Двенадцать апостолов

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Двена́дцать апо́столов (греч. απόστολος — «посол, посланник») — ближайшие ученики Иисуса Христа (их не следует путать с апостолами от семидесяти).

Согласно евангельскому повествованию (Мф. 10:1-4, Мк. 3:14-19, Лк. 6:13-16), во время Своей земной жизни Иисус Христос выбрал 12 ближайших учеников, которые и называются апостолами от двенадцати. Сведения о жизни апостолов известны из Евангелия и Деяний святых апостолов (Деяния), которые входят в Новозаветный канон, а также из Священного Предания.





Список двенадцати апостолов

  1. Андрей (греч. Ανδρέας , ивр.אנדראס הקדוש‏‎), брат Апостола Петра, рыбак из Вифсаиды, ученик Иоанна Крестителя
  2. Пётр (ивр.פטרוס‏‎), он же Симон Ионин (арам. ܫܡܥܘܢ ܟܐܦܐ Шим’он Бар-Йона — сын Ионы), также называемый Кифа (ивр.כֵּיפָא‏‎), (Каменная скала), брат Апостола Андрея
  3. Иоанн (сын Зеведея), (ивр.יוֹחנן בן זבדי‏‎, Йоханан Бен-Заведи), также прозванный Богословом, брат Апостола Иакова. Вместе с братом прозван Иисусом «Сыны грома» (Воанергес). Согласно церковной традиции отождествляется с евангелистом Иоанном.
  4. Иаков Зеведеев (сын Зеведея), (ивр.יעקב בן זבדי‏‎, Яаков Бен-Заведи), брат Апостола Иоанна
  5. Филипп из Вифсаиды (греч. Φίλιππος, ивр.פיליפ מבית ציְדה‏‎, Филип Ми Бейт-Цаеда)
  6. Варфоломей (арам. ܒܪܬܘܠܡܝ ܫܠܝܚܐ сын Талмая ивр.ברתולומאוס‏‎) он же Нафанаил (ивр.נתנאל‏‎ Нетанэл— «Дар Божий»), уроженец Каны Галилейской, о котором Иисус Христос сказал, что это истинный Израильтянин, в котором нет лукавства
  7. Матфей, мытарь, (ивр.מַתִּתְיָהוּ (מַתִּי) לוי‏‎, Матитьяѓу (Мати) Леви), он же Левий Алфеев (объединение на основании параллелизма Мф. 9:9 и Мк. 2:14), евангелист
  8. Фома, (ивр.תומא יהודה‏‎, Тома Йеѓуда), называемый Дидымус/Теом (Близнец)
  9. Иаков Алфеев (сын Алфея), (ивр.יעקב בן-חלפַי‏‎, Йааков Бен Халфай), брат Фаддея, прозванный Праведным
  10. Фаддей (сын Алфея), (ивр.יהודה בן יעקב‏‎, Йеѓуда Бен-Йааков), он же Иуда Иаковлев или Леввей, брат Апостола Иакова Алфеева
  11. Симон Кананит, он же Симон Зилот (ивр.שמעון הקנאי‏‎, Шим’он Ѓа-Канаи)
  12. Иуда (Искариот), (ивр.יהודה בן שמעון‏‎, Йеѓуда Бен-Шим’он) (ивр.איש קְרִיּוֹת‏‎, иш-кериййот — Иш (мужчина) из поселения Карийот), предавший Иисуса Христа.

По Преданию, все апостолы от двенадцати, за исключением Иоанна и Иуды Искариота[1], умерли мученической смертью. Апостол Иоанн единственный, кто умер собственной смертью по старости.

Павел, он же Савл из Тарса (ивр.שאול התרסי‏‎, Шауль Ѓа-Тарси), призван после смерти Иисуса Христа. Он не входит в число двенадцати апостолов, но является одним из самых почитаемых (первоверховных) апостолов христианства. Павел, так же как и подавляющее большинство из двенадцати апостолов, умер мученической смертью.

Также в число двенадцати апостолов мог войти Варнава (арам. и ивр.יוסף בר נביא‏‎, Йосеф Бар-Нави), когда была проведена жеребьёвка для замены Иуды Искариота между Матфием и Варнавой. Но жребий выбрал Матфия.

Почитание

Каждому из апостолов, за исключением Иуды Искариота, в календарях христианских церквей установлены отдельные дни памяти. Православная церковь также совершает соборную память двенадцати апостолов 30 июня (13 июля). Апостол Пётр и апостол Павел, как внесшие наибольший вклад в становление христианства (по первенству порядка и трудов), в православной традиции именуются первоверховными.

Существует обычай изображения всех двенадцати апостолов одной иконой или барельефом. К примеру, в Санкт-Петербурге была Борисоглебская церковь, в которой по периметру купола были расположены поясные барельефы всех апостолов[2].

См. также

Напишите отзыв о статье "Двенадцать апостолов"

Примечания

  1. Согласно евангельскому рассказу, покончил жизнь самоубийством: «бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился» (Мф. 27:5)
  2. Л. Ю. Сапрыкина Исчезающий Петербург // История Петербурга : Журнал. — СПб., 2009. — Вып. 1 (47). — С. 16-17.

