: «Чувство времени и поэтический стиль» и «Поэзия последних лет», из которых до войны успели выйти только несколько заметок[3].

Отзывы об уровне Данина как литературного критика неоднозначны. Так, Вячеслав Огрызко указывает, что Данин отличался от большинства критиков глубокой начитанностью, но в критике слишком благоволил авторам, близким ему по взглядам, и ставил формальные изыски выше чувств. Ущербность подобного подхода была продемонстрирована в 1940 году, когда стихи активно критиковавшегося Даниным поэта Сергея Наровчатова были выданы им за стихи Нины Воркуновой и в этом качестве расхвалены Даниным на вечере в МГУ[3]. Кроме того, Данин принял активное участие в шельмовании попавших в немилость литераторов — писал, в частности, о том, как «реакционно настроенный акмеист Осип Мандельштам, склонный к метафизическому философствованию, объяснял своё враждебное отношение к революционной действительности»[4], обрушился на Александра Гатова, посмевшего опубликовать в советском журнале однострочное стихотворение[5], и т. д.

В годы Великой отечественной войны

Перед госэкзаменами (по другим данным, получив диплом МГУ, но ещё учась в Литинституте[3]) летом 1941 года Данин бросил учёбу и ушёл на фронт добровольцем. Сначала в военкомате ему в призыве отказали, тогда Даниил попробовал попасть на фронт через Союз писателей, членом которого он пока ещё не был. На этом основании ему и его другу Борису Рунину снова отказали в призыве, однако, выходя из здания, они столкнулись с однокурсником Рунина по Литинституту Михаилом Эделем, который был заместителем секретаря парткома Союза писателей и после короткой беседы с ними уладил дело. В результате 11 июля 1941 года Данин стал бойцом писательской роты в 22-м стрелковом полку 8-й дивизии народного ополчения[3].

Часть Данина попала в окружение под Вязьмой, из которого он чудом выбрался и без документов умудрился доехать на последнем поезде до Москвы 16 октября 1941 года. Здесь его хотели судить как дезертира, но за Даниила вступился Илья Эренбург. После этого Данина перевели из ополчения в регулярную армию, сделав литературным сотрудником дивизионной газеты «За Советскую Родину»[6] (по другим данным, газеты 10-й армии[3]). В декабре 1941 года Данин подал заявление на вступление в Союз писателей как критик; оно было подписано Степаном Щипачёвым, Александром Фадеевым и Павлом Антокольским[3]. В начале 1942 года Данин стал членом СП СССР.

На фронте Данин продолжал заниматься критикой, переписывался с Пастернаком. В 1942 году вышла статья Даниила о поэме «Василий Тёркин» Твардовского, в которой, в частности, отмечалось:
Первое чувство, которое вызывает поэма Твардовского, — радость. Радость — потому что совсем неожиданно появился у тебя и у твоих фронтовых товарищей единственный в своём роде, неунывающий, простой и верный друг. Он будет надёжным, милым спутником на трудных дорогах войны. Он будет всегда, во всех испытаниях незримо с тобой, то весёлый, то печальный, но неизменно сильный, неунывающий… Твардовский создал неунывающего героя.

— Газета «Литература и искусство» за 3 октября 1942 года. Цитируется по статье В. Огрызко «Совместимая несовместимость»[3]

В сентябре 1944 года Данин стал кандидатом в члены ВКП(б) в 3-м артдивизионе прорыва РГК на Первом Украинском фронте, а закончил войну в Чехии, демобилизовавшись 5 апреля 1946 года в чине капитана[6][3]. В том же 1946 году Даниил женился на Софье Разумовской, литературном редакторе журнала «Знамя»[7]. Творчество Данина пополнилось статьёй «Черты естественности», опубликованной в «Литгазете», в которой он положительно оценил поэзию Твардовского[3].

Аппаратная борьба в Союзе писателей

Данин начал работать в аппарате правления Союза писателей, став заместителем председателя комиссии по теории литературы и критики. К этому времени относятся такие критические работы Данина, как «Пути романтики» (1947), «Страсть, борьба, действие!» (1948), в которых он выступал против «лакировки действительности»[6]. Вячеслав Огрызко указывает, что на этом месте Данин был вынужден приспосабливаться к общей линии СП. В качестве примера он называет резко отрицательную рецензию Данина на книгу Твардовского «Родина и чужбина», появившуюся в феврале 1948 года во время обсуждения этой книги в Союзе писателей, которая прямо противоположна его более ранним отзывам о писателе. Так, в ней фигурируют такие слова:
[Твардовский — ] чувствительный созерцатель, который не думает о том, как трудна бывает, как драматична бывает жизнь, о том, как выходить из этого драматизма и как сделать, чтобы люди жили лучше и проще на свете, — он испытывает жалость и сострадание, он любуется чертами смирения, покорности судьбе, покорности обстоятельствам, какие есть у этих людей, о которых он пишет.

— Цитируется по [3]

Огрызко полагает, что таким образом Данин примкнул к аппаратной группе Симонова, пытавшейся удалить из аппарата СП Фадеева. Перед этим эпизодом Данин выпустил статью «Нищета поэзии», критическую по отношению к Анатолию Софронову, а затем резко осудил в рецензии одну из «колхозных» поэм Николая Грибачёва. Огрызко пишет, что оба этих известных поэта сами метили на место Фадеева и поэтому вступили в аппаратную борьбу, чтобы убрать ангажированного критика, для чего воспользовались развернувшейся в стране кампанией по борьбе с космополитами[3].

Сначала в начале февраля 1949 года Софроновым было организовано закрытое партсобрание Союза писателей, на котором среди прочих космополитов он обвинил Данина в антипатриотической и подрывной работе[3][8]:

Литературный критик Д. Данин, кандидат в члены ВКП(б), специализировался на избиении молодых советских поэтов. За один год он оклеветал шесть ценных поэтических произведений, в том числе патриотические поэмы Недогонова «Флаг над сельсоветом», Грибачёва «Колхоз „Большевик“», Данин выступал в защиту Нусинова и его клеветнической книги о Пушкине.

Софронова поддержали В. В. Ермилов, М. С. Шагинян и В. В. Вишневский. Эту часть доклада Софронова затем цитировал руководитель Агитпропа Д. Т. Шепилов в своём докладе на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкова[3]. Затем началась публичная критика, через неделю после собрания в газете «Правда» вышла статья Грибачёва «Против космополитизма и формализма в поэзии»:

Во главе критиков-формалистов — буржуазных эстетов стал Д. Данин, унаследовавший гнусные методы космополитов, в своё время травивших Маяковского и возвеличивавших Б. Пастернака и А. Ахматову. […]
Для чего же понадобилась Данину клевета на эпос, как не для того, чтобы ошельмовать, охаять лучшие произведения классической и крупнейшие произведения советской литературы. Космополит Данин требовал от писателей изображения в их произведениях «конфликта в сознании», раздвоенности сознания, морально-идейной неполноценности советского человека. В последнее время отъявленные реакционеры американские «критики-философы», объявив Теодора Драйзера «натуралистом», проповедуют распад личности, оплёвывают человека. Наиболее ярким выразителем такого течения является Сартр. А Данин попросту перепевает клеветников и их клевету переносит на советского человека!
Данин избивает и извращает всё передовое, новое, здоровое в нашей литературе.

