Джонсон, Сэмюэл

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сэмюэл Джонсон
англ. Samuel Johnson
Место рождения:

Личфилд, Стаффордшир, Великобритания

Место смерти:

Лондон, Великобритания

Род деятельности:

литературный критик, литературовед, лексикограф, поэт

Язык произведений:

английский

Сэмюэл Джонсон (англ. Samuel Johnson; 7 [18] сентября 1709 года — 13 декабря 1784 года) — английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, чьё имя, по оценке «Британники», стало в англоязычном мире синонимом второй половины XVIII века[1].





Биография

Безо всякой материальной или моральной поддержки, страдая синдромом Туретта, Джонсон неутомимо пробивал себе дорогу и упорным трудом завоевал выдающееся положение в литературном мире. Сын мелкого торговца книгами. В 1735 г. вступил в брак с состоятельной сорокапятилетней вдовой, на средства которой открыл школу (среди учеников был юный Дэвид Гаррик, впоследствии видный актёр).

Написанная (в подражание Ювеналу) после переезда Джонсона в столицу поэма «Лондон» заслужила похвалу Поупа. За ней последовал ещё более успешный опыт ювеналовой сатиры, «Тщета человеческих желаний» (1749), которая закрепила за Джонсоном репутацию ведущего английского поэта тех лет. До этого, в 1738 — 1744 гг., он под вымышленными именами освещал ход парламентских дебатов в журнале «Джентлменз мэгэзин», печатался и во многих других изданиях, зарабатывая на жизнь литературной подёнщиной.

Журналы и словарь

В 1744 г. выпустил удачную биографию Ричарда Сэвиджа, после чего получил заказ на составление толкового словаря английского языка. Этот труд занял девять лет, прославил автора по всей стране, укрепил его материальное положение и принес ему степень магистра искусств Оксфордского университета. Несмотря на то, что Джонсон не имел предшественников в подобного рода работе и на момент публикации (1755) словарь его был первым в английской литературе, он до настоящего времени не потерял своей ценности (его значение сравнимо со Словарём Академии Российской для русского языка). В 1750 — 1752 гг. издавал журнал «Рэмблер» (англ. Rambler), в котором напечатал 203 «опыта» на этические и литературные темы. Задачу своего журнала Джонсон видел в том, чтобы назидать, а не развлекать. Издание, к которому публика отнеслась с прохладцей, пришлось прекратить со смертью жены, но переизданные в одном томе выпуски журнала стали бестселлером, что в 1758 г. вдохновило Джонсона на издание менее серьёзного журнала «Айдлер» (англ. Idler).

Годы славы

По своему влиянию на умы современников-англичан Джонсона можно сравнить с Вольтером и его славой в континентальной Европе. В 1759 г., когда Вольтер опубликовал свою самую знаменитую философскую повесть «Кандид», Джонсон выпустил свой собственный опыт в аналогичном роде, — повесть «История Расселасса, принца Абиссинского», в которой отразился его крайне мрачный в те годы взгляд на жизнь как на стезю беспросветного страдания. Пессимизм Джонсона был отчасти обусловлен цепочкой смертей его ближайших родственников, в том числе матери, и носил временный характер.

В 1765 году Джонсон издал собрание сочинений Шекспира (8 тт.), снабдил его интересным предисловием, в котором, характеризуя великого драматурга, установил новый, идущий вразрез с господствующими точками зрения, взгляд на закон драматического творчества. Предвосхищая мысли Гердера, он объявляет Шекспира поэтом «природы», прощает ему различные «поэтические вольности», неподчинение классическим правилам, оправдывая даже шекспировский приём смешения комического с трагическим, который подвергался безусловному осуждению в кругах классиков. Следующей большой работой Джонсона было десятитомное «Жизнеописание важнейших английских поэтов» (The Lives of the Poets, 1779—1781), в котором он выступает не только как биограф, но и как критик, ещё не порвавший с теориями классицизма (его оценки Мильтона, Грея и пр.). Эти жизнеописания (во многих случаях, фундаментальный разбор творчества того или иного автора) представляют собой самое остроумное произведение литературной критики XVIII века[2]. Большой знаток литературы, Джонсон первый усомнился в подлинности поэм Оссиана. Он попытался привести в систему историю национальной словесности и ввёл термины, которые впоследствии стали общепринятыми (напр., «поэты-метафизики»).

Статья основана на материалах Литературной энциклопедии 1929—1939.

