Дело врачей

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Часть серии статей об

История · Хронология
Арабы и антисемитизм
Христианство и антисемитизм
Ислам и антисемитизм
Новый антисемитизм
Расовый антисемитизм
Религиозный антисемитизм
Антисемитизм без евреев

Категории:

История еврейского народа

Антисемитизм · Евреи
История иудаизма

Дело врачей (Дело врачей-вредителей[1] или врачей-отравителей, в материалах следствия Дело о сионистском заговоре в МГБ) — уголовное дело против группы видных советских врачей, обвиняемых в заговоре и убийстве ряда советских лидеров. Истоки кампании относятся к 1948 году, когда врач Лидия Тимашук на основании электрокардиограммы диагностировала у Жданова инфаркт миокарда, однако руководство Лечсанупра заставило её написать другой диагноз и назначило Жданову лечение, противопоказанное при инфаркте, приведшее к смерти пациента.[1]

В тексте официального сообщения об аресте, опубликованного в январе 1953 года, было объявлено, что «большинство участников террористической группы (Вовси М. С., Коган Б. Б., Фельдман А. И., Гринштейн А. М., Этингер Я. Г. и другие) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт“, созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах». В связях с этой же организацией ранее были обвинены и проходившие по делу Еврейского Антифашистского комитета. Огласка дела местами приобрела антисемитский характер[2] и влилась в более общую кампанию по «борьбе с безродным космополитизмом», проходившей в СССР в 19471953 гг.[3][4][5][6][7]

После ареста группы врачей кампания приняла общесоюзный характер, но закончилась после смерти Сталина в начале марта того же года. 3 апреля все арестованные по «делу врачей» были освобождены, восстановлены на работе и полностью реабилитированы.





Предыстория

Дело врачей стало кульминацией политики, проводившейся в СССР в предыдущие годы[8].

Начиная с 1948 года в СССР уже шла кампания по борьбе с космополитизмом, которая приобрела антисемитские формы, поскольку в роли так называемых «безродных космополитов» чаще всего оказывались люди с еврейскими фамилиями. Появились негласные указания не допускать евреев на ответственные посты[9].

В 1952 году расстрелом 13 известных еврейских общественных деятелей и репрессиями в отношении более 100 человек завершилось дело Еврейского антифашистского комитета. Среди жертв этого дела был главный врач больницы им. Боткина Б. А. Шимелиович. Ранее в СССР проходили процессы, в которых врачи обвинялись в умышленном убийстве пациентов, в частности Третий московский процесс (1938), где среди подсудимых были трое врачей (И. Н. Казаков, Л. Г. Левин и Д. Д. Плетнёв), обвинявшиеся в убийствах Горького и других[10].

Кроме того, в странах Восточной Европы прошёл ряд политических судебных процессов, на которых кроме обычных обвинений в «предательстве» и планах «реставрации капитализма» добавилось новое — «сионизм». В ноябре 1952 года на процессе в Чехословакии, где подсудимыми проходили 13 человек, из них 11 евреев, включая Генерального секретаря ЦК КПЧ Рудольфа Сланского, было оглашено обвинение в покушении на убийство президента республики и одновременно Председателя КПЧ К. Готвальда при помощи «врачей из враждебного лагеря»[10].

Сообщение о начале дела

Проект сообщения ТАСС и материалов СМИ (в частности, газеты «Правда») об аресте группы «врачей-вредителей» был утверждён 9 января 1953 г. на заседании Бюро Президиума ЦК КПСС. Руководителем секретариата И. В. Сталина А. Н. Поскрёбышевым секретарю ЦК КПСС и руководителю отдела пропаганды и агитации Н. А. Михайлову была направлена служебная записка[11]

«Т. Михайлову. Посылаю 1 экз. "хроника" арест врачей-вредителей для помещения в газетах на 4-й полосе справа[11]»

Сообщение об аресте врачей и подробности «заговора» появились в статье без подписи «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей», опубликованной в «Правде» 13 января 1953 года. Статья, как и правительственное сообщение, делала упор на сионистский характер дела: «Большинство участников террористической группы — Вовси, Б. Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и другие — были куплены американской разведкой. Они были завербованы филиалом американской разведки — международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт“. Грязное лицо этой шпионской сионистской организации, прикрывающей свою подлую деятельность под маской благотворительности, полностью разоблачено». Далее действия большинства арестованных увязывались с идеологией сионизма и возводились к уже фигурировавшему в деле Еврейского Антифашистского комитета тайно убитому сотрудниками МГБ СССР в 1948 году Соломону Михоэлсу.

Героем, изобличившим убийц в белых халатах (популярный пропагандистский штамп этой кампании), пропаганда представила Лидию Тимашук — врача, обращавшуюся в ЦК с жалобами на неправильное лечение Жданова ещё в 1948 году. «За помощь в разоблачении трижды проклятых врачей-убийц» она была награждена орденом Ленина[11][12][13].

Следствие по делу

Записка министра внутренних дел Игнатьева Сталину по «Делу врачей»

Начиная с 1952 года «Дело врачей» разрабатывалось органами МГБ под руководством подполковника М. Д. Рюмина, написавшего в 1951 году донос Сталину о «сионистском заговоре» в органах госбезопасности. 29 октября 1952 г. Игнатьев доложил Сталину, что специалисты-медики подтвердили факт преступного лечения кремлёвских руководителей. Сталин немедленно дал санкцию на арест главных «заговорщиков»[14]. Сталин ежедневно читал протоколы допросов. Он требовал от МГБ максимальной разработки версии о сионистском характере заговора и о связях заговорщиков с английской и американской разведками через «Джойнт» (американская еврейская благотворительная организация)[15]. Он угрожал новому министру госбезопасности С. Игнатьеву, что если тот «не вскроет террористов, американских агентов среди врачей», то он будет арестован, как его предшественник Абакумов: «Мы вас разгоним, как баранов»[16]. В октябре 1952 года Сталин давал указания применять к арестованным врачам меры физического воздействия (то есть пытки).[17][18] 1 декабря 1952 года Сталин заявил (в записи члена Президиума ЦК В. А. Малышева): «Любой еврей-националист — это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США… Среди врачей много евреев-националистов»[19]. С 6 ноября 1952 г. по указанию Рюмина в камерах Лубянки ввели круглосуточное содержание узников в металлических наручниках. Причём, в дневное время руки заковывались за спиной, а в ночное — спереди. Однако заключённые упорствовали. Их доставили в Лефортовскую тюрьму и избили резиновыми палками (во Внутренней тюрьме на Лубянке ещё не было приспособленного для пыток помещения). 15 ноября 1952 г. Игнатьев доложил Сталину, что к Егорову, Виноградову и Василенко применены меры физического воздействия, для чего подобраны… два работника, могущие выполнять специальные задания (применять физические наказания) в отношении особо важных и опасных преступников. Чтобы в дальнейшем не тратить время на транспортировку узников в Лефортово, в декабре 1952 г. начальник Внутренней тюрьмы А. Н. Миронов оборудовал пыточную в своём кабинете.[14] 24 ноября 1952 г. первый заместитель министра госбезопасности С. А. Гоглидзе доложил Сталину: Собранными документальными доказательствами и признаниями арестованных установлено, что в ЛСУК действовала террористическая группа врачей — Егоров, Виноградов, Василенко, Майоров, Фёдоров, Ланг и еврейские националисты — Этингер, Коган, Карпай, стремившиеся при лечении сократить жизни руководителей Партии и Правительства. Тем не менее, Сталин продолжал оказывать давление на МГБ, требуя усиления «оперативно-следственной активности» по делу. В результате в январе начались новые аресты медиков[20].