— Газета «Правда», 16 февраля 1949. Цитируется по [3]

После такой критики Данин был исключён из кандидатов в члены ВКП(б), на что подал апелляцию в горком партии, которая рассматривалась очень долго. Не дожидаясь окончания этого процесса, Данин устроился коллектором в 4-ю экспедицию 3-го геологоуправления на Ангару, где провёл полгода в полевых работах, а затем ещё полгода в обработке материалов. Эта поездка породила потом неопубликованную повесть «Верность». Заседание комиссии по Данину провели только 22 апреля 1950 года, сняв обвинения в космополитизме и восстановив Даниила кандидатом в члены ВКП(б), но объявив выговор «за идеологические ошибки в работе критика-коммуниста»[3].

Данин вернулся к критике, но маститых поэтов трогать более не решался, сосредоточившись на позитивных отзывах о малоизвестных поэтах из глубинки (например, его статья о Владимире Фёдорове была опубликована в «Литературной газете» в 1950 году), о чём потом многократно жалел. Жена Даниила Разумовская помогла ему устроиться на работу в журнал «Знамя», однако весной 1953 года в рамках проверки в журнал пришла комиссия Союза писателей, включавшая критиковавшегося им до этого Твардовского. Ознакомившись со внутренними рецензиями Данина, писатель на разборе в свою очередь заявил о вредительской деятельности Даниила в редакции[3].

Автор научно-популярной литературы

Огрызко отмечает, что проработочные кампании не прошли бесследно, надломив писателя, и из кандидатов членом КПСС он стал с большой задержкой, только в мае 1956 года[3]. Решив после всего этого отказаться от работы литературного критика, Данин вспомнил о своём естественнонаучном образовании и захотел попытать счастья как писатель научно-популярной литературы, придумав ежегодный альманах «Пути в незнаемое: Писатели рассказывают о науке», где с 1960 по 1990 год он возглавлял писательскую редколлегию[6][3]. Здесь он выработал и отточил свой стиль, ярко проявившийся в серии его книг об учёных и науке, одна из которых, «Неизбежность странного мира», была выдвинута на соискание Ленинской премии в 1961 году[3].

Книга Даниила Данина «Добрый атом» (1957) представляет собой рассказ о научном подвиге учёных-атомщиков в СССР[6]. Вслед за сборником очерков «Для человека» (1957) Даниил опубликовал теоретическую статью «Жажда ясности», посвящённую эстетическим вопросам современной художественной литературы (журнал «Новый мир», затем сборник «Формулы и образы», 1961)[6]. В этой статье, вызвавшей широкий резонанс, Данин утверждал, что сочетание в литературном тексте научности и художественности возможно, если обратиться к изложению научного поиска как драмы идей и поиска познания природы, человека и общества[6]. В таком стиле написаны историко-биографические книги Данина о великих физиках и переломных моментах в физике XX века, считающиеся классикой научно-популярной литературы[9]: «Неизбежность странного мира» (1961, 3 изд. — 1966, переведена на 11 языков) и две книги из серии Жизнь замечательных людей — «Резерфорд» (1967, 2 изд. — 1968) и «Нильс Бор» (1978)[6]. Эти книги, посвящённые людям науки, познавательным и нравственно-психологическим проблемам их жизни и творчества, принадлежат к документальному жанру научно-художественной литературы[6]. Часть работ из этой серии переведена на литовский, латышский, армянский, болгарский, чешский, словацкий, немецкий, английский и румынский языки.

В дальнейшем Даниил Данин продолжил серию теоретических статей о научно-художественной литературе работой «Сколько искусства науке надо?» (1968), а также полемическим сборником о научно-популярном кино «А всё-таки оно существует!» (1982)[6]. С 1967 года работал в научно-художественном кино как сценарист и критик, был автором сценариев полнометражных научно-художественных фильмов «В глубины живого» (1967) и «Ты в мире» (1980)[6]. За сценарий научно-популярного фильма «В глубинах живого» в 1967 году Данину была присуждена первая награда — Госпремия РСФСР имени братьев Васильевых[3].

Когда в 1960-е годы Данин взялся писать книгу о Резерфорде для серии «Жизнь замечательных людей», то он обнаружил, что практически все материалы об учёном изданы на английском языке. Для работы пришлось его выучить, что Данин и сделал. Затем Данин задумал книгу о Нильсе Боре, но решил сделать годовой перерыв перед её написанием, который затянулся несколько дольше, чем он изначально планировал[3].

Другие проекты

В 1963 году по рекомендации Степана Щипачёва Данин был введён в редколлегию созданного на базе газеты «Литература и жизнь» еженедельника «Литературная Россия», но проработал там всего лишь год, не сойдясь с редактором Константином Поздняевым[3].

Уйдя из критики, Данин сохранил интерес к политике, считая себя либералом и антисталинистом, однако, по словам Огрызко, продолжал делить писателей на «своих» и «чужих», в числе первых были Гроссман, Давид Самойлов, с оговорками Симонов, Сельвинский, а во вторых по-прежнему числились Софронов, Грибачёв и всё их окружение. Огрызко отмечает несколько случаев, когда Данин порывался критиковать различные стихи и прозаические произведения, но уже не в печати, а посылая отзывы через друзей. Однако того уровня влияния, которым он пользовался ранее, Данин не достиг[3].

Преподаватель и кентавристика

В 1967 году в статье «Сколько искусства науке надо? (О проблемах научно-художественного кино)» Данин утверждал, что «Можно напророчить, хотя бы шутки ради, что когда-нибудь возникнет целая наука — кентавристика… Её предметом будет тонкая структура парадоксов (и многое другое)…»[6] Предметом этой придуманной им дисциплины он полагал изучение всех проявлений несочетаемого в культуре, яркими примерами считая корпускулярно-волновой дуализм в физике и сочетание научности и художественности в научно-популярной литературе[6].

С 1992 года Данин — профессор кафедры истории науки Российского государственного гуманитарного университета[10][3]. В это время Даниил разрабатывал кентавристику, а с 1994 года читал её курс в университете[6] в рамках «педагогического эксперимента»[11]. В 1996 году был издан специальный номер «Вестника РГГУ» (№ 1), целиком посвящённый кентавристике[6].

