Димитрий (Добросердов)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Архиепископ Димитрий<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Архиепископ Можайский,
викарий Московской епархии
23 марта 1934 — 21 октября 1937
Предшественник: Иоасаф (Шишковский-Дрылевский)
Преемник: Сергий (Гришин)
Архиепископ Калужский и Боровский
16 июня 1933 — 23 марта 1934
Предшественник: Павлин (Крошечкин)
Преемник: Августин (Беляев)
Архиепископ Пятигорский
27 июня — 19 сентября 1932
Предшественник: Павел (Вильковский)
Преемник: Иоасаф (Жевахов)
 
Имя при рождении: Иван Иванович Добросердов
Рождение: 22 января 1865(1865-01-22)
село Пахотный Угол, Тамбовский уезд, Тамбовская губерния, Российская империя
Смерть: 21 октября 1937(1937-10-21) (72 года)
Бутовский полигон, Московская область, СССР
 
Канонизирован: Архиерейским собором 2000 года
Лик святости: священномученик
Почитается: в православии

Архиепи́скоп Дими́трий (в миру Иван Иванович Добросердов; 22 января 1865, село Пахотный Угол, Тамбовская губерния — 21 октября 1937, Бутовский полигон, Московская область) — епископ Русской православной церкви, архиепископ Можайский, викарий Московской епархии.

Причислен к лику святых Русской православной церкви в 2000 году.





Биография

Родился в семье священника. Окончил Тамбовскую духовную семинарию в 1885 году, Московскую духовную академию в 1898 году со степенью кандидата богословия.

В 18851889 года — учитель земской школы в Моршанском уезде Тамбовской губернии.

С 6 мая 1889 года — священник Никольской церкви села Мамонтово Тамбовской губернии, заведующий и законоучитель Мамонтовской церковно-приходской школы. После того, как у него умерли жена и дети, уехал из Тамбовской губернии в Москву.

С 1898 года — законоучитель 4-й Московской гимназии, настоятель, а с 1899 — настоятель гимназической церкви. С 1899 года, одновременно, секретарь Педагогического общества по вопросам религиозно-нравственного образования и воспитания.

В 1908 года пострижен в монашество, возведён в сан архимандрита и определен на должность синодального ризничего и настоятеля московской церкви Двенадцати Апостолов в Кремле.

С 1909 года, одновременно, наблюдатель послушнических школ ставропигиальных монастырей.

Архиерейство

18 мая 1914 года в Московском Большом Успенском соборе хиротонисан во епископа Можайского, викария Московской епархии. Чин хиротонии совершили: митрополит Московский и Коломенский Макарий (Невский), архиепископ Тверской Алексий (Опоцкий), епископ Дмитровский Трифон (Туркестанов), епископ Серпуховский Анастасий (Грибановский), епископ Верейский Модест (Никитин), епископ Архангельский Нафанаил (Троицкий).

Заведовал богословскими педагогическими курсами в Москве, руководил изданием научного художественно-иллюстрированного описания Патриаршей ризницы.

С 1917 года — настоятель Саввино-Сторожевского монастыря.

С 13 апреля 1923 года — епископ Ставропольский.

С июня 1923 года — епископ Бакинский.

26 сентября (9 октября1923 года Патриархом Тихоном назначен епископом Козловским, викарием Тамбовской епархии, и временно управляющий Тамбовской епархией[1].