Обвиняемые

В сообщении 13 января говорилось о 9 заговорщиках:

Они были арестованы в период с июля 1951 по ноябрь 1952 гг. Помимо них по «делу врачей» были арестованы ещё многие, в том числе создатель и хранитель забальзамированного тела Ленина профессор Б. И. Збарский (декабрь 1952), писатель Лев Шейнин (февраль 1953).

Большинство обвиняемых были евреями, в том числе арестованные чуть позднее врачи:

Также в ходе дела пострадали советские врачи других национальностей:[22]

К делу посмертно были привлечены М. Б. Коган, М. И. Певзнер и Б. А. Шимелиович. Утверждалось, что арестованные действовали по заданию «еврейской буржуазно-националистической организации „Джойнт“»[26]. Участником заговора был назван и погибший за пять лет до этого в «автомобильной катастрофе» известный актёр С. М. Михоэлс, двоюродный брат одного из арестованных врачей, главного терапевта Советской Армии генерал-майора медицинской службы М. С. Вовси.

Резонанс

«Дело врачей» вызвало преследования родственников и сослуживцев арестованных, а также волну антисемитских настроений по всей стране[27]. В отличие от предыдущей кампании против «космополитов», в которой евреи, как правило, скорее подразумевались, чем назывались прямо, теперь пропаганда прямо указывала на евреев. 8 февраля в «Правде» был опубликован установочный фельетон «Простаки и проходимцы», где евреи изображались в виде мошенников. Вслед за ним советскую прессу захлестнула волна фельетонов, посвящённых разоблачению истинных или мнимых тёмных дел лиц с еврейскими именами, отчествами и фамилиями[28]. Самым «знаменитым» среди них стал фельетон Василия Ардаматского «Пиня из Жмеринки», опубликованный в журнале «Крокодил» 20 марта 1953 г.[19]

Как отмечает д-р ист. наук Борис Клейн, сразу после сообщения ТАСС 13.01.1953 об аресте 9 врачей, «в американских верхах складывалось мнение, что… Это может быть началом радикальной чистки, наподобие чисток в СССР 1930-х годов… Вполне возможно, Сталин намерен ликвидировать более молодых и властолюбивых политиков из своего окружения, например Л. П. Берию»[5].

Константин Симонов много лет спустя записывал: «„Врачи-убийцы“ — страшнее, кажется, придумать было невозможно. Всё было рассчитано на огромный резонанс. В общем было ощущение, что последствия всего этого могут оказаться поистине невообразимыми»[29].

Леонид Смиловицкий пишет, что кампания по нагнетанию массового психоза и антисемитизма была предназначена для зондажа общественного мнения по отношению к репрессиям не только к конкретным обвиняемым, но и евреям вообще[30].

Прекращение дела

сообщение МВД СССР
Указ об отмене награждения Л. Тимашук орденом Ленина

Бывший следователь по особо важным делам МГБ СССР Николай Месяцев, утверждал, что был назначен разобраться с делом врачей по поручению Сталина. Он сказал:[31]

Искусственность сляпанного «дела врачей» обнаруживалась без особого труда. Сочинители даже не позаботились о серьёзном прикрытии. Бесстыдно брали из истории болезни высокопоставленного пациента врождённые или приобретённые с годами недуги и приписывали их происхождение или развитие преступному умыслу лечащих врачей. Вот вам и «враги народа»

Он утверждает, что он и его коллеги приступили к работе по надзору за этим делом через 6 дней после объявления в СМИ о начале дела врачей, то есть 19 января. Согласно этой версии, в середине февраля было подготовлено заключение, что дело сфальсифицировано. По словам Месяцева, все попытки привязать его прекращение к смерти Сталина в начале марта являются спекуляцией[31]. Однако при этом вал обвинений против врачей и антиеврейских публикаций в печати с середины февраля нарастал и прекратился лишь через некоторое время после смерти Сталина[32].

Доктор исторических наук Геннадий Костырченко, опровергая утверждения Месяцева, пишет, что Сталин не просто контролировал, но и лично направлял расследование по этому делу требуя «раскрыть» не только вредительское лечение, сколько шпионаж и террор[33]. Сразу же после расправы над 11 чехословацкими руководителями, казнёнными по делу Сланского, где также использовались мотивы «вредительского лечения», 4 декабря Сталин вынес на рассмотрение президиума ЦК вопрос «О положении в МГБ и вредительстве в лечебном деле»[34]. Костырченко считает, что развязывая публичную пропагандистскую кампанию, Сталин готовил публичный политический процесс[35]. Он пишет, что отмену дела инициировал 13 марта (то есть через неделю после смерти Сталина) Лаврентий Берия[36].

Высказывалось мнение, что уже 2 марта антисемитская кампания в прессе была свёрнута[15][37]. Однако ещё 15 марта в Правде, в номере (№ 74-12642) появилась статья Я. Калнберзина, посвящённая бдительности, необходимой, якобы, в связи с широкой шпионской деятельностью США против СССР. В качестве доказательства приводились злодеяния орудовавших в СССР врачей-вредителей, «продавшихся рабовладельцам-людоедам из США и Англии». Антисемитский[19][38] фельетон В. Ардаматского «Пиня из Жмеринки» был опубликован в журнале «Крокодил» 20 марта.

Все арестованные по «делу врачей» были освобождены (3 апреля) и восстановлены на работе. Было официально объявлено (4 апреля), что признания обвиняемых были получены при помощи «недопустимых методов следствия». Разрабатывавший «дело врачей» подполковник Рюмин (к тому времени уже уволенный из органов госбезопасности) был немедленно арестован по приказу Берии; впоследствии, уже в ходе хрущёвских процессов над исполнителями репрессий, он был расстрелян (7 июля 1954).

Возможное завершение дела врачей и вопрос о депортации

Вызывавшее столь сильный общественный резонанс дело могло закончиться соответствующей кульминацией. Ходили слухи, что основных обвиняемых предполагалось публично казнить на Красной площади[39]. Яков Яковлевич Этингер — сын умершего в тюрьме профессора Я. Г. Этингера, также свидетельствует, что много позже после смерти Сталина, Булганин в разговоре с ним подтвердил, что суд над врачами намечался в середине марта 1953 года, осуждённых планировалось публично повесить на центральных площадях крупных городов СССР.[40] Примерно таким образом закончилось «дело Сланского» в начале декабря 1952 в Чехословакии.

Существует версия[41][42], согласно которой громкий процесс врачей должен был стать сигналом для массовых антисемитских кампаний и депортации всех евреев в Сибирь и на Дальний Восток. На фоне провоцируемых советской пропагандой внезапно вспыхнувших антисемитских настроений среди населения, депортация должна была выглядеть как «акт гуманизма» — спасение евреев от «народного гнева», погромов и самосуда. По некоторым, документально не подтверждённым данным, было подготовлено письмо, которое должны были подписать видные деятели советской культуры, суть которого сводилась к следующему: «Мы, видные деятели культуры, призываем советское руководство оградить предателей и безродных космополитов еврейского происхождения от справедливого народного гнева и поселить их в Сибири». По сведениям из других источников и воспоминаний современников это письмо должно было быть подписано именитыми советскими евреями, включая Кагановича. Бенедикт Сарнов приводит письмо Эренбурга, адресованное Сталину, в котором он якобы уточняет целесообразность такого шага. [43]

Предполагалось, что советское руководство должно благосклонно отозваться на эту просьбу. Есть многочисленные свидетельства современников о том, что слухи о депортации циркулировали по Москве сразу после сообщения о начале дела врачей.