С 2000 года в связи со смертью Данина преподавание кентавристики было свёрнуто[12]. Отношение к кентавристке неоднозначно, так, Юрий Данилин пишет о ней как о «невозможной с точки зрения Минобра дисциплине»[13]. Научно-популярное приложение к «Новой газете» было названо «Кентавр» в честь Данина и его кентавристики[13].

Мемуарист, второй брак

По настоянию жены во время паузы перед написанием книги о Боре Данин вёл ежедневный дневник, которому через десять лет она дала такую оценку: «это лучшее, что ты написал»[3].

Я завидую моим друзьям-художникам — у них есть краски и кисти, композиторам — у них есть инструмент, физикам — у них есть лаборатория, есть материал, с которым они работают. Словом, у всех есть две вещи — материал и ремесло. Беда литератора заключается в том, что у него нет ремесла и, в сущности, нет материала. Нельзя считать материалом бумагу, а ремеслом — вождение по бумаге ручкой. Но у литератора есть слово. Так, может быть, не завидовать, а понять и почувствовать слово — материалом, а ремеслом — обращение с ним.

— Дневник Данина. Цитируется по [3].

Написание дневника подтолкнуло позже писателя к мысли о создании книги «Бремя стыда» — о Пастернаке и отношении к нему в писательском сообществе. Эта книга начиналась так же — в виде разрозненных заметок 66-летнего к тому времени писателя, безо всякого плана, — а переросла в многолетнюю «исповедь о судьбе целого поколения», по выражению Огрызко[3].

В сентябре 1981 года умерла первая жена Данина Софья Дмитриевна Разумовская, и бездетный писатель впал в депрессию, из которой вывела его старая знакомая Наталья Павловна Мостовенко-Гальперина[comm 1][3], ставшая затем его второй женой. По отзывам в письмах Даниил был очень счастлив в этой второй в его жизни любви. Жена много писала, и её энтузиазмом заражался и Данин. В 1990-х годах были напечатаны вначале отрывки, а затем и вся книга «Бремя стыда»[3].

Умер в 2000 году в Москве, похоронен на Введенском кладбище[3]. Посмертно были изданы мемуарные заметки «Строго как попало» и «Нестрого как попало», публиковавшиеся ранее частями в периодических изданиях в 1990-х годах[6].

Членство в профессиональных организациях

  • Член-корреспондент РАЕН с 1992 года[6].

Награды и премии

Книги

  • Д. Данин. Добрый атом. — М.: Молодая гвардия, 1957, 1958. — 94 с. — 50 000 экз.
  • Д. Данин. Для человека. — М.: Советский писатель, 1957. — 310 с. — 30 000 экз. — ряд публицистических очерков, посвященных истории атомного века.
  • Д. Данин. Неизбежность странного мира. — М., 1961, 1962, 1966. — (Эврика). — посвящена физикам и рождению теории квантов.
  • Д. Данин. Резерфорд. — М.: Молодая гвардия, 1966, 1967. — 624 с. — (ЖЗЛ). — 90 000 экз.
  • Д. Данин. Перекрёсток. — М.: Советский писатель, 1974. — 302 с. — раскрывает драматизм научных исканий.
  • Данин, Даниил Семёнович. Нильс Бор. — М., 1978. — 558 с. — (Жизнь замечательных людей). — основана на серии статей «Нильс Бор» (Наука и жизнь, № 12 1970, № 1,2,5,6,7,9,10 1971, № 4,5,8 1972, № 1,2,3 1973).
  • Д. Данин. Вероятностный мир. — М.: Знание, 1981. — 208 с. — посвящена физикам и рождению теории квантов.
  • Данин, Даниил Семёнович. А всё-таки оно существует!: критические размышления о научно-художественном кино. — М.: Всесоюзное бюро пропаганды киноискусства, 1982. — 43 с.
  • Д. Данин. Избранное. — М.: Советский писатель, 1984. — 608 с. — посвящена преимущественно Нильсу Бору, а также многим крупнейшим учёным России и Запада.
  • Данин, Даниил Семёнович. Труды и дни Нильса Бора (1885-1962): Краткое документальное повествование. — М., 1985. — 80 с. — (Новое в жизни, науке, технике).
  • Данин, Даниил Семёнович. Бремя стыда: Пастернак и мы. — М.: Московский рабочий, 1996. — 384 с. — мемуарная книга, посвящена эпохе и, в частности, Борису Пастернаку.
  • Данин, Даниил Семёнович. Строго как попало: неизданное. — М., 2012. — 197 с.
  • Данин, Даниил Семёнович. Нестрого как попало: неизданное. — М., 2013. — 288 с.

Напишите отзыв о статье "Данин, Даниил Семёнович"

