Джеваншир, Мухаммедхан-бек

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Мухаммедхан-бек Гаджилу-Джеваншир
Məhəmmədxan bəy Hacılı-Cavanşir
Место рождения:

Карабах

Подданство:

Карабахское ханство

Дата смерти:

16 июля 1797(1797-07-16)

Место смерти:

Шуша

Дети:

Джамал-бек, Касим-бек, Салиф-бек, Садик-бек

К:Википедия:Статьи без изображений (тип: не указан)

Мухаммедхан-бек Гаджилу-Джеваншир (азерб. Məhəmmədxan bəy Hacılı-Cavanşir; ум. 1797 г.) — наиб Джеваншир-Дизакский магал, комендант Шушинский крепости, отец Мирза Джамал Джеваншира.





Биография

Мухаммедхан-бек сын Салиф-бек Джеваншира, происходил родом из оймака (ветвь племени[1]) Гаджилу.[2]

Мухаммедхан-бек Гаджилу-Джеваншир 1777-1794 был наибам Джеваншир-Дизакский магала.

Мухаммедхан-бек Гаджилу-Джеваншир 1794-1797 комендант Шушинский крепости.

В функции Мухаммедхан-бека входило: сбор налогов, производство суда, организация борьбы с разбоями,а также с беглыми крестьянами и рекрутами, поддержание порядка в городах, крепостях и гарнизонах, обеспечение гарнизонов всем необходимим и пр.

Ага-Мухаммед шах стал готовиться к походу на север Азербайджана, и в первую очередь выступил против Карабахского ханства, но все его попытки захватить Шушинскую крепость потерпели неудачу.

Гарнизон был небольшим, всего 500 человек, но бились защитники неистово. Шушинцы во главе с Мухаммедхан-беком стояли до конца.

Оказавшись в безвыходном положении, Ага Мухаммед-шах был вынужден начать переговоры с Ибрагим Халил-ханом. В Шушу был направлен иранский представитель, который уговаривал хана прекратить сопротивление. Однако карабахский хан велел передать Ага Мухаммед-шаху, что он не намерен сдавать столицу: «Мне лучше умереть в бою, чем сдать город евнуху». Летом 1795 года армия Ага-Мухаммед-шаха Каджара, насчитывавшая более 80 тыс., выступила из Ардебиля и двинулась в Карабах, чтобы усмирить непокорное Карабахское ханство. В конце июля 1795 года персидские войска подошли к крепости Шуша. Огромной персидской армии противостояло 15-тысячное карабахское войско. Осада Шуши затянулась и, как сообщает историк Мирза Адигезаль-бек, Ага-Мухаммед шах, решив запугать Ибрагим-Халил хана, выбрал двустишие из касиды поэта Сеид-Мухаммеда Ширази и несколько видоизменил его в соответствии с ситуацией:

Безумец! Град камней летит с небес.
А ты в стеклянных стенах ждешь чудес.

Листок с этим двустишием был прикреплён к стреле, которую воины шаха запустили в крепость. Когда это письмо дошло до Ибрагим-Халил хана, он вызвал советника Молла Панаха Вагифа, который тут же на обороте письма Ага-Мухаммед шаха написал:

Меня стеклом создатель окружил,
Но в крепкий камень он стекло вложил.

Получив письмо с этим стихом, Ага-Мухаммед шах пришёл в сильную ярость и возобновил пушечный обстрел Шуши. Однако после 33 дней безуспешной осады крепости войска шаха были вынуждены снять её и направились в Грузию.

Мухаммедхан-бек Гаджилу-Джеваншир скончался в 1797 году. Похоронен на кладбище в Шуше.

Напишите отзыв о статье "Джеваншир, Мухаммедхан-бек"

Примечания

  1. [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Persien/XIX/1840-1860/Hurschid/glossar.phtml?id=7744 Алфавитный список мусульманских названий и слов]
  2. Анвар Чингизоглы, Гаджилинцы, «Сой», 2004. ст.123.

Ссылки

  • Анвар Чингизоглы. Гаджилинцы, Баку, "Сой", 2003, с.18.
  • Анвар Чингизоглы. Джеваншир-Дизакский магал, Баку, "Мутарджим", 2012, 216 с.
  • [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Kavkaz/XVIII/1740-1760/Mirza_Jevansir/pred.htm Мирза Джамал Джеваншир Карабагский. «История Карабага». Баку, 1959 г.]

См. также

Отрывок, характеризующий Джеваншир, Мухаммедхан-бек

К десяти часам утра 2 го сентября в Дорогомиловском предместье оставались на просторе одни войска ариергарда. Армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою.
В это же время, в десять часов утра 2 го сентября, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывавшееся перед ним зрелище. Начиная с 26 го августа и по 2 е сентября, от Бородинского сражения и до вступления неприятеля в Москву, во все дни этой тревожной, этой памятной недели стояла та необычайная, всегда удивляющая людей осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда все блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний пахучий воздух, когда ночи даже бывают теплые и когда в темных теплых ночах этих с неба беспрестанно, пугая и радуя, сыплются золотые звезды.
2 го сентября в десять часов утра была такая погода. Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звезды, своими куполами в лучах солнца.
При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого. Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыханио этого большого и красивого тела.
– Cette ville asiatique aux innombrables eglises, Moscou la sainte. La voila donc enfin, cette fameuse ville! Il etait temps, [Этот азиатский город с бесчисленными церквами, Москва, святая их Москва! Вот он, наконец, этот знаменитый город! Пора!] – сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou и подозвал переводчика Lelorgne d'Ideville. «Une ville occupee par l'ennemi ressemble a une fille qui a perdu son honneur, [Город, занятый неприятелем, подобен девушке, потерявшей невинность.] – думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрел на лежавшую перед ним, невиданную еще им восточную красавицу. Ему странно было самому, что, наконец, свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его.
«Но разве могло быть иначе? – подумал он. – Вот она, эта столица, у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр и что думает он? Странный, красивый, величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им! – думал он о своих войсках. – Вот она, награда для всех этих маловерных, – думал он, оглядываясь на приближенных и на подходившие и строившиеся войска. – Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czars. Mais ma clemence est toujours prompte a descendre sur les vaincus. [царей. Но мое милосердие всегда готово низойти к побежденным.] Я должен быть великодушен и истинно велик. Но нет, это не правда, что я в Москве, – вдруг приходило ему в голову. – Однако вот она лежит у моих ног, играя и дрожа золотыми куполами и крестами в лучах солнца. Но я пощажу ее. На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия… Александр больнее всего поймет именно это, я знаю его. (Наполеону казалось, что главное значение того, что совершалось, заключалось в личной борьбе его с Александром.) С высот Кремля, – да, это Кремль, да, – я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации, я заставлю поколения бояр с любовью поминать имя своего завоевателя. Я скажу депутации, что я не хотел и не хочу войны; что я вел войну только с ложной политикой их двора, что я люблю и уважаю Александра и что приму условия мира в Москве, достойные меня и моих народов. Я не хочу воспользоваться счастьем войны для унижения уважаемого государя. Бояре – скажу я им: я не хочу войны, а хочу мира и благоденствия всех моих подданных. Впрочем, я знаю, что присутствие их воодушевит меня, и я скажу им, как я всегда говорю: ясно, торжественно и велико. Но неужели это правда, что я в Москве? Да, вот она!»