Репутация

«Доктор Джонсон» (так его стали называть после получения докторской степени в Оксфорде) умер в 1784 г. и был похоронен в Вестминстерском аббатстве. На протяжении полувека его авторитет был непререкаем. И только когда Маколей обрушился с критикой на консервативные политические взгляды Джонсона, его слава пошла на убыль. В настоящее время его помнят главным образом благодаря сочиненному Джеймсом Босуэллом жизнеописанию — самой читаемой биографии на английском языке. Джонсон познакомился с Босуэллом в июне 1763 г., и на следующий год они вместе с Рейнольдсом и Бёрком учредили знаменитый Литературный клуб. На протяжении многих лет перед тем, как отойти ко сну, Босуэлл скрупулёзно фиксировал слышанные за день беседы Джонсона в клубе и при личных встречах со знаменитым критиком, в подробностях описал их совместное путешествие на Гебриды в 1775 г. Объемистый труд Босуэлла на редкость точно запечатлел незаурядный джонсоновский талант парадоксального остроумия, который современники не колеблясь сравнивали с сократовским. Новые грани в образе Джонсона приоткрыла осуществленная в XX веке публикация его собственных дневниковых записей.

Джонсон и шотландцы

Ненависть шотландцев, не угасшую и в XXI веке, Джонсон вызвал своими пребрежительными отзывами о них. Ещё в 1773 году шотландский поэт Роберт Фергюссон в стихотворении «Доктору Джонсону: пища для нового издания его Словаря» (To Dr Samuel Johnson: Food for a new Edition of his Dictionary) открыто издевался над Джонсоном, не признававшим «шотландской» версии английского языка. В итоге стихи о Джонсоне гэльских поэтов-современников, прежде всего многочисленные стихи вождя клана Макинтайр Джеймса Макинтайра из Гленно (1727—1799) (как и стихотворения принадлежавшего к иному политическому лагерю Джеймса Шоу, он же «Бард Лох-Несса») неудобны для цитирования. Однако на грубости спровоцировал шотландцев сам Джонсон, а то, что его выпады против шотландцев порождены синдромом Туретта (содержащего в своей структуре копролалию) тогда известно не было, ведь первое описание этой болезни появилось через столетие после его смерти.

Афоризм о патриотизме

Джонсону приписывается высказывание о патриотизме как последнем прибежище негодяя. Происходит из сочинения Босуэлла, который поясняет[3]:

он не подразумевал реальной и щедрой любви к нашей стране, но имел в виду тот патриотизм, который так многие, во все времена и во всех странах, делали прикрытием личных интересов.

В первом издании своего словаря 1755 г. Джонсон определил слово «патриот» так: «тот, чьей руководящей страстью является любовь к своей стране». В четвёртом издании (1774) он сделал добавление, отражающее особенности политического словоупотребления тех лет: «также иногда используется для фракционных нападок на правительство»[4]. Здесь имеется в виду использования понятия в патриотической риторике вигов, ведших атаку на правительство тори и двор под лозунгом защиты прав и свобод нации. Отражению этих атак посвящён предвыборный памфлет Джонсона «Патриот. Обращение к избирателям Великобритании» (1774 г.). В памфлете Джонсон, выдвигая идеал депутата-патриота, всецело преданного интересам отечества, вместе с тем обвиняет оппозицию в несоответствии этому идеалу, «фальшивом патриотизме» и демагогии[5].

Напишите отзыв о статье "Джонсон, Сэмюэл"

Примечания

  1. [www.britannica.com/shakespeare/article-9108566 Encyclopædia Britannica’s Guide to Shakespeare]
  2. edit.britannica.com/getEditableToc?tocId=12923 (недоступная ссылка с 12-03-2015 (1592 дня))
  3. Patriotism having become one of our topicks, Johnson suddenly uttered, in a strong determined tone, an apophthegm, at which many will start: «Patriotism is the last refuge of a scoundrel.» But let it be considered, that he did not mean a real and generous love of our country, but that pretended patriotism which so many, in all ages and countries, have made a cloak of self-interest.[books.google.ru/books?id=2nkEAAAAYAAJ&pg=PA269&aq=Patriotism+having+become+one+of+our+topicks,+Johnson+suddenly+uttered,+in+a+strong James Boswell, Edmond Malone. Life of Samuel Johnson, LL.] D. J. Sharpe, 1830. p.269
  4. One whose ruling passion is the love of his country. It is sometimes used for a factious disturber of the government." [www.samueljohnson.com/patrioti.html]
  5. [www.samueljohnson.com/thepatriot.html THE PATRIOT by Samuel Johnson ADDRESSED TO THE ELECTORS OF GREAT BRITAIN. 1774]

Ссылки

В Викицитатнике есть страница по теме
Сэмюэл Джонсон
  • [www.samueljohnson.com/index.html Сайт, посвящённый Самуэлю Джонсону]  (англ.)
  • [en.wikisource.org/wiki/Author:Samuel_Johnson_(1709-1784) Сэмюэл Джонсон] в Викитеке  (англ.)
  • [www.krugosvet.ru/enc/kultura_i_obrazovanie/literatura/DZHONSON_SEMYUEL.html Сэмюэл Джонсон] в энциклопедии «Кругосвет»