Примечания

Комментарии
  1. Наталья Павловна Мостовенко (Мостовенко-Гальперина) родилась 24 ноября 1925 года в Москве. Окончила химический факультет МГУ в 1948 году, затем аспирантуру при нём. Много лет, с 1948 по 1985 год, работала в издательстве «Большая советская энциклопедия». Автор книги мемуаров «Один год. Дневник оптимистки в интерьере утрат», издававшейся в Москве дважды, издательством «Магистериум» в 1995 и «Воскресенье» в 1999 году. Член Союза писателей Москвы с 1995 года. Награждена медалями «Ветеран труда», «50 лет Победы», знаком «Отличник печати». Источник: Мостовенко, Наталья Павловна // Большая биографическая энциклопедия. — 2009.
Источники
  1. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: 1959–1964. Р. Н. Аджубей. «Решающий шаг был сделан» // [www.evartist.narod.ru/text25/003.htm#з_01 Пресса в обществе (1959–2000). Оценки журналистов и социологов. Документы.] / Под ред. А. Волкова, М. Пугачевой, С. Ярмолюка. — М. : Издательство Московской школы политических исследований, 2000. — 616 с. — (Институт социологии РАН. Московская школа политических исследований).</span>
  2. 1 2 Оболенская С. [samlib.ru/o/obolenskaja_s_w/03a.shtml Воспоминания].
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 Огрызко В. [web.archive.org/web/20140402164913/litrossia.ru/2012/05/06785.html Совместимая несовместимость] // Литературная Россия. — 2012. — № 5 (3 февраля).</span>
  4. Тименчик Р. Д. Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. — М. — Toronto, 2005. — С. 350.
  5. Кузьмин Д. В. История русского моностиха: Диссертация … кандидата филологических наук… — Самара, 2005.
  6. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 Русские писатели 20 века: биографический словарь, 2000.
  7. Елена Мушкина. [1001.ru/books/item/58/3628 «Будьте мужчинами! Хотя бы сегодня!»] (рус.). Век одной семьи. Проверено 17 октября 2015. [web.archive.org/web/20151017133803/1001.ru/books/item/58/3628 Архивировано из первоисточника 17 октября 2015].
  8. [www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/68608 Д.Т. Шепилов — Г. М. Маленкову о партийном собрании в ССП СССР, посвященном борьбе с космополитизмом] (рус.). ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АНТИСЕМИТИЗМ СССР. Атака на "космополитов" (14.02.1949). Проверено 30 декабря 2015. [web.archive.org/web/20131107211750/www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/68608 Архивировано из первоисточника 7 ноября 2013].
  9. Э. П. Казанджан. [magazines.russ.ru/znamia/2012/5/dd11.html Вступительная заметка]. — В: Даниил Данин. Стихи военных лет // Знамя. — 2012. — № 5.</span>
  10. 1 2 3 4 Чупринин Сергей Иванович. [magazines.russ.ru:8080/authors/d/danin/ Даниил Семенович Данин] (рус.). Энциклопедический словарь «Новая Россия: мир литературы». Журнальный зал в РЖ, «Русский журнал». Проверено 7 сентября 2015. [web.archive.org/web/20150907214225/magazines.russ.ru:8080/authors/d/danin/ Архивировано из первоисточника 7 сентября 2015].
  11. Д. С. Данин. [ru-history.livejournal.com/2851125.html?thread=44136757 Пояснительная записка] // КЕНТАВРИСТИКА. Программа курса для гуманитарных специальностей. — М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1997.
  12. [ru-history.livejournal.com/2851125.html?thread=44136757 Вопрос по преподаванию дисциплины «Кентавристика»] (2011).
  13. 1 2 Данилин Юрий. По «данинским» следам (рус.), научно-популярное приложение к Новой газете «Кентавр» (17 мая 2007). [web.archive.org/web/20140905125414/www.novayagazeta.ru/society/35602.html Архивировано] из первоисточника 5 сентября 2014.
  14. </ol>

Литература

  • Мостовенко-Гальперина Н. П. [www.belousenko.com/wr_Danin.htm ДАНИН Даниил Семенович] // Русские писатели 20 века: биографический словарь / Сост. П. А. Николаев. — М., 2000. — 808 с. — [web.archive.org/web/20140701080251/belousenko.com/wr_Danin.htm Архивировано из первоисточника 1 июля 2014].
Рекомендуемая литература
  • Трубецков, Дмитрий Иванович. Даниил Семенович Данин и его кентавристика: лекции на школах и семинарах. — Саратов, 2007. — 106 с. — («След вдохновений и трудов упорных…». Приложение к журналу «Изв. вузов ПНД»). — ISBN 5-94409-050-2.
  • Молчанов Е. Данин // Знание — сила. — 2002. — № 12. — С. 80—84.
  • Разгон Л. Идеи и страсти (Литературный портрет Даниила Данина) // Детская литература. Сб. ст. — М.: Детская литература, 1982.

Ссылки

  • Данин Д. С. [www.nkj.ru/archive/articles/9488/ Нечаянное счастье Осипа Мандельштама] // Наука и жизнь. — 1999. — № 7.
  • [www.lib.ru/MEMUARY/ZHZL/nils_bor.txt Данин, Даниил Семёнович] в библиотеке Максима Мошкова
  • [web.archive.org/web/20090313064138/www.tvkultura.ru/issue.html?id=76063 Даниил Данин. Биологический оптимист]
  • [www.belousenko.com/wr_Danin.htm Даниил Семенович Данин (имя собств. Плотке) (1914—2000)]
  • Вяч. Огрызко. [www.litrossia.ru/2012/05/06785.html Совместимая несовместимость]
  • [science.rsuh.ru/danin-art.html Старт кентавристики]


Отрывок, характеризующий Данин, Даниил Семёнович

Подъезжая к лесной караулке, Денисов остановился, вглядываясь в лес. По лесу, между деревьев, большими легкими шагами шел на длинных ногах, с длинными мотающимися руками, человек в куртке, лаптях и казанской шляпе, с ружьем через плечо и топором за поясом. Увидав Денисова, человек этот поспешно швырнул что то в куст и, сняв с отвисшими полями мокрую шляпу, подошел к начальнику. Это был Тихон. Изрытое оспой и морщинами лицо его с маленькими узкими глазами сияло самодовольным весельем. Он, высоко подняв голову и как будто удерживаясь от смеха, уставился на Денисова.
– Ну где пг'опадал? – сказал Денисов.
– Где пропадал? За французами ходил, – смело и поспешно отвечал Тихон хриплым, но певучим басом.
– Зачем же ты днем полез? Скотина! Ну что ж, не взял?..
– Взять то взял, – сказал Тихон.
– Где ж он?
– Да я его взял сперва наперво на зорьке еще, – продолжал Тихон, переставляя пошире плоские, вывернутые в лаптях ноги, – да и свел в лес. Вижу, не ладен. Думаю, дай схожу, другого поаккуратнее какого возьму.
– Ишь, шельма, так и есть, – сказал Денисов эсаулу. – Зачем же ты этого не пг'ивел?
– Да что ж его водить то, – сердито и поспешно перебил Тихон, – не гожающий. Разве я не знаю, каких вам надо?
– Эка бестия!.. Ну?..
– Пошел за другим, – продолжал Тихон, – подполоз я таким манером в лес, да и лег. – Тихон неожиданно и гибко лег на брюхо, представляя в лицах, как он это сделал. – Один и навернись, – продолжал он. – Я его таким манером и сграбь. – Тихон быстро, легко вскочил. – Пойдем, говорю, к полковнику. Как загалдит. А их тут четверо. Бросились на меня с шпажками. Я на них таким манером топором: что вы, мол, Христос с вами, – вскрикнул Тихон, размахнув руками и грозно хмурясь, выставляя грудь.
– То то мы с горы видели, как ты стречка задавал через лужи то, – сказал эсаул, суживая свои блестящие глаза.
Пете очень хотелось смеяться, но он видел, что все удерживались от смеха. Он быстро переводил глаза с лица Тихона на лицо эсаула и Денисова, не понимая того, что все это значило.
– Ты дуг'ака то не представляй, – сказал Денисов, сердито покашливая. – Зачем пег'вого не пг'ивел?
Тихон стал чесать одной рукой спину, другой голову, и вдруг вся рожа его растянулась в сияющую глупую улыбку, открывшую недостаток зуба (за что он и прозван Щербатый). Денисов улыбнулся, и Петя залился веселым смехом, к которому присоединился и сам Тихон.
– Да что, совсем несправный, – сказал Тихон. – Одежонка плохенькая на нем, куда же его водить то. Да и грубиян, ваше благородие. Как же, говорит, я сам анаральский сын, не пойду, говорит.
– Экая скотина! – сказал Денисов. – Мне расспросить надо…
– Да я его спрашивал, – сказал Тихон. – Он говорит: плохо зн аком. Наших, говорит, и много, да всё плохие; только, говорит, одна названия. Ахнете, говорит, хорошенько, всех заберете, – заключил Тихон, весело и решительно взглянув в глаза Денисова.
– Вот я те всыплю сотню гог'ячих, ты и будешь дуг'ака то ког'чить, – сказал Денисов строго.
– Да что же серчать то, – сказал Тихон, – что ж, я не видал французов ваших? Вот дай позатемняет, я табе каких хошь, хоть троих приведу.
– Ну, поедем, – сказал Денисов, и до самой караулки он ехал, сердито нахмурившись и молча.
Тихон зашел сзади, и Петя слышал, как смеялись с ним и над ним казаки о каких то сапогах, которые он бросил в куст.
Когда прошел тот овладевший им смех при словах и улыбке Тихона, и Петя понял на мгновенье, что Тихон этот убил человека, ему сделалось неловко. Он оглянулся на пленного барабанщика, и что то кольнуло его в сердце. Но эта неловкость продолжалась только одно мгновенье. Он почувствовал необходимость повыше поднять голову, подбодриться и расспросить эсаула с значительным видом о завтрашнем предприятии, с тем чтобы не быть недостойным того общества, в котором он находился.
Посланный офицер встретил Денисова на дороге с известием, что Долохов сам сейчас приедет и что с его стороны все благополучно.
Денисов вдруг повеселел и подозвал к себе Петю.
– Ну, г'асскажи ты мне пг'о себя, – сказал он.