Ссылки

Отрывок, характеризующий Двенадцать апостолов

– Что он может писать? Традиридира и т. п., всё только с целью выиграть время. Я вам говорю, что он у нас в руках; это верно! Но что забавнее всего, – сказал он, вдруг добродушно засмеявшись, – это то, что никак не могли придумать, как ему адресовать ответ? Ежели не консулу, само собою разумеется не императору, то генералу Буонапарту, как мне казалось.
– Но между тем, чтобы не признавать императором, и тем, чтобы называть генералом Буонапарте, есть разница, – сказал Болконский.
– В том то и дело, – смеясь и перебивая, быстро говорил Долгоруков. – Вы знаете Билибина, он очень умный человек, он предлагал адресовать: «узурпатору и врагу человеческого рода».
Долгоруков весело захохотал.
– Не более того? – заметил Болконский.
– Но всё таки Билибин нашел серьезный титул адреса. И остроумный и умный человек.
– Как же?
– Главе французского правительства, au chef du gouverienement francais, – серьезно и с удовольствием сказал князь Долгоруков. – Не правда ли, что хорошо?
– Хорошо, но очень не понравится ему, – заметил Болконский.
– О, и очень! Мой брат знает его: он не раз обедал у него, у теперешнего императора, в Париже и говорил мне, что он не видал более утонченного и хитрого дипломата: знаете, соединение французской ловкости и итальянского актерства? Вы знаете его анекдоты с графом Марковым? Только один граф Марков умел с ним обращаться. Вы знаете историю платка? Это прелесть!
И словоохотливый Долгоруков, обращаясь то к Борису, то к князю Андрею, рассказал, как Бонапарт, желая испытать Маркова, нашего посланника, нарочно уронил перед ним платок и остановился, глядя на него, ожидая, вероятно, услуги от Маркова и как, Марков тотчас же уронил рядом свой платок и поднял свой, не поднимая платка Бонапарта.
– Charmant, [Очаровательно,] – сказал Болконский, – но вот что, князь, я пришел к вам просителем за этого молодого человека. Видите ли что?…
Но князь Андрей не успел докончить, как в комнату вошел адъютант, который звал князя Долгорукова к императору.
– Ах, какая досада! – сказал Долгоруков, поспешно вставая и пожимая руки князя Андрея и Бориса. – Вы знаете, я очень рад сделать всё, что от меня зависит, и для вас и для этого милого молодого человека. – Он еще раз пожал руку Бориса с выражением добродушного, искреннего и оживленного легкомыслия. – Но вы видите… до другого раза!
Бориса волновала мысль о той близости к высшей власти, в которой он в эту минуту чувствовал себя. Он сознавал себя здесь в соприкосновении с теми пружинами, которые руководили всеми теми громадными движениями масс, которых он в своем полку чувствовал себя маленькою, покорною и ничтожной» частью. Они вышли в коридор вслед за князем Долгоруковым и встретили выходившего (из той двери комнаты государя, в которую вошел Долгоруков) невысокого человека в штатском платье, с умным лицом и резкой чертой выставленной вперед челюсти, которая, не портя его, придавала ему особенную живость и изворотливость выражения. Этот невысокий человек кивнул, как своему, Долгорукому и пристально холодным взглядом стал вглядываться в князя Андрея, идя прямо на него и видимо, ожидая, чтобы князь Андрей поклонился ему или дал дорогу. Князь Андрей не сделал ни того, ни другого; в лице его выразилась злоба, и молодой человек, отвернувшись, прошел стороной коридора.
– Кто это? – спросил Борис.
– Это один из самых замечательнейших, но неприятнейших мне людей. Это министр иностранных дел, князь Адам Чарторижский.
– Вот эти люди, – сказал Болконский со вздохом, который он не мог подавить, в то время как они выходили из дворца, – вот эти то люди решают судьбы народов.
На другой день войска выступили в поход, и Борис не успел до самого Аустерлицкого сражения побывать ни у Болконского, ни у Долгорукова и остался еще на время в Измайловском полку.


На заре 16 числа эскадрон Денисова, в котором служил Николай Ростов, и который был в отряде князя Багратиона, двинулся с ночлега в дело, как говорили, и, пройдя около версты позади других колонн, был остановлен на большой дороге. Ростов видел, как мимо его прошли вперед казаки, 1 й и 2 й эскадрон гусар, пехотные батальоны с артиллерией и проехали генералы Багратион и Долгоруков с адъютантами. Весь страх, который он, как и прежде, испытывал перед делом; вся внутренняя борьба, посредством которой он преодолевал этот страх; все его мечтания о том, как он по гусарски отличится в этом деле, – пропали даром. Эскадрон их был оставлен в резерве, и Николай Ростов скучно и тоскливо провел этот день. В 9 м часу утра он услыхал пальбу впереди себя, крики ура, видел привозимых назад раненых (их было немного) и, наконец, видел, как в середине сотни казаков провели целый отряд французских кавалеристов. Очевидно, дело было кончено, и дело было, очевидно небольшое, но счастливое. Проходившие назад солдаты и офицеры рассказывали о блестящей победе, о занятии города Вишау и взятии в плен целого французского эскадрона. День был ясный, солнечный, после сильного ночного заморозка, и веселый блеск осеннего дня совпадал с известием о победе, которое передавали не только рассказы участвовавших в нем, но и радостное выражение лиц солдат, офицеров, генералов и адъютантов, ехавших туда и оттуда мимо Ростова. Тем больнее щемило сердце Николая, напрасно перестрадавшего весь страх, предшествующий сражению, и пробывшего этот веселый день в бездействии.