Отрывок, характеризующий Джонсон, Сэмюэл

Но в это время Берг подошел к Пьеру, настоятельно упрашивая его принять участие в споре между генералом и полковником об испанских делах.
Берг был доволен и счастлив. Улыбка радости не сходила с его лица. Вечер был очень хорош и совершенно такой, как и другие вечера, которые он видел. Всё было похоже. И дамские, тонкие разговоры, и карты, и за картами генерал, возвышающий голос, и самовар, и печенье; но одного еще недоставало, того, что он всегда видел на вечерах, которым он желал подражать.
Недоставало громкого разговора между мужчинами и спора о чем нибудь важном и умном. Генерал начал этот разговор и к нему то Берг привлек Пьера.


На другой день князь Андрей поехал к Ростовым обедать, так как его звал граф Илья Андреич, и провел у них целый день.
Все в доме чувствовали для кого ездил князь Андрей, и он, не скрывая, целый день старался быть с Наташей. Не только в душе Наташи испуганной, но счастливой и восторженной, но во всем доме чувствовался страх перед чем то важным, имеющим совершиться. Графиня печальными и серьезно строгими глазами смотрела на князя Андрея, когда он говорил с Наташей, и робко и притворно начинала какой нибудь ничтожный разговор, как скоро он оглядывался на нее. Соня боялась уйти от Наташи и боялась быть помехой, когда она была с ними. Наташа бледнела от страха ожидания, когда она на минуты оставалась с ним с глазу на глаз. Князь Андрей поражал ее своей робостью. Она чувствовала, что ему нужно было сказать ей что то, но что он не мог на это решиться.
Когда вечером князь Андрей уехал, графиня подошла к Наташе и шопотом сказала:
– Ну что?
– Мама, ради Бога ничего не спрашивайте у меня теперь. Это нельзя говорить, – сказала Наташа.
Но несмотря на то, в этот вечер Наташа, то взволнованная, то испуганная, с останавливающимися глазами лежала долго в постели матери. То она рассказывала ей, как он хвалил ее, то как он говорил, что поедет за границу, то, что он спрашивал, где они будут жить это лето, то как он спрашивал ее про Бориса.
– Но такого, такого… со мной никогда не бывало! – говорила она. – Только мне страшно при нем, мне всегда страшно при нем, что это значит? Значит, что это настоящее, да? Мама, вы спите?
– Нет, душа моя, мне самой страшно, – отвечала мать. – Иди.
– Все равно я не буду спать. Что за глупости спать? Maмаша, мамаша, такого со мной никогда не бывало! – говорила она с удивлением и испугом перед тем чувством, которое она сознавала в себе. – И могли ли мы думать!…
Наташе казалось, что еще когда она в первый раз увидала князя Андрея в Отрадном, она влюбилась в него. Ее как будто пугало это странное, неожиданное счастье, что тот, кого она выбрала еще тогда (она твердо была уверена в этом), что тот самый теперь опять встретился ей, и, как кажется, неравнодушен к ней. «И надо было ему нарочно теперь, когда мы здесь, приехать в Петербург. И надо было нам встретиться на этом бале. Всё это судьба. Ясно, что это судьба, что всё это велось к этому. Еще тогда, как только я увидала его, я почувствовала что то особенное».
– Что ж он тебе еще говорил? Какие стихи то эти? Прочти… – задумчиво сказала мать, спрашивая про стихи, которые князь Андрей написал в альбом Наташе.
– Мама, это не стыдно, что он вдовец?
– Полно, Наташа. Молись Богу. Les Marieiages se font dans les cieux. [Браки заключаются в небесах.]
– Голубушка, мамаша, как я вас люблю, как мне хорошо! – крикнула Наташа, плача слезами счастья и волнения и обнимая мать.
В это же самое время князь Андрей сидел у Пьера и говорил ему о своей любви к Наташе и о твердо взятом намерении жениться на ней.