Петя при выезде из Москвы, оставив своих родных, присоединился к своему полку и скоро после этого был взят ординарцем к генералу, командовавшему большим отрядом. Со времени своего производства в офицеры, и в особенности с поступления в действующую армию, где он участвовал в Вяземском сражении, Петя находился в постоянно счастливо возбужденном состоянии радости на то, что он большой, и в постоянно восторженной поспешности не пропустить какого нибудь случая настоящего геройства. Он был очень счастлив тем, что он видел и испытал в армии, но вместе с тем ему все казалось, что там, где его нет, там то теперь и совершается самое настоящее, геройское. И он торопился поспеть туда, где его не было.
Когда 21 го октября его генерал выразил желание послать кого нибудь в отряд Денисова, Петя так жалостно просил, чтобы послать его, что генерал не мог отказать. Но, отправляя его, генерал, поминая безумный поступок Пети в Вяземском сражении, где Петя, вместо того чтобы ехать дорогой туда, куда он был послан, поскакал в цепь под огонь французов и выстрелил там два раза из своего пистолета, – отправляя его, генерал именно запретил Пете участвовать в каких бы то ни было действиях Денисова. От этого то Петя покраснел и смешался, когда Денисов спросил, можно ли ему остаться. До выезда на опушку леса Петя считал, что ему надобно, строго исполняя свой долг, сейчас же вернуться. Но когда он увидал французов, увидал Тихона, узнал, что в ночь непременно атакуют, он, с быстротою переходов молодых людей от одного взгляда к другому, решил сам с собою, что генерал его, которого он до сих пор очень уважал, – дрянь, немец, что Денисов герой, и эсаул герой, и что Тихон герой, и что ему было бы стыдно уехать от них в трудную минуту.
Уже смеркалось, когда Денисов с Петей и эсаулом подъехали к караулке. В полутьме виднелись лошади в седлах, казаки, гусары, прилаживавшие шалашики на поляне и (чтобы не видели дыма французы) разводившие красневший огонь в лесном овраге. В сенях маленькой избушки казак, засучив рукава, рубил баранину. В самой избе были три офицера из партии Денисова, устроивавшие стол из двери. Петя снял, отдав сушить, свое мокрое платье и тотчас принялся содействовать офицерам в устройстве обеденного стола.
Через десять минут был готов стол, покрытый салфеткой. На столе была водка, ром в фляжке, белый хлеб и жареная баранина с солью.
Сидя вместе с офицерами за столом и разрывая руками, по которым текло сало, жирную душистую баранину, Петя находился в восторженном детском состоянии нежной любви ко всем людям и вследствие того уверенности в такой же любви к себе других людей.
– Так что же вы думаете, Василий Федорович, – обратился он к Денисову, – ничего, что я с вами останусь на денек? – И, не дожидаясь ответа, он сам отвечал себе: – Ведь мне велено узнать, ну вот я и узнаю… Только вы меня пустите в самую… в главную. Мне не нужно наград… А мне хочется… – Петя стиснул зубы и оглянулся, подергивая кверху поднятой головой и размахивая рукой.
– В самую главную… – повторил Денисов, улыбаясь.
– Только уж, пожалуйста, мне дайте команду совсем, чтобы я командовал, – продолжал Петя, – ну что вам стоит? Ах, вам ножик? – обратился он к офицеру, хотевшему отрезать баранины. И он подал свой складной ножик.
Офицер похвалил ножик.
– Возьмите, пожалуйста, себе. У меня много таких… – покраснев, сказал Петя. – Батюшки! Я и забыл совсем, – вдруг вскрикнул он. – У меня изюм чудесный, знаете, такой, без косточек. У нас маркитант новый – и такие прекрасные вещи. Я купил десять фунтов. Я привык что нибудь сладкое. Хотите?.. – И Петя побежал в сени к своему казаку, принес торбы, в которых было фунтов пять изюму. – Кушайте, господа, кушайте.
– А то не нужно ли вам кофейник? – обратился он к эсаулу. – Я у нашего маркитанта купил, чудесный! У него прекрасные вещи. И он честный очень. Это главное. Я вам пришлю непременно. А может быть еще, у вас вышли, обились кремни, – ведь это бывает. Я взял с собою, у меня вот тут… – он показал на торбы, – сто кремней. Я очень дешево купил. Возьмите, пожалуйста, сколько нужно, а то и все… – И вдруг, испугавшись, не заврался ли он, Петя остановился и покраснел.
Он стал вспоминать, не сделал ли он еще каких нибудь глупостей. И, перебирая воспоминания нынешнего дня, воспоминание о французе барабанщике представилось ему. «Нам то отлично, а ему каково? Куда его дели? Покормили ли его? Не обидели ли?» – подумал он. Но заметив, что он заврался о кремнях, он теперь боялся.
«Спросить бы можно, – думал он, – да скажут: сам мальчик и мальчика пожалел. Я им покажу завтра, какой я мальчик! Стыдно будет, если я спрошу? – думал Петя. – Ну, да все равно!» – и тотчас же, покраснев и испуганно глядя на офицеров, не будет ли в их лицах насмешки, он сказал:
– А можно позвать этого мальчика, что взяли в плен? дать ему чего нибудь поесть… может…
– Да, жалкий мальчишка, – сказал Денисов, видимо, не найдя ничего стыдного в этом напоминании. – Позвать его сюда. Vincent Bosse его зовут. Позвать.
– Я позову, – сказал Петя.
– Позови, позови. Жалкий мальчишка, – повторил Денисов.
Петя стоял у двери, когда Денисов сказал это. Петя пролез между офицерами и близко подошел к Денисову.
– Позвольте вас поцеловать, голубчик, – сказал он. – Ах, как отлично! как хорошо! – И, поцеловав Денисова, он побежал на двор.
– Bosse! Vincent! – прокричал Петя, остановясь у двери.
– Вам кого, сударь, надо? – сказал голос из темноты. Петя отвечал, что того мальчика француза, которого взяли нынче.
– А! Весеннего? – сказал казак.
Имя его Vincent уже переделали: казаки – в Весеннего, а мужики и солдаты – в Висеню. В обеих переделках это напоминание о весне сходилось с представлением о молоденьком мальчике.
– Он там у костра грелся. Эй, Висеня! Висеня! Весенний! – послышались в темноте передающиеся голоса и смех.
– А мальчонок шустрый, – сказал гусар, стоявший подле Пети. – Мы его покормили давеча. Страсть голодный был!
В темноте послышались шаги и, шлепая босыми ногами по грязи, барабанщик подошел к двери.
– Ah, c'est vous! – сказал Петя. – Voulez vous manger? N'ayez pas peur, on ne vous fera pas de mal, – прибавил он, робко и ласково дотрогиваясь до его руки. – Entrez, entrez. [Ах, это вы! Хотите есть? Не бойтесь, вам ничего не сделают. Войдите, войдите.]
– Merci, monsieur, [Благодарю, господин.] – отвечал барабанщик дрожащим, почти детским голосом и стал обтирать о порог свои грязные ноги. Пете многое хотелось сказать барабанщику, но он не смел. Он, переминаясь, стоял подле него в сенях. Потом в темноте взял его за руку и пожал ее.
– Entrez, entrez, – повторил он только нежным шепотом.
«Ах, что бы мне ему сделать!» – проговорил сам с собою Петя и, отворив дверь, пропустил мимо себя мальчика.
Когда барабанщик вошел в избушку, Петя сел подальше от него, считая для себя унизительным обращать на него внимание. Он только ощупывал в кармане деньги и был в сомненье, не стыдно ли будет дать их барабанщику.