Доктор Костырченко сказал мне: «Конечно, проживи он [И. В. Сталин] ещё несколько лет, до этого [депортации советских евреев] вполне могло бы дойти»

Самсон Мадиевский[44]

Многие исследователи, не отрицая антисемитской сущности «дела врачей», ставят под серьёзное сомнение существование планов депортации евреев. Подробное исследование данного вопроса (с привлечением архивных материалов) см. в статье исследователя советского государственного антисемитизма Геннадия Костырченко[45]. Историк Жорес Медведев в своей книге «Сталин и еврейская проблема» пишет, что существование упоминаемого во многих книгах плана депортации евреев не подтверждается какими-либо архивными документами[46].

Историография

В кандидатской диссертации А. С. Кимерлинг отмечается, что изучение этой темы в СССР стало возможным лишь на исходе перестройки. На первом этапе в конце 1980-х годов были опубликованы записки, очерки, размышления непосредственных участников политической кампании, прежде всего, жертв. В журнальных материалах были представлены версии как проводников, так и жертв кампании. Начал формироваться политологический анализ. На втором этапе в 1990-х годах начались глубокие исторические исследования. Был опубликован ряд архивных документов, монографии и отдельные статьи. Тема затрагивалась в исследованиях более широкого плана в области современной истории, а также социологии и политологии[47]. Авторами наиболее важных научных монографий по теме Кимерлинг называет Геннадия Костырченко, Джонатана Брента, Владимира Наумова, Жореса Медведева, особо выделяя две книги Костырченко — «В плену у красного фараона» и «Тайная политика Сталина»[48].

Напишите отзыв о статье "Дело врачей"

Примечания

  1. 1 2 [ru.wikisource.org/wiki/Сообщение_ТАСС_об_аресте_врачей-вредителей Сообщение ТАСС об аресте врачей-вредителей]
  2. «Антиеврейский характер кампании остался официально не выявленным, тем не менее, бытовой антисемитизм имел место…» [culturalstudy.pstu.ru/Def_Info/History_03.pdf Кимерлинг 2000, с. 18].
  3. [www.grani.ru/Society/History/m.28183.html «Дело врачей»: начало и конец]
  4. [booknik.ru/context/?id=23572&articleNum=1 Еврейский антифашистский комитет — Статьи & Интервью — Еврейские тексты и темы…]
  5. 1 2 [www.lechaim.ru/ARHIV/182/kleyn.htm «ДЕЛО ВРАЧЕЙ»: ВЗГЛЯД С ЗАПАДА]
  6. [www.alexanderyakovlev.org/fond/issues/parts/62107/68321 ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АНТИСЕМИТИЗМ СССР]
  7. [www.sem40.ru/anti/18600/ Антисемитизм]
  8. Кимерлинг, 2011, с. 11.
  9. Смиловицкий Л. Л. «Дело врачей» в Белоруссии: политика властей и отношение населения (январь-апрель 1953) // Репрессивная политика Советской власти в Беларуси : Сборник научных работ. — Мемориал, 2007. — Вып. 2. — С. 270.
  10. 1 2 Раппопорт Я. Л. Предисловие автора // [www.kuzbass.ru/moshkow/koi/MEMUARY/1953/rapoport.txt На рубеже двух эпох. Дело врачей 1953 года]. — М.: Издательство Пушкинского Фонда, 2003. — 280 с. — (Время и судьбы). — 2000 экз. — ISBN 5-89803-107-3.
  11. 1 2 3 Образ врага в советской пропаганде, 1945—1954 гг. / А. В. Фатеев ; Рос. акад. наук, Ин-т рос. истории, 261 с. 20 см, М. ИРИ 1999
  12. Газета «Правда». ном.1953 год, 20 февраля.
  13. [web.archive.org/web/20031114033523/www.lgz.ru/archives/html_arch/lg372003/Polosy/art5_1.htm Клеймо Лидии Тимашук — статья в «Литературной газете»]
  14. 1 2 Костырченко Г. Сталин против «космополитов». Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., РОССПЭН, 2009. С. 254.
  15. 1 2 [www.eleven.co.il/article/15418 Советский Союз. Евреи в Советском Союзе в 1941-53 гг.] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  16. Костырченко Г. Дело врачей // Родина. — 1994. — № 7. — С. 67.
  17. [www.novayagazeta.ru/data/2008/gulag09/00.html Пытки от Сталина: «Бить смертным боем»]
  18. [books.google.com.by/books?id=Q4pd4mTpZVMC&pg=PA658#v=onepage&q=&f=false Сталин: двор красного монарха]
  19. 1 2 3 Золотоносов М. [www.sem40.ru/culture/books/8386/ Пиня из Жмеринки] // Московские новости : газета. — М., 11 ноября 2003. — Вып. 44.
  20. Костырченко Г. Сталин против «космополитов». Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., РОССПЭН, 2009. С. 259—260.
  21. который позже был репрессирован со своей женой Егоровой Евгеньей Яковлевной
  22. www.sovsekretno.ru/articles/id/1571/
  23. Арестован в октябре 1952 вместе с женой.
  24. [www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-intro/55550 «Дело Врачей»]
  25. irbis-nbuv.gov.ua/cgi-bin/irbis_nbuv/cgiirbis_64.exe?C21COM=2&I21DBN=UJRN&P21DBN=UJRN&IMAGE_FILE_DOWNLOAD=1&Image_file_name=PDF/njmoz_2013_2_19.pdf
  26. [www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/auth_pages.xtmpl?Key=10153&page=58 Воспоминания Этингера — одного из обвиняемых по «делу врачей»]
  27. Leonid Smilovitsky. [www.jewishgen.org/Belarus/newsletter/doctors_plot.htm Byelorussian Jewry and the Doctors' Plot, 1953]
  28. [www.eleven.co.il/article/10978 Врачей дело] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  29. Шели Шрайман. [proza.ru/2005/07/16-201 Последняя тайна режима] // Проза.ру
  30. Смиловицкий Л. Л. «Дело врачей» в Белоруссии: политика властей и отношение населения (январь-апрель 1953) // Репрессивная политика Советской власти в Беларуси : Сборник научных работ. — Мемориал, 2007. — Вып. 2. — С. 276.
  31. 1 2 [sovross.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=57738 Газета «Советская Россия»: Девяностолетний следователь вспоминает «дело врачей» и другие тайные истории]
  32. [berkovich-zametki.com/Nomer11/Lyass1.htm. Фёдор Лясс. Кто остановил секиру палача или дал ли Сталин отбой «Делу врачей — вредителей»?]
  33. Костырченко, 2003, с. 646-649.
  34. Костырченко, 2003, с. 657-658.
  35. Костырченко, 2003, с. 663.
  36. Костырченко, 2003, с. 685.
  37. «Последнее упоминание о врачах можно было прочесть в „Комсомольской правде“ и в „Труде“ 18 февраля» см. Виктор Балан [www.chayka.org/oarticle.php?id=719 Февраль 1953-го. К 50-летию дела врачей и смерти Сталина]
  38. * [www.kulichki.com/moshkow/NEWPROZA/SWIRSKIJ/svirsky4.txt_Piece40.09 Григорий Свирский. Герои расстрельных лет]
    • [www.voinovich.ru/home_reader.jsp?book=s10.jsp Владимир Войнович. В чём проблема? Кто виноват? Что делать?]
    • [web.archive.org/web/20040415083547/spymania.narod.ru/books/ardamatsky/index.htm Шпиономания: Василий Иванович Ардаматский]
    • Радзинский Э. С. Сталин.
    • Анатолий Медников. [is.park.ru/print_doc.jsp?urn=12634541 Без ретуши]
    • Быков Д. Л. Булат Окуджава. Глава 9. Оля Батракова и другие. 2009. — ISBN 978-5-235-03197-5 (ЖЗЛ) «Ардаматский прославился в 1953 году как автор крокодильского фельетона „Пиня из Жмеринки“ — это был чистейший образчик антисемитизма, опубликованный уже после смерти Сталина, 20 марта (остановить последнюю кампанию, начатую вождем, было не так-то просто, да и струны она затронула чересчур живые, многим понравилось)»
    • [radiovesti.ru/episode/show/episode_id/19994 Дело врачей-вредителей стало плодом антисемитской кампании в СССР] Вести ФМ
    • Левитина В. Б. Еврейский вопрос и советский театр. — 2001. — С. 192. — 308 с.
  39. [echo.msk.ru/programs/staliname/607367-echo/ Дело «врачей вредителей» своими глазами]
  40. Исторические Хроники с Николаем Сванидзе. 1952—1953 годы — Сталин — Берия
  41. вскользь упоминаемая А. И. Солженицыным в первой редакции «Архипелаг ГУЛАГ» и получившая широкое распространение на Западе с 1960-х годов
  42. Микоян, Анастас Иванович, «Так Было»: «за месяц или полтора до смерти Сталина готовилось „добровольно-принудительное“ выселение евреев из Москвы»
  43. [www.ruslit.net/preview.php?path=%25u0411%25u0438%25u043E%25u0433%25u0440%25u0430%25u0444%25u0438%25u0438%2520%25u0418%2520%25u041C%25u0435%25u043C%25u0443%25u0430%25u0440%25u044B/%25u0421%25u0430%25u0440%25u043D%25u043E%25u0432%2520%25u0411%25u0435%25u043D%25u0435%25u0434%25u0438%25u043A%25u0442/&fname=%25u0421%25u043B%25u0443%25u0447%25u0430%25u0439%2520%25u042D%25u0440%25u0435%25u043D%25u0431%25u0443%25u0440%25u0433%25u0430.txt Биографии И Мемуары , Сарнов Бенедикт - Случай Эренбурга  ; Читать онлайн в библиотеке РусЛит]. www.ruslit.net. Проверено 4 февраля 2016.
  44. [archive.svoboda.org/programs/RT/1999/RT.080599.asp Готовил ли Сталин депортацию евреев?]
  45. [www.lechaim.ru/ARHIV/125/kost.htm Г. Костырченко. Прощание с мифом сталинской эпохи.]
  46. Ж. Медведев, 2003, с. 238-239.
  47. Кимерлинг А. С. [culturalstudy.pstu.ru/Def_Info/History_03.pdf Политическая кампания «Дело врачей» в провинции], Автореферат диссертации. Пермь, 2000
  48. Кимерлинг, 2011, с. 12.

См. также

Литература

Мемуары
  • Месяцев Н. Н. Горизонты и лабиринты моей жизни. — М.: Вагриус, 2005.
  • Раппопорт Я. Л. [www.kuzbass.ru/moshkow/koi/MEMUARY/1953/rapoport.txt На рубеже двух эпох. Дело врачей 1953 года]. — М.: Издательство Пушкинского Фонда, 2003. — 280 с. — (Время и судьбы). — 2000 экз. — ISBN 5-89803-107-3.
Научная литература
  • Костырченко Г. В. [www.krotov.info/libr_min/11_k/os/tyrchenko_1.html Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм]. — 2. — М.: Международные отношения, 2003. — 784 с. — ISBN 9785713310714.
  • Костырченко Г. В плену у красного фараона. — М.: Международные отношения, 1994. — 400 с. — ISBN 5-7133-0740-9.
  • Брент Д., Наумов В. Последнее дело Сталина. — М.: ООО «Издательство Проспект», 2004. — 352 с. — ISBN 5-7986-0091-2.
  • Медведев Ж. А. [scepsis.ru/library/id_1473.html Сталин и еврейская проблема: Новый анализ]. — М.: «Права человека», 2003. — 288 с. — ISBN 5-7712-0251-7.
  • Смиловицкий Л. Л. «Дело врачей» в Белоруссии: политика властей и отношение населения (январь-апрель 1953) // Репрессивная политика Советской власти в Беларуси : Сборник научных работ. — Мемориал, 2007. — Вып. 2. — С. 269-311.
  • Кимерлинг А. С. [www.hse.ru/data/2011/10/05/1270325509/kimmerling.pdf Террор на излете. «Дело врачей» в уральской провинции]. — Пермь: Пермский государственный институт искусства и культуры, 2011. — 163 с. — ISBN 978-5-91201-074-3.
Публицистика
  • Лясс Ф. [imwerden.de/pdf/lyass_poslednij_polit_process_stalina.pdf Последний политический процесс Сталина, или несостоявшийся юдоцид]. — Москва - Иерусалим: «Филобиблон», 2007. — 609 с.
  • Бобров О.Е. [www.critical.ru/guestroom/opus/bobrov/pages/b9.php Архипелаг «Медлаг» — малоизвестные страницы]. — ИнтелТек.

Ссылки

  • [www.alexanderyakovlev.org/fond/issues/62107 ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АНТИСЕМИТИЗМ СССР. От начала до кульминации, 1938-1953]. — М.: [www.alexanderyakovlev.org/fond Международный фонд "Демократия"], 2005. — 592 с. — ISBN 5-85646-114-2.
  • [www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-document/55550 Оригинальные документы по «Делу врачей» в архиве Александра Яковлева], alexanderyakovlev.org
  • [worldjewishtv.com/content/detail.php?id=927 «Реприза»]. Документальный фильм Григория Илугдина о «Деле врачей».
  • Сообщение ТАСС об аресте врачей-вредителей
  • Статья «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Опубликована в газете «Правда», 13 января 1953 г.
  • [echo.msk.ru/blog/boltyanskaya/629431-echo/ Собственноручная правка Сталина чернового варианта статьи газеты «Правда» от 13 января 1953 г.]
  • [www.eleven.co.il/article/10978 Врачей дело] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  • [oldgazette.ru/pravda/05031938/05031938-1.djvu газета «Правда» от 5 марта 1938 года]
  • [www.lechaim.ru/ARHIV/136/sarnov.htm Эти две-три недели решили всё], Б. Сарнов
  • [podmostki.org/w/Delo_vrachej_by_Bekas_Release--APTXAYC(256kbps).wmv Дело врачей]
  • [www.lechaim.ru/ARHIV/105/madie.htm Информативный и сжатый обзор аргументов за и против версии о депортации на сайте «Лехаим»]
  • [www.berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer2/Dymerskaja1.php Незабываемый 1953-й], Людмила Дымерская-Цигельман, © «Заметки по еврейской истории», № 2(137) февраль 2011 года
  • [www.narodknigi.ru/journals/60/kniga_o_pyatnadtsati_godakh_stalinskogo_gosantisemitizma_i_eshche_raz_o_sobytiyakh_nachala_1953_goda/ Фрезинский Б. Книга о пятнадцати годах сталинского госантисемитизма и ещё раз о событиях начала 1953 года // Народ Книги в мире книг. 2005. № 60]
  • [booknik.ru/context/all/u-vas-sluchayino-vata-ne-otravlena/ «У вас случайно вата не отравлена?»] Воспоминания советских евреев о деле врачей, архивные записи Букник

Отрывок, характеризующий Дело врачей

В то же мгновение, как он сделал это, все оживление Ростова вдруг исчезло. Офицер упал не столько от удара саблей, который только слегка разрезал ему руку выше локтя, сколько от толчка лошади и от страха. Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтобы увидать, кого он победил. Драгунский французский офицер одной ногой прыгал на земле, другой зацепился в стремени. Он, испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: «Je me rends!» [Сдаюсь!] Он, торопясь, хотел и не мог выпутать из стремени ногу и, не спуская испуганных голубых глаз, смотрел на Ростова. Подскочившие гусары выпростали ему ногу и посадили его на седло. Гусары с разных сторон возились с драгунами: один был ранен, но, с лицом в крови, не давал своей лошади; другой, обняв гусара, сидел на крупе его лошади; третий взлеаал, поддерживаемый гусаром, на его лошадь. Впереди бежала, стреляя, французская пехота. Гусары торопливо поскакали назад с своими пленными. Ростов скакал назад с другими, испытывая какое то неприятное чувство, сжимавшее ему сердце. Что то неясное, запутанное, чего он никак не мог объяснить себе, открылось ему взятием в плен этого офицера и тем ударом, который он нанес ему.
Граф Остерман Толстой встретил возвращавшихся гусар, подозвал Ростова, благодарил его и сказал, что он представит государю о его молодецком поступке и будет просить для него Георгиевский крест. Когда Ростова потребовали к графу Остерману, он, вспомнив о том, что атака его была начата без приказанья, был вполне убежден, что начальник требует его для того, чтобы наказать его за самовольный поступок. Поэтому лестные слова Остермана и обещание награды должны бы были тем радостнее поразить Ростова; но все то же неприятное, неясное чувство нравственно тошнило ему. «Да что бишь меня мучает? – спросил он себя, отъезжая от генерала. – Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем нибудь? Нет. Все не то! – Что то другое мучило его, как раскаяние. – Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее».
Ростов увидал отвозимых пленных и поскакал за ними, чтобы посмотреть своего француза с дырочкой на подбородке. Он в своем странном мундире сидел на заводной гусарской лошади и беспокойно оглядывался вокруг себя. Рана его на руке была почти не рана. Он притворно улыбнулся Ростову и помахал ему рукой, в виде приветствия. Ростову все так же было неловко и чего то совестно.
Весь этот и следующий день друзья и товарищи Ростова замечали, что он не скучен, не сердит, но молчалив, задумчив и сосредоточен. Он неохотно пил, старался оставаться один и о чем то все думал.
Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, – и никак не мог понять чего то. «Так и они еще больше нашего боятся! – думал он. – Так только то и есть всего, то, что называется геройством? И разве я это делал для отечества? И в чем он виноват с своей дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»
Но пока Николай перерабатывал в себе эти вопросы и все таки не дал себе ясного отчета в том, что так смутило его, колесо счастья по службе, как это часто бывает, повернулось в его пользу. Его выдвинули вперед после Островненского дела, дали ему батальон гусаров и, когда нужно было употребить храброго офицера, давали ему поручения.


Получив известие о болезни Наташи, графиня, еще не совсем здоровая и слабая, с Петей и со всем домом приехала в Москву, и все семейство Ростовых перебралось от Марьи Дмитриевны в свой дом и совсем поселилось в Москве.
Болезнь Наташи была так серьезна, что, к счастию ее и к счастию родных, мысль о всем том, что было причиной ее болезни, ее поступок и разрыв с женихом перешли на второй план. Она была так больна, что нельзя было думать о том, насколько она была виновата во всем случившемся, тогда как она не ела, не спала, заметно худела, кашляла и была, как давали чувствовать доктора, в опасности. Надо было думать только о том, чтобы помочь ей. Доктора ездили к Наташе и отдельно и консилиумами, говорили много по французски, по немецки и по латыни, осуждали один другого, прописывали самые разнообразные лекарства от всех им известных болезней; но ни одному из них не приходила в голову та простая мысль, что им не может быть известна та болезнь, которой страдала Наташа, как не может быть известна ни одна болезнь, которой одержим живой человек: ибо каждый живой человек имеет свои особенности и всегда имеет особенную и свою новую, сложную, неизвестную медицине болезнь, не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д., записанных в медицине, но болезнь, состоящую из одного из бесчисленных соединений в страданиях этих органов. Эта простая мысль не могла приходить докторам (так же, как не может прийти колдуну мысль, что он не может колдовать) потому, что их дело жизни состояло в том, чтобы лечить, потому, что за то они получали деньги, и потому, что на это дело они потратили лучшие годы своей жизни. Но главное – мысль эта не могла прийти докторам потому, что они видели, что они несомненно полезны, и были действительно полезны для всех домашних Ростовых. Они были полезны не потому, что заставляли проглатывать больную большей частью вредные вещества (вред этот был мало чувствителен, потому что вредные вещества давались в малом количестве), но они полезны, необходимы, неизбежны были (причина – почему всегда есть и будут мнимые излечители, ворожеи, гомеопаты и аллопаты) потому, что они удовлетворяли нравственной потребности больной и людей, любящих больную. Они удовлетворяли той вечной человеческой потребности надежды на облегчение, потребности сочувствия и деятельности, которые испытывает человек во время страдания. Они удовлетворяли той вечной, человеческой – заметной в ребенке в самой первобытной форме – потребности потереть то место, которое ушиблено. Ребенок убьется и тотчас же бежит в руки матери, няньки для того, чтобы ему поцеловали и потерли больное место, и ему делается легче, когда больное место потрут или поцелуют. Ребенок не верит, чтобы у сильнейших и мудрейших его не было средств помочь его боли. И надежда на облегчение и выражение сочувствия в то время, как мать трет его шишку, утешают его. Доктора для Наташи были полезны тем, что они целовали и терли бобо, уверяя, что сейчас пройдет, ежели кучер съездит в арбатскую аптеку и возьмет на рубль семь гривен порошков и пилюль в хорошенькой коробочке и ежели порошки эти непременно через два часа, никак не больше и не меньше, будет в отварной воде принимать больная.
Что же бы делали Соня, граф и графиня, как бы они смотрели на слабую, тающую Наташу, ничего не предпринимая, ежели бы не было этих пилюль по часам, питья тепленького, куриной котлетки и всех подробностей жизни, предписанных доктором, соблюдать которые составляло занятие и утешение для окружающих? Чем строже и сложнее были эти правила, тем утешительнее было для окружающих дело. Как бы переносил граф болезнь своей любимой дочери, ежели бы он не знал, что ему стоила тысячи рублей болезнь Наташи и что он не пожалеет еще тысяч, чтобы сделать ей пользу: ежели бы он не знал, что, ежели она не поправится, он не пожалеет еще тысяч и повезет ее за границу и там сделает консилиумы; ежели бы он не имел возможности рассказывать подробности о том, как Метивье и Феллер не поняли, а Фриз понял, и Мудров еще лучше определил болезнь? Что бы делала графиня, ежели бы она не могла иногда ссориться с больной Наташей за то, что она не вполне соблюдает предписаний доктора?
– Эдак никогда не выздоровеешь, – говорила она, за досадой забывая свое горе, – ежели ты не будешь слушаться доктора и не вовремя принимать лекарство! Ведь нельзя шутить этим, когда у тебя может сделаться пневмония, – говорила графиня, и в произношении этого непонятного не для нее одной слова, она уже находила большое утешение. Что бы делала Соня, ежели бы у ней не было радостного сознания того, что она не раздевалась три ночи первое время для того, чтобы быть наготове исполнять в точности все предписания доктора, и что она теперь не спит ночи, для того чтобы не пропустить часы, в которые надо давать маловредные пилюли из золотой коробочки? Даже самой Наташе, которая хотя и говорила, что никакие лекарства не вылечат ее и что все это глупости, – и ей было радостно видеть, что для нее делали так много пожертвований, что ей надо было в известные часы принимать лекарства, и даже ей радостно было то, что она, пренебрегая исполнением предписанного, могла показывать, что она не верит в лечение и не дорожит своей жизнью.
Доктор ездил каждый день, щупал пульс, смотрел язык и, не обращая внимания на ее убитое лицо, шутил с ней. Но зато, когда он выходил в другую комнату, графиня поспешно выходила за ним, и он, принимая серьезный вид и покачивая задумчиво головой, говорил, что, хотя и есть опасность, он надеется на действие этого последнего лекарства, и что надо ждать и посмотреть; что болезнь больше нравственная, но…
Графиня, стараясь скрыть этот поступок от себя и от доктора, всовывала ему в руку золотой и всякий раз с успокоенным сердцем возвращалась к больной.
Признаки болезни Наташи состояли в том, что она мало ела, мало спала, кашляла и никогда не оживлялась. Доктора говорили, что больную нельзя оставлять без медицинской помощи, и поэтому в душном воздухе держали ее в городе. И лето 1812 года Ростовы не уезжали в деревню.
Несмотря на большое количество проглоченных пилюль, капель и порошков из баночек и коробочек, из которых madame Schoss, охотница до этих вещиц, собрала большую коллекцию, несмотря на отсутствие привычной деревенской жизни, молодость брала свое: горе Наташи начало покрываться слоем впечатлений прожитой жизни, оно перестало такой мучительной болью лежать ей на сердце, начинало становиться прошедшим, и Наташа стала физически оправляться.