В этот день у графини Елены Васильевны был раут, был французский посланник, был принц, сделавшийся с недавнего времени частым посетителем дома графини, и много блестящих дам и мужчин. Пьер был внизу, прошелся по залам, и поразил всех гостей своим сосредоточенно рассеянным и мрачным видом.
Пьер со времени бала чувствовал в себе приближение припадков ипохондрии и с отчаянным усилием старался бороться против них. Со времени сближения принца с его женою, Пьер неожиданно был пожалован в камергеры, и с этого времени он стал чувствовать тяжесть и стыд в большом обществе, и чаще ему стали приходить прежние мрачные мысли о тщете всего человеческого. В это же время замеченное им чувство между покровительствуемой им Наташей и князем Андреем, своей противуположностью между его положением и положением его друга, еще усиливало это мрачное настроение. Он одинаково старался избегать мыслей о своей жене и о Наташе и князе Андрее. Опять всё ему казалось ничтожно в сравнении с вечностью, опять представлялся вопрос: «к чему?». И он дни и ночи заставлял себя трудиться над масонскими работами, надеясь отогнать приближение злого духа. Пьер в 12 м часу, выйдя из покоев графини, сидел у себя наверху в накуренной, низкой комнате, в затасканном халате перед столом и переписывал подлинные шотландские акты, когда кто то вошел к нему в комнату. Это был князь Андрей.
– А, это вы, – сказал Пьер с рассеянным и недовольным видом. – А я вот работаю, – сказал он, указывая на тетрадь с тем видом спасения от невзгод жизни, с которым смотрят несчастливые люди на свою работу.
Князь Андрей с сияющим, восторженным и обновленным к жизни лицом остановился перед Пьером и, не замечая его печального лица, с эгоизмом счастия улыбнулся ему.
– Ну, душа моя, – сказал он, – я вчера хотел сказать тебе и нынче за этим приехал к тебе. Никогда не испытывал ничего подобного. Я влюблен, мой друг.
Пьер вдруг тяжело вздохнул и повалился своим тяжелым телом на диван, подле князя Андрея.
– В Наташу Ростову, да? – сказал он.
– Да, да, в кого же? Никогда не поверил бы, но это чувство сильнее меня. Вчера я мучился, страдал, но и мученья этого я не отдам ни за что в мире. Я не жил прежде. Теперь только я живу, но я не могу жить без нее. Но может ли она любить меня?… Я стар для нее… Что ты не говоришь?…
– Я? Я? Что я говорил вам, – вдруг сказал Пьер, вставая и начиная ходить по комнате. – Я всегда это думал… Эта девушка такое сокровище, такое… Это редкая девушка… Милый друг, я вас прошу, вы не умствуйте, не сомневайтесь, женитесь, женитесь и женитесь… И я уверен, что счастливее вас не будет человека.
– Но она!
– Она любит вас.
– Не говори вздору… – сказал князь Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Пьеру.
– Любит, я знаю, – сердито закричал Пьер.
– Нет, слушай, – сказал князь Андрей, останавливая его за руку. – Ты знаешь ли, в каком я положении? Мне нужно сказать все кому нибудь.
– Ну, ну, говорите, я очень рад, – говорил Пьер, и действительно лицо его изменилось, морщина разгладилась, и он радостно слушал князя Андрея. Князь Андрей казался и был совсем другим, новым человеком. Где была его тоска, его презрение к жизни, его разочарованность? Пьер был единственный человек, перед которым он решался высказаться; но зато он ему высказывал всё, что у него было на душе. То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца, как он заставит отца согласиться на этот брак и полюбить ее или обойдется без его согласия, то он удивлялся, как на что то странное, чуждое, от него независящее, на то чувство, которое владело им.
– Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить, – говорил князь Андрей. – Это совсем не то чувство, которое было у меня прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна – она и там всё счастье надежды, свет; другая половина – всё, где ее нет, там всё уныние и темнота…
– Темнота и мрак, – повторил Пьер, – да, да, я понимаю это.
– Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня.
– Да, да, – подтверждал Пьер, умиленными и грустными глазами глядя на своего друга. Чем светлее представлялась ему судьба князя Андрея, тем мрачнее представлялась своя собственная.


Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу.
Отец с наружным спокойствием, но внутренней злобой принял сообщение сына. Он не мог понять того, чтобы кто нибудь хотел изменять жизнь, вносить в нее что нибудь новое, когда жизнь для него уже кончалась. – «Дали бы только дожить так, как я хочу, а потом бы делали, что хотели», говорил себе старик. С сыном однако он употребил ту дипломацию, которую он употреблял в важных случаях. Приняв спокойный тон, он обсудил всё дело.
Во первых, женитьба была не блестящая в отношении родства, богатства и знатности. Во вторых, князь Андрей был не первой молодости и слаб здоровьем (старик особенно налегал на это), а она была очень молода. В третьих, был сын, которого жалко было отдать девчонке. В четвертых, наконец, – сказал отец, насмешливо глядя на сына, – я тебя прошу, отложи дело на год, съезди за границу, полечись, сыщи, как ты и хочешь, немца, для князя Николая, и потом, ежели уж любовь, страсть, упрямство, что хочешь, так велики, тогда женись.
– И это последнее мое слово, знай, последнее… – кончил князь таким тоном, которым показывал, что ничто не заставит его изменить свое решение.
Князь Андрей ясно видел, что старик надеялся, что чувство его или его будущей невесты не выдержит испытания года, или что он сам, старый князь, умрет к этому времени, и решил исполнить волю отца: сделать предложение и отложить свадьбу на год.