От барабанщика, которому по приказанию Денисова дали водки, баранины и которого Денисов велел одеть в русский кафтан, с тем, чтобы, не отсылая с пленными, оставить его при партии, внимание Пети было отвлечено приездом Долохова. Петя в армии слышал много рассказов про необычайные храбрость и жестокость Долохова с французами, и потому с тех пор, как Долохов вошел в избу, Петя, не спуская глаз, смотрел на него и все больше подбадривался, подергивая поднятой головой, с тем чтобы не быть недостойным даже и такого общества, как Долохов.
Наружность Долохова странно поразила Петю своей простотой.
Денисов одевался в чекмень, носил бороду и на груди образ Николая чудотворца и в манере говорить, во всех приемах выказывал особенность своего положения. Долохов же, напротив, прежде, в Москве, носивший персидский костюм, теперь имел вид самого чопорного гвардейского офицера. Лицо его было чисто выбрито, одет он был в гвардейский ваточный сюртук с Георгием в петлице и в прямо надетой простой фуражке. Он снял в углу мокрую бурку и, подойдя к Денисову, не здороваясь ни с кем, тотчас же стал расспрашивать о деле. Денисов рассказывал ему про замыслы, которые имели на их транспорт большие отряды, и про присылку Пети, и про то, как он отвечал обоим генералам. Потом Денисов рассказал все, что он знал про положение французского отряда.
– Это так, но надо знать, какие и сколько войск, – сказал Долохов, – надо будет съездить. Не зная верно, сколько их, пускаться в дело нельзя. Я люблю аккуратно дело делать. Вот, не хочет ли кто из господ съездить со мной в их лагерь. У меня мундиры с собою.
– Я, я… я поеду с вами! – вскрикнул Петя.
– Совсем и тебе не нужно ездить, – сказал Денисов, обращаясь к Долохову, – а уж его я ни за что не пущу.
– Вот прекрасно! – вскрикнул Петя, – отчего же мне не ехать?..
– Да оттого, что незачем.
– Ну, уж вы меня извините, потому что… потому что… я поеду, вот и все. Вы возьмете меня? – обратился он к Долохову.
– Отчего ж… – рассеянно отвечал Долохов, вглядываясь в лицо французского барабанщика.
– Давно у тебя молодчик этот? – спросил он у Денисова.
– Нынче взяли, да ничего не знает. Я оставил его пг'и себе.
– Ну, а остальных ты куда деваешь? – сказал Долохов.
– Как куда? Отсылаю под г'асписки! – вдруг покраснев, вскрикнул Денисов. – И смело скажу, что на моей совести нет ни одного человека. Разве тебе тг'удно отослать тг'идцать ли, тг'иста ли человек под конвоем в гог'од, чем маг'ать, я пг'ямо скажу, честь солдата.
– Вот молоденькому графчику в шестнадцать лет говорить эти любезности прилично, – с холодной усмешкой сказал Долохов, – а тебе то уж это оставить пора.
– Что ж, я ничего не говорю, я только говорю, что я непременно поеду с вами, – робко сказал Петя.
– А нам с тобой пора, брат, бросить эти любезности, – продолжал Долохов, как будто он находил особенное удовольствие говорить об этом предмете, раздражавшем Денисова. – Ну этого ты зачем взял к себе? – сказал он, покачивая головой. – Затем, что тебе его жалко? Ведь мы знаем эти твои расписки. Ты пошлешь их сто человек, а придут тридцать. Помрут с голоду или побьют. Так не все ли равно их и не брать?
Эсаул, щуря светлые глаза, одобрительно кивал головой.
– Это все г'авно, тут Рассуждать нечего. Я на свою душу взять не хочу. Ты говог'ишь – помг'ут. Ну, хог'ошо. Только бы не от меня.
Долохов засмеялся.
– Кто же им не велел меня двадцать раз поймать? А ведь поймают – меня и тебя, с твоим рыцарством, все равно на осинку. – Он помолчал. – Однако надо дело делать. Послать моего казака с вьюком! У меня два французских мундира. Что ж, едем со мной? – спросил он у Пети.
– Я? Да, да, непременно, – покраснев почти до слез, вскрикнул Петя, взглядывая на Денисова.
Опять в то время, как Долохов заспорил с Денисовым о том, что надо делать с пленными, Петя почувствовал неловкость и торопливость; но опять не успел понять хорошенько того, о чем они говорили. «Ежели так думают большие, известные, стало быть, так надо, стало быть, это хорошо, – думал он. – А главное, надо, чтобы Денисов не смел думать, что я послушаюсь его, что он может мной командовать. Непременно поеду с Долоховым во французский лагерь. Он может, и я могу».
На все убеждения Денисова не ездить Петя отвечал, что он тоже привык все делать аккуратно, а не наобум Лазаря, и что он об опасности себе никогда не думает.
– Потому что, – согласитесь сами, – если не знать верно, сколько там, от этого зависит жизнь, может быть, сотен, а тут мы одни, и потом мне очень этого хочется, и непременно, непременно поеду, вы уж меня не удержите, – говорил он, – только хуже будет…


