Ларибуазьер, Жан Амбруаз Бастон де

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Жан Амбруаз Бастон де Ларибуазьер
фр. Jean Ambroise Baston de Lariboisière
Место рождения

Фужер, провинция Бретань (ныне департамент Иль и Вилен), королевство Франция

Место смерти

Кёнигсберг, королевство Пруссия

Принадлежность

Франция Франция

Род войск

Артиллерия

Годы службы

17811812

Звание

Первый генеральный инспектор артиллерии,
Дивизионный генерал

Командовал

артиллерия Императорской гвардии,
артиллерия Армии Германии,
артиллерия Великой Армии

Сражения/войны

Война Первой коалиции, Война второй коалиции, Война третьей коалиции, Война четвёртой коалиции, Пиренейские войны, Война пятой коалиции, Русская кампания Наполеона.

Награды и премии

Жан Амбруаз Бастон де Ларибуазьер (фр. Jean Ambroise Baston de Lariboisière; 18 августа 1759, Фужер, провинция Бретань, Франция — 21 декабря 1812, Кёнигсберг) — французский военный деятель, первый генеральный инспектор артиллерии29 января 1811), дивизионный генерал (1807), Великий офицер ордена Почётного легиона (1807), граф Империи (1808), участник революционных и наполеоновских войн.





Биография

Родился в провинциальной дворянской семье, на военной службе с 1781 года в артиллерийском полку Ла Фер, где познакомился со своим младшим по возрасту сослуживцем Наполеоном Бонапартом, и вошёл в число его друзей.

К началу Французской Революции, Ларибуазьер был опытным офицером. К смене власти в стране он отнёсся сдержанно-положительно и остался служить в артиллерии, теперь уже не королевской, а республиканской. Участвовал в обороне французами Майнца, после взятия города некоторое время провёл в плену.

Затем Ларибуазьер занимал ряд военно-административных должностей, в частности, возглавлял артиллерийское училище в Страсбурге.

После прихода Наполеона к власти, произведён в бригадные генералы (1803 год).

Отличился при Аустерлице, во главе артиллерии корпуса Сульта направленным огнём своих батарей взломав лёд на пруду, по которому отступали русские войска, утопив много русских солдат и артиллерии, и превратив отступлении в бегство.

Сражался при Йене, поспособствовав разгрому пруссаков. Произведён в дивизионные генералы. При Эйлау командовал артиллерией Императорской гвардии, находился весь день в гуще боя во главе мощной батареи из 40 орудий. Был ранен при осаде Данцинга, но продолжил командовать осадной артиллерией, участвовал в битве при Фридланде.

Под надзором Ларибуазьера на реке Неман был смонтирован плот, для встречи Наполеона и Александра Первого и заключения Тильзитского мира.

Руководил артиллерией в Испании, при Ваграме, в русском походе — командующий всей армейской артиллерией Великой армии. Пушки генерала нанесли огромный урон русским частям под Смоленском и при Бородино. При Бородино, однако, генерал потерял, в ходе одной из атак, любимого сына, молодого кавалерийского офицера. Это сломило немолодого военачальника, и он скончался в конце того же года в Кёнигсберге, не выдержав печали, и невзгод отступления из России.

Имя генерала выбито на восточной стене парижской Триумфальной Арки.

Галерея

Напишите отзыв о статье "Ларибуазьер, Жан Амбруаз Бастон де"

Примечания

  1. В армии Наполеона — два полка элитной тяжёлой кавалерии

Литература

  • Шиканов В. Н. Генералы Наполеона. Биографический словарь. — Рейттар, 2004. — С. 119.
  • Отечественная война 1812 года. Энциклопедия. — М.: РОССПЭН, 2004. — С. 399.
Предшественник:
Николя Сонжи
Первый генеральный инспектор артиллерии


18111812

Преемник:
Жан-Батист Эбле

Отрывок, характеризующий Ларибуазьер, Жан Амбруаз Бастон де

«Ну, за что они меня?…» думал про себя Тушин, со страхом глядя на начальника.
– Я… ничего… – проговорил он, приставляя два пальца к козырьку. – Я…
Но полковник не договорил всего, что хотел. Близко пролетевшее ядро заставило его, нырнув, согнуться на лошади. Он замолк и только что хотел сказать еще что то, как еще ядро остановило его. Он поворотил лошадь и поскакал прочь.
– Отступать! Все отступать! – прокричал он издалека. Солдаты засмеялись. Через минуту приехал адъютант с тем же приказанием.
Это был князь Андрей. Первое, что он увидел, выезжая на то пространство, которое занимали пушки Тушина, была отпряженная лошадь с перебитою ногой, которая ржала около запряженных лошадей. Из ноги ее, как из ключа, лилась кровь. Между передками лежало несколько убитых. Одно ядро за другим пролетало над ним, в то время как он подъезжал, и он почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его. «Я не могу бояться», подумал он и медленно слез с лошади между орудиями. Он передал приказание и не уехал с батареи. Он решил, что при себе снимет орудия с позиции и отведет их. Вместе с Тушиным, шагая через тела и под страшным огнем французов, он занялся уборкой орудий.
– А то приезжало сейчас начальство, так скорее драло, – сказал фейерверкер князю Андрею, – не так, как ваше благородие.
Князь Андрей ничего не говорил с Тушиным. Они оба были и так заняты, что, казалось, и не видали друг друга. Когда, надев уцелевшие из четырех два орудия на передки, они двинулись под гору (одна разбитая пушка и единорог были оставлены), князь Андрей подъехал к Тушину.
– Ну, до свидания, – сказал князь Андрей, протягивая руку Тушину.
– До свидания, голубчик, – сказал Тушин, – милая душа! прощайте, голубчик, – сказал Тушин со слезами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза.