Наташа была спокойнее, но не веселее. Она не только избегала всех внешних условий радости: балов, катанья, концертов, театра; но она ни разу не смеялась так, чтобы из за смеха ее не слышны были слезы. Она не могла петь. Как только начинала она смеяться или пробовала одна сама с собой петь, слезы душили ее: слезы раскаяния, слезы воспоминаний о том невозвратном, чистом времени; слезы досады, что так, задаром, погубила она свою молодую жизнь, которая могла бы быть так счастлива. Смех и пение особенно казались ей кощунством над ее горем. О кокетстве она и не думала ни раза; ей не приходилось даже воздерживаться. Она говорила и чувствовала, что в это время все мужчины были для нее совершенно то же, что шут Настасья Ивановна. Внутренний страж твердо воспрещал ей всякую радость. Да и не было в ней всех прежних интересов жизни из того девичьего, беззаботного, полного надежд склада жизни. Чаще и болезненнее всего вспоминала она осенние месяцы, охоту, дядюшку и святки, проведенные с Nicolas в Отрадном. Что бы она дала, чтобы возвратить хоть один день из того времени! Но уж это навсегда было кончено. Предчувствие не обманывало ее тогда, что то состояние свободы и открытости для всех радостей никогда уже не возвратится больше. Но жить надо было.
Ей отрадно было думать, что она не лучше, как она прежде думала, а хуже и гораздо хуже всех, всех, кто только есть на свете. Но этого мало было. Она знала это и спрашивала себя: «Что ж дальше?А дальше ничего не было. Не было никакой радости в жизни, а жизнь проходила. Наташа, видимо, старалась только никому не быть в тягость и никому не мешать, но для себя ей ничего не нужно было. Она удалялась от всех домашних, и только с братом Петей ей было легко. С ним она любила бывать больше, чем с другими; и иногда, когда была с ним с глазу на глаз, смеялась. Она почти не выезжала из дому и из приезжавших к ним рада была только одному Пьеру. Нельзя было нежнее, осторожнее и вместе с тем серьезнее обращаться, чем обращался с нею граф Безухов. Наташа Осссознательно чувствовала эту нежность обращения и потому находила большое удовольствие в его обществе. Но она даже не была благодарна ему за его нежность; ничто хорошее со стороны Пьера не казалось ей усилием. Пьеру, казалось, так естественно быть добрым со всеми, что не было никакой заслуги в его доброте. Иногда Наташа замечала смущение и неловкость Пьера в ее присутствии, в особенности, когда он хотел сделать для нее что нибудь приятное или когда он боялся, чтобы что нибудь в разговоре не навело Наташу на тяжелые воспоминания. Она замечала это и приписывала это его общей доброте и застенчивости, которая, по ее понятиям, таковая же, как с нею, должна была быть и со всеми. После тех нечаянных слов о том, что, ежели бы он был свободен, он на коленях бы просил ее руки и любви, сказанных в минуту такого сильного волнения для нее, Пьер никогда не говорил ничего о своих чувствах к Наташе; и для нее было очевидно, что те слова, тогда так утешившие ее, были сказаны, как говорятся всякие бессмысленные слова для утешения плачущего ребенка. Не оттого, что Пьер был женатый человек, но оттого, что Наташа чувствовала между собою и им в высшей степени ту силу нравственных преград – отсутствие которой она чувствовала с Kyрагиным, – ей никогда в голову не приходило, чтобы из ее отношений с Пьером могла выйти не только любовь с ее или, еще менее, с его стороны, но даже и тот род нежной, признающей себя, поэтической дружбы между мужчиной и женщиной, которой она знала несколько примеров.
В конце Петровского поста Аграфена Ивановна Белова, отрадненская соседка Ростовых, приехала в Москву поклониться московским угодникам. Она предложила Наташе говеть, и Наташа с радостью ухватилась за эту мысль. Несмотря на запрещение доктора выходить рано утром, Наташа настояла на том, чтобы говеть, и говеть не так, как говели обыкновенно в доме Ростовых, то есть отслушать на дому три службы, а чтобы говеть так, как говела Аграфена Ивановна, то есть всю неделю, не пропуская ни одной вечерни, обедни или заутрени.
Графине понравилось это усердие Наташи; она в душе своей, после безуспешного медицинского лечения, надеялась, что молитва поможет ей больше лекарств, и хотя со страхом и скрывая от доктора, но согласилась на желание Наташи и поручила ее Беловой. Аграфена Ивановна в три часа ночи приходила будить Наташу и большей частью находила ее уже не спящею. Наташа боялась проспать время заутрени. Поспешно умываясь и с смирением одеваясь в самое дурное свое платье и старенькую мантилью, содрогаясь от свежести, Наташа выходила на пустынные улицы, прозрачно освещенные утренней зарей. По совету Аграфены Ивановны, Наташа говела не в своем приходе, а в церкви, в которой, по словам набожной Беловой, был священник весьма строгий и высокой жизни. В церкви всегда было мало народа; Наташа с Беловой становились на привычное место перед иконой божией матери, вделанной в зад левого клироса, и новое для Наташи чувство смирения перед великим, непостижимым, охватывало ее, когда она в этот непривычный час утра, глядя на черный лик божией матери, освещенный и свечами, горевшими перед ним, и светом утра, падавшим из окна, слушала звуки службы, за которыми она старалась следить, понимая их. Когда она понимала их, ее личное чувство с своими оттенками присоединялось к ее молитве; когда она не понимала, ей еще сладостнее было думать, что желание понимать все есть гордость, что понимать всего нельзя, что надо только верить и отдаваться богу, который в эти минуты – она чувствовала – управлял ее душою. Она крестилась, кланялась и, когда не понимала, то только, ужасаясь перед своею мерзостью, просила бога простить ее за все, за все, и помиловать. Молитвы, которым она больше всего отдавалась, были молитвы раскаяния. Возвращаясь домой в ранний час утра, когда встречались только каменщики, шедшие на работу, дворники, выметавшие улицу, и в домах еще все спали, Наташа испытывала новое для нее чувство возможности исправления себя от своих пороков и возможности новой, чистой жизни и счастия.
В продолжение всей недели, в которую она вела эту жизнь, чувство это росло с каждым днем. И счастье приобщиться или сообщиться, как, радостно играя этим словом, говорила ей Аграфена Ивановна, представлялось ей столь великим, что ей казалось, что она не доживет до этого блаженного воскресенья.
Но счастливый день наступил, и когда Наташа в это памятное для нее воскресенье, в белом кисейном платье, вернулась от причастия, она в первый раз после многих месяцев почувствовала себя спокойной и не тяготящеюся жизнью, которая предстояла ей.
Приезжавший в этот день доктор осмотрел Наташу и велел продолжать те последние порошки, которые он прописал две недели тому назад.
– Непременно продолжать – утром и вечером, – сказал он, видимо, сам добросовестно довольный своим успехом. – Только, пожалуйста, аккуратнее. Будьте покойны, графиня, – сказал шутливо доктор, в мякоть руки ловко подхватывая золотой, – скоро опять запоет и зарезвится. Очень, очень ей в пользу последнее лекарство. Она очень посвежела.
Графиня посмотрела на ногти и поплевала, с веселым лицом возвращаясь в гостиную.


В начале июля в Москве распространялись все более и более тревожные слухи о ходе войны: говорили о воззвании государя к народу, о приезде самого государя из армии в Москву. И так как до 11 го июля манифест и воззвание не были получены, то о них и о положении России ходили преувеличенные слухи. Говорили, что государь уезжает потому, что армия в опасности, говорили, что Смоленск сдан, что у Наполеона миллион войска и что только чудо может спасти Россию.
11 го июля, в субботу, был получен манифест, но еще не напечатан; и Пьер, бывший у Ростовых, обещал на другой день, в воскресенье, приехать обедать и привезти манифест и воззвание, которые он достанет у графа Растопчина.
В это воскресенье Ростовы, по обыкновению, поехали к обедне в домовую церковь Разумовских. Был жаркий июльский день. Уже в десять часов, когда Ростовы выходили из кареты перед церковью, в жарком воздухе, в криках разносчиков, в ярких и светлых летних платьях толпы, в запыленных листьях дерев бульвара, в звуках музыки и белых панталонах прошедшего на развод батальона, в громе мостовой и ярком блеске жаркого солнца было то летнее томление, довольство и недовольство настоящим, которое особенно резко чувствуется в ясный жаркий день в городе. В церкви Разумовских была вся знать московская, все знакомые Ростовых (в этот год, как бы ожидая чего то, очень много богатых семей, обыкновенно разъезжающихся по деревням, остались в городе). Проходя позади ливрейного лакея, раздвигавшего толпу подле матери, Наташа услыхала голос молодого человека, слишком громким шепотом говорившего о ней:
– Это Ростова, та самая…
– Как похудела, а все таки хороша!
Она слышала, или ей показалось, что были упомянуты имена Курагина и Болконского. Впрочем, ей всегда это казалось. Ей всегда казалось, что все, глядя на нее, только и думают о том, что с ней случилось. Страдая и замирая в душе, как всегда в толпе, Наташа шла в своем лиловом шелковом с черными кружевами платье так, как умеют ходить женщины, – тем спокойнее и величавее, чем больнее и стыднее у ней было на душе. Она знала и не ошибалась, что она хороша, но это теперь не радовало ее, как прежде. Напротив, это мучило ее больше всего в последнее время и в особенности в этот яркий, жаркий летний день в городе. «Еще воскресенье, еще неделя, – говорила она себе, вспоминая, как она была тут в то воскресенье, – и все та же жизнь без жизни, и все те же условия, в которых так легко бывало жить прежде. Хороша, молода, и я знаю, что теперь добра, прежде я была дурная, а теперь я добра, я знаю, – думала она, – а так даром, ни для кого, проходят лучшие годы». Она стала подле матери и перекинулась с близко стоявшими знакомыми. Наташа по привычке рассмотрела туалеты дам, осудила tenue [манеру держаться] и неприличный способ креститься рукой на малом пространстве одной близко стоявшей дамы, опять с досадой подумала о том, что про нее судят, что и она судит, и вдруг, услыхав звуки службы, ужаснулась своей мерзости, ужаснулась тому, что прежняя чистота опять потеряна ею.
Благообразный, тихий старичок служил с той кроткой торжественностью, которая так величаво, успокоительно действует на души молящихся. Царские двери затворились, медленно задернулась завеса; таинственный тихий голос произнес что то оттуда. Непонятные для нее самой слезы стояли в груди Наташи, и радостное и томительное чувство волновало ее.
«Научи меня, что мне делать, как мне исправиться навсегда, навсегда, как мне быть с моей жизнью… – думала она.
Дьякон вышел на амвон, выправил, широко отставив большой палец, длинные волосы из под стихаря и, положив на груди крест, громко и торжественно стал читать слова молитвы:
– «Миром господу помолимся».
«Миром, – все вместе, без различия сословий, без вражды, а соединенные братской любовью – будем молиться», – думала Наташа.
– О свышнем мире и о спасении душ наших!
«О мире ангелов и душ всех бестелесных существ, которые живут над нами», – молилась Наташа.
Когда молились за воинство, она вспомнила брата и Денисова. Когда молились за плавающих и путешествующих, она вспомнила князя Андрея и молилась за него, и молилась за то, чтобы бог простил ей то зло, которое она ему сделала. Когда молились за любящих нас, она молилась о своих домашних, об отце, матери, Соне, в первый раз теперь понимая всю свою вину перед ними и чувствуя всю силу своей любви к ним. Когда молились о ненавидящих нас, она придумала себе врагов и ненавидящих для того, чтобы молиться за них. Она причисляла к врагам кредиторов и всех тех, которые имели дело с ее отцом, и всякий раз, при мысли о врагах и ненавидящих, она вспоминала Анатоля, сделавшего ей столько зла, и хотя он не был ненавидящий, она радостно молилась за него как за врага. Только на молитве она чувствовала себя в силах ясно и спокойно вспоминать и о князе Андрее, и об Анатоле, как об людях, к которым чувства ее уничтожались в сравнении с ее чувством страха и благоговения к богу. Когда молились за царскую фамилию и за Синод, она особенно низко кланялась и крестилась, говоря себе, что, ежели она не понимает, она не может сомневаться и все таки любит правительствующий Синод и молится за него.
Окончив ектенью, дьякон перекрестил вокруг груди орарь и произнес:
– «Сами себя и живот наш Христу богу предадим».
«Сами себя богу предадим, – повторила в своей душе Наташа. – Боже мой, предаю себя твоей воле, – думала она. – Ничего не хочу, не желаю; научи меня, что мне делать, куда употребить свою волю! Да возьми же меня, возьми меня! – с умиленным нетерпением в душе говорила Наташа, не крестясь, опустив свои тонкие руки и как будто ожидая, что вот вот невидимая сила возьмет ее и избавит от себя, от своих сожалений, желаний, укоров, надежд и пороков.
Графиня несколько раз во время службы оглядывалась на умиленное, с блестящими глазами, лицо своей дочери и молилась богу о том, чтобы он помог ей.
Неожиданно, в середине и не в порядке службы, который Наташа хорошо знала, дьячок вынес скамеечку, ту самую, на которой читались коленопреклоненные молитвы в троицын день, и поставил ее перед царскими дверьми. Священник вышел в своей лиловой бархатной скуфье, оправил волосы и с усилием стал на колена. Все сделали то же и с недоумением смотрели друг на друга. Это была молитва, только что полученная из Синода, молитва о спасении России от вражеского нашествия.
– «Господи боже сил, боже спасения нашего, – начал священник тем ясным, ненапыщенным и кротким голосом, которым читают только одни духовные славянские чтецы и который так неотразимо действует на русское сердце. – Господи боже сил, боже спасения нашего! Призри ныне в милости и щедротах на смиренные люди твоя, и человеколюбно услыши, и пощади, и помилуй нас. Се враг смущаяй землю твою и хотяй положити вселенную всю пусту, восста на ны; се людие беззаконии собрашася, еже погубити достояние твое, разорити честный Иерусалим твой, возлюбленную тебе Россию: осквернити храмы твои, раскопати алтари и поругатися святыне нашей. Доколе, господи, доколе грешницы восхвалятся? Доколе употребляти имать законопреступный власть?
Владыко господи! Услыши нас, молящихся тебе: укрепи силою твоею благочестивейшего, самодержавнейшего великого государя нашего императора Александра Павловича; помяни правду его и кротость, воздаждь ему по благости его, ею же хранит ны, твой возлюбленный Израиль. Благослови его советы, начинания и дела; утверди всемогущною твоею десницею царство его и подаждь ему победу на врага, яко же Моисею на Амалика, Гедеону на Мадиама и Давиду на Голиафа. Сохрани воинство его; положи лук медян мышцам, во имя твое ополчившихся, и препояши их силою на брань. Приими оружие и щит, и восстани в помощь нашу, да постыдятся и посрамятся мыслящий нам злая, да будут пред лицем верного ти воинства, яко прах пред лицем ветра, и ангел твой сильный да будет оскорбляяй и погоняяй их; да приидет им сеть, юже не сведают, и их ловитва, юже сокрыша, да обымет их; да падут под ногами рабов твоих и в попрание воем нашим да будут. Господи! не изнеможет у тебе спасати во многих и в малых; ты еси бог, да не превозможет противу тебе человек.
Боже отец наших! Помяни щедроты твоя и милости, яже от века суть: не отвержи нас от лица твоего, ниже возгнушайся недостоинством нашим, но помилуй нас по велицей милости твоей и по множеству щедрот твоих презри беззакония и грехи наша. Сердце чисто созижди в нас, и дух прав обнови во утробе нашей; всех нас укрепи верою в тя, утверди надеждою, одушеви истинною друг ко другу любовию, вооружи единодушием на праведное защищение одержания, еже дал еси нам и отцем нашим, да не вознесется жезл нечестивых на жребий освященных.
Господи боже наш, в него же веруем и на него же уповаем, не посрами нас от чаяния милости твоея и сотвори знамение во благо, яко да видят ненавидящий нас и православную веру нашу, и посрамятся и погибнут; и да уведят все страны, яко имя тебе господь, и мы людие твои. Яви нам, господи, ныне милость твою и спасение твое даждь нам; возвесели сердце рабов твоих о милости твоей; порази враги наши, и сокруши их под ноги верных твоих вскоре. Ты бо еси заступление, помощь и победа уповающим на тя, и тебе славу воссылаем, отцу и сыну и святому духу и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».
В том состоянии раскрытости душевной, в котором находилась Наташа, эта молитва сильно подействовала на нее. Она слушала каждое слово о победе Моисея на Амалика, и Гедеона на Мадиама, и Давида на Голиафа, и о разорении Иерусалима твоего и просила бога с той нежностью и размягченностью, которою было переполнено ее сердце; но не понимала хорошенько, о чем она просила бога в этой молитве. Она всей душой участвовала в прошении о духе правом, об укреплении сердца верою, надеждою и о воодушевлении их любовью. Но она не могла молиться о попрании под ноги врагов своих, когда она за несколько минут перед этим только желала иметь их больше, чтобы любить их, молиться за них. Но она тоже не могла сомневаться в правоте читаемой колено преклонной молитвы. Она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас перед наказанием, постигшим людей за их грехи, и в особенности за свои грехи, и просила бога о том, чтобы он простил их всех и ее и дал бы им всем и ей спокойствия и счастия в жизни. И ей казалось, что бог слышит ее молитву.