Одевшись в французские шинели и кивера, Петя с Долоховым поехали на ту просеку, с которой Денисов смотрел на лагерь, и, выехав из леса в совершенной темноте, спустились в лощину. Съехав вниз, Долохов велел сопровождавшим его казакам дожидаться тут и поехал крупной рысью по дороге к мосту. Петя, замирая от волнения, ехал с ним рядом.
– Если попадемся, я живым не отдамся, у меня пистолет, – прошептал Петя.
– Не говори по русски, – быстрым шепотом сказал Долохов, и в ту же минуту в темноте послышался оклик: «Qui vive?» [Кто идет?] и звон ружья.
Кровь бросилась в лицо Пети, и он схватился за пистолет.
– Lanciers du sixieme, [Уланы шестого полка.] – проговорил Долохов, не укорачивая и не прибавляя хода лошади. Черная фигура часового стояла на мосту.
– Mot d'ordre? [Отзыв?] – Долохов придержал лошадь и поехал шагом.
– Dites donc, le colonel Gerard est ici? [Скажи, здесь ли полковник Жерар?] – сказал он.
– Mot d'ordre! – не отвечая, сказал часовой, загораживая дорогу.
– Quand un officier fait sa ronde, les sentinelles ne demandent pas le mot d'ordre… – крикнул Долохов, вдруг вспыхнув, наезжая лошадью на часового. – Je vous demande si le colonel est ici? [Когда офицер объезжает цепь, часовые не спрашивают отзыва… Я спрашиваю, тут ли полковник?]
И, не дожидаясь ответа от посторонившегося часового, Долохов шагом поехал в гору.
Заметив черную тень человека, переходящего через дорогу, Долохов остановил этого человека и спросил, где командир и офицеры? Человек этот, с мешком на плече, солдат, остановился, близко подошел к лошади Долохова, дотрогиваясь до нее рукою, и просто и дружелюбно рассказал, что командир и офицеры были выше на горе, с правой стороны, на дворе фермы (так он называл господскую усадьбу).
Проехав по дороге, с обеих сторон которой звучал от костров французский говор, Долохов повернул во двор господского дома. Проехав в ворота, он слез с лошади и подошел к большому пылавшему костру, вокруг которого, громко разговаривая, сидело несколько человек. В котелке с краю варилось что то, и солдат в колпаке и синей шинели, стоя на коленях, ярко освещенный огнем, мешал в нем шомполом.
– Oh, c'est un dur a cuire, [С этим чертом не сладишь.] – говорил один из офицеров, сидевших в тени с противоположной стороны костра.
– Il les fera marcher les lapins… [Он их проберет…] – со смехом сказал другой. Оба замолкли, вглядываясь в темноту на звук шагов Долохова и Пети, подходивших к костру с своими лошадьми.
– Bonjour, messieurs! [Здравствуйте, господа!] – громко, отчетливо выговорил Долохов.
Офицеры зашевелились в тени костра, и один, высокий офицер с длинной шеей, обойдя огонь, подошел к Долохову.
– C'est vous, Clement? – сказал он. – D'ou, diable… [Это вы, Клеман? Откуда, черт…] – но он не докончил, узнав свою ошибку, и, слегка нахмурившись, как с незнакомым, поздоровался с Долоховым, спрашивая его, чем он может служить. Долохов рассказал, что он с товарищем догонял свой полк, и спросил, обращаясь ко всем вообще, не знали ли офицеры чего нибудь о шестом полку. Никто ничего не знал; и Пете показалось, что офицеры враждебно и подозрительно стали осматривать его и Долохова. Несколько секунд все молчали.
– Si vous comptez sur la soupe du soir, vous venez trop tard, [Если вы рассчитываете на ужин, то вы опоздали.] – сказал с сдержанным смехом голос из за костра.
Долохов отвечал, что они сыты и что им надо в ночь же ехать дальше.
Он отдал лошадей солдату, мешавшему в котелке, и на корточках присел у костра рядом с офицером с длинной шеей. Офицер этот, не спуская глаз, смотрел на Долохова и переспросил его еще раз: какого он был полка? Долохов не отвечал, как будто не слыхал вопроса, и, закуривая коротенькую французскую трубку, которую он достал из кармана, спрашивал офицеров о том, в какой степени безопасна дорога от казаков впереди их.
– Les brigands sont partout, [Эти разбойники везде.] – отвечал офицер из за костра.
Долохов сказал, что казаки страшны только для таких отсталых, как он с товарищем, но что на большие отряды казаки, вероятно, не смеют нападать, прибавил он вопросительно. Никто ничего не ответил.
«Ну, теперь он уедет», – всякую минуту думал Петя, стоя перед костром и слушая его разговор.
Но Долохов начал опять прекратившийся разговор и прямо стал расспрашивать, сколько у них людей в батальоне, сколько батальонов, сколько пленных. Спрашивая про пленных русских, которые были при их отряде, Долохов сказал:
– La vilaine affaire de trainer ces cadavres apres soi. Vaudrait mieux fusiller cette canaille, [Скверное дело таскать за собой эти трупы. Лучше бы расстрелять эту сволочь.] – и громко засмеялся таким странным смехом, что Пете показалось, французы сейчас узнают обман, и он невольно отступил на шаг от костра. Никто не ответил на слова и смех Долохова, и французский офицер, которого не видно было (он лежал, укутавшись шинелью), приподнялся и прошептал что то товарищу. Долохов встал и кликнул солдата с лошадьми.
«Подадут или нет лошадей?» – думал Петя, невольно приближаясь к Долохову.
Лошадей подали.
– Bonjour, messieurs, [Здесь: прощайте, господа.] – сказал Долохов.
Петя хотел сказать bonsoir [добрый вечер] и не мог договорить слова. Офицеры что то шепотом говорили между собою. Долохов долго садился на лошадь, которая не стояла; потом шагом поехал из ворот. Петя ехал подле него, желая и не смея оглянуться, чтоб увидать, бегут или не бегут за ними французы.
Выехав на дорогу, Долохов поехал не назад в поле, а вдоль по деревне. В одном месте он остановился, прислушиваясь.
– Слышишь? – сказал он.
Петя узнал звуки русских голосов, увидал у костров темные фигуры русских пленных. Спустившись вниз к мосту, Петя с Долоховым проехали часового, который, ни слова не сказав, мрачно ходил по мосту, и выехали в лощину, где дожидались казаки.
– Ну, теперь прощай. Скажи Денисову, что на заре, по первому выстрелу, – сказал Долохов и хотел ехать, но Петя схватился за него рукою.
– Нет! – вскрикнул он, – вы такой герой. Ах, как хорошо! Как отлично! Как я вас люблю.
– Хорошо, хорошо, – сказал Долохов, но Петя не отпускал его, и в темноте Долохов рассмотрел, что Петя нагибался к нему. Он хотел поцеловаться. Долохов поцеловал его, засмеялся и, повернув лошадь, скрылся в темноте.