Ветер стих, черные тучи низко нависли над местом сражения, сливаясь на горизонте с пороховым дымом. Становилось темно, и тем яснее обозначалось в двух местах зарево пожаров. Канонада стала слабее, но трескотня ружей сзади и справа слышалась еще чаще и ближе. Как только Тушин с своими орудиями, объезжая и наезжая на раненых, вышел из под огня и спустился в овраг, его встретило начальство и адъютанты, в числе которых были и штаб офицер и Жерков, два раза посланный и ни разу не доехавший до батареи Тушина. Все они, перебивая один другого, отдавали и передавали приказания, как и куда итти, и делали ему упреки и замечания. Тушин ничем не распоряжался и молча, боясь говорить, потому что при каждом слове он готов был, сам не зная отчего, заплакать, ехал сзади на своей артиллерийской кляче. Хотя раненых велено было бросать, много из них тащилось за войсками и просилось на орудия. Тот самый молодцоватый пехотный офицер, который перед сражением выскочил из шалаша Тушина, был, с пулей в животе, положен на лафет Матвевны. Под горой бледный гусарский юнкер, одною рукой поддерживая другую, подошел к Тушину и попросился сесть.
– Капитан, ради Бога, я контужен в руку, – сказал он робко. – Ради Бога, я не могу итти. Ради Бога!
Видно было, что юнкер этот уже не раз просился где нибудь сесть и везде получал отказы. Он просил нерешительным и жалким голосом.
– Прикажите посадить, ради Бога.
– Посадите, посадите, – сказал Тушин. – Подложи шинель, ты, дядя, – обратился он к своему любимому солдату. – А где офицер раненый?
– Сложили, кончился, – ответил кто то.
– Посадите. Садитесь, милый, садитесь. Подстели шинель, Антонов.
Юнкер был Ростов. Он держал одною рукой другую, был бледен, и нижняя челюсть тряслась от лихорадочной дрожи. Его посадили на Матвевну, на то самое орудие, с которого сложили мертвого офицера. На подложенной шинели была кровь, в которой запачкались рейтузы и руки Ростова.
– Что, вы ранены, голубчик? – сказал Тушин, подходя к орудию, на котором сидел Ростов.
– Нет, контужен.
– Отчего же кровь то на станине? – спросил Тушин.
– Это офицер, ваше благородие, окровянил, – отвечал солдат артиллерист, обтирая кровь рукавом шинели и как будто извиняясь за нечистоту, в которой находилось орудие.
Насилу, с помощью пехоты, вывезли орудия в гору, и достигши деревни Гунтерсдорф, остановились. Стало уже так темно, что в десяти шагах нельзя было различить мундиров солдат, и перестрелка стала стихать. Вдруг близко с правой стороны послышались опять крики и пальба. От выстрелов уже блестело в темноте. Это была последняя атака французов, на которую отвечали солдаты, засевшие в дома деревни. Опять всё бросилось из деревни, но орудия Тушина не могли двинуться, и артиллеристы, Тушин и юнкер, молча переглядывались, ожидая своей участи. Перестрелка стала стихать, и из боковой улицы высыпали оживленные говором солдаты.
– Цел, Петров? – спрашивал один.
– Задали, брат, жару. Теперь не сунутся, – говорил другой.
– Ничего не видать. Как они в своих то зажарили! Не видать; темь, братцы. Нет ли напиться?
Французы последний раз были отбиты. И опять, в совершенном мраке, орудия Тушина, как рамой окруженные гудевшею пехотой, двинулись куда то вперед.
В темноте как будто текла невидимая, мрачная река, всё в одном направлении, гудя шопотом, говором и звуками копыт и колес. В общем гуле из за всех других звуков яснее всех были стоны и голоса раненых во мраке ночи. Их стоны, казалось, наполняли собой весь этот мрак, окружавший войска. Их стоны и мрак этой ночи – это было одно и то же. Через несколько времени в движущейся толпе произошло волнение. Кто то проехал со свитой на белой лошади и что то сказал, проезжая. Что сказал? Куда теперь? Стоять, что ль? Благодарил, что ли? – послышались жадные расспросы со всех сторон, и вся движущаяся масса стала напирать сама на себя (видно, передние остановились), и пронесся слух, что велено остановиться. Все остановились, как шли, на середине грязной дороги.