С того дня, как Пьер, уезжая от Ростовых и вспоминая благодарный взгляд Наташи, смотрел на комету, стоявшую на небе, и почувствовал, что для него открылось что то новое, – вечно мучивший его вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? – который прежде представлялся ему в середине всякого занятия, теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. Слышал ли он, и сам ли вел ничтожные разговоры, читал ли он, или узнавал про подлость и бессмысленность людскую, он не ужасался, как прежде; не спрашивал себя, из чего хлопочут люди, когда все так кратко и неизвестно, но вспоминал ее в том виде, в котором он видел ее в последний раз, и все сомнения его исчезали, не потому, что она отвечала на вопросы, которые представлялись ему, но потому, что представление о ней переносило его мгновенно в другую, светлую область душевной деятельности, в которой не могло быть правого или виноватого, в область красоты и любви, для которой стоило жить. Какая бы мерзость житейская ни представлялась ему, он говорил себе:
«Ну и пускай такой то обокрал государство и царя, а государство и царь воздают ему почести; а она вчера улыбнулась мне и просила приехать, и я люблю ее, и никто никогда не узнает этого», – думал он.
Пьер все так же ездил в общество, так же много пил и вел ту же праздную и рассеянную жизнь, потому что, кроме тех часов, которые он проводил у Ростовых, надо было проводить и остальное время, и привычки и знакомства, сделанные им в Москве, непреодолимо влекли его к той жизни, которая захватила его. Но в последнее время, когда с театра войны приходили все более и более тревожные слухи и когда здоровье Наташи стало поправляться и она перестала возбуждать в нем прежнее чувство бережливой жалости, им стало овладевать более и более непонятное для него беспокойство. Он чувствовал, что то положение, в котором он находился, не могло продолжаться долго, что наступает катастрофа, долженствующая изменить всю его жизнь, и с нетерпением отыскивал во всем признаки этой приближающейся катастрофы. Пьеру было открыто одним из братьев масонов следующее, выведенное из Апокалипсиса Иоанна Богослова, пророчество относительно Наполеона.