Х
Вернувшись к караулке, Петя застал Денисова в сенях. Денисов в волнении, беспокойстве и досаде на себя, что отпустил Петю, ожидал его.
– Слава богу! – крикнул он. – Ну, слава богу! – повторял он, слушая восторженный рассказ Пети. – И чег'т тебя возьми, из за тебя не спал! – проговорил Денисов. – Ну, слава богу, тепег'ь ложись спать. Еще вздг'емнем до утг'а.
– Да… Нет, – сказал Петя. – Мне еще не хочется спать. Да я и себя знаю, ежели засну, так уж кончено. И потом я привык не спать перед сражением.
Петя посидел несколько времени в избе, радостно вспоминая подробности своей поездки и живо представляя себе то, что будет завтра. Потом, заметив, что Денисов заснул, он встал и пошел на двор.
На дворе еще было совсем темно. Дождик прошел, но капли еще падали с деревьев. Вблизи от караулки виднелись черные фигуры казачьих шалашей и связанных вместе лошадей. За избушкой чернелись две фуры, у которых стояли лошади, и в овраге краснелся догоравший огонь. Казаки и гусары не все спали: кое где слышались, вместе с звуком падающих капель и близкого звука жевания лошадей, негромкие, как бы шепчущиеся голоса.
Петя вышел из сеней, огляделся в темноте и подошел к фурам. Под фурами храпел кто то, и вокруг них стояли, жуя овес, оседланные лошади. В темноте Петя узнал свою лошадь, которую он называл Карабахом, хотя она была малороссийская лошадь, и подошел к ней.
– Ну, Карабах, завтра послужим, – сказал он, нюхая ее ноздри и целуя ее.
– Что, барин, не спите? – сказал казак, сидевший под фурой.
– Нет; а… Лихачев, кажется, тебя звать? Ведь я сейчас только приехал. Мы ездили к французам. – И Петя подробно рассказал казаку не только свою поездку, но и то, почему он ездил и почему он считает, что лучше рисковать своей жизнью, чем делать наобум Лазаря.
– Что же, соснули бы, – сказал казак.
– Нет, я привык, – отвечал Петя. – А что, у вас кремни в пистолетах не обились? Я привез с собою. Не нужно ли? Ты возьми.
Казак высунулся из под фуры, чтобы поближе рассмотреть Петю.
– Оттого, что я привык все делать аккуратно, – сказал Петя. – Иные так, кое как, не приготовятся, потом и жалеют. Я так не люблю.
– Это точно, – сказал казак.
– Да еще вот что, пожалуйста, голубчик, наточи мне саблю; затупи… (но Петя боялся солгать) она никогда отточена не была. Можно это сделать?
– Отчего ж, можно.
Лихачев встал, порылся в вьюках, и Петя скоро услыхал воинственный звук стали о брусок. Он влез на фуру и сел на край ее. Казак под фурой точил саблю.
– А что же, спят молодцы? – сказал Петя.
– Кто спит, а кто так вот.
– Ну, а мальчик что?
– Весенний то? Он там, в сенцах, завалился. Со страху спится. Уж рад то был.
Долго после этого Петя молчал, прислушиваясь к звукам. В темноте послышались шаги и показалась черная фигура.
– Что точишь? – спросил человек, подходя к фуре.
– А вот барину наточить саблю.
– Хорошее дело, – сказал человек, который показался Пете гусаром. – У вас, что ли, чашка осталась?
– А вон у колеса.
Гусар взял чашку.
– Небось скоро свет, – проговорил он, зевая, и прошел куда то.
Петя должен бы был знать, что он в лесу, в партии Денисова, в версте от дороги, что он сидит на фуре, отбитой у французов, около которой привязаны лошади, что под ним сидит казак Лихачев и натачивает ему саблю, что большое черное пятно направо – караулка, и красное яркое пятно внизу налево – догоравший костер, что человек, приходивший за чашкой, – гусар, который хотел пить; но он ничего не знал и не хотел знать этого. Он был в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность. Большое черное пятно, может быть, точно была караулка, а может быть, была пещера, которая вела в самую глубь земли. Красное пятно, может быть, был огонь, а может быть – глаз огромного чудовища. Может быть, он точно сидит теперь на фуре, а очень может быть, что он сидит не на фуре, а на страшно высокой башне, с которой ежели упасть, то лететь бы до земли целый день, целый месяц – все лететь и никогда не долетишь. Может быть, что под фурой сидит просто казак Лихачев, а очень может быть, что это – самый добрый, храбрый, самый чудесный, самый превосходный человек на свете, которого никто не знает. Может быть, это точно проходил гусар за водой и пошел в лощину, а может быть, он только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было.
Что бы ни увидал теперь Петя, ничто бы не удивило его. Он был в волшебном царстве, в котором все было возможно.
Он поглядел на небо. И небо было такое же волшебное, как и земля. На небе расчищало, и над вершинами дерев быстро бежали облака, как будто открывая звезды. Иногда казалось, что на небе расчищало и показывалось черное, чистое небо. Иногда казалось, что эти черные пятна были тучки. Иногда казалось, что небо высоко, высоко поднимается над головой; иногда небо спускалось совсем, так что рукой можно было достать его.
Петя стал закрывать глаза и покачиваться.
Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто то.
– Ожиг, жиг, ожиг, жиг… – свистела натачиваемая сабля. И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же как Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла все слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой. Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы – но лучше и чище, чем скрипки и трубы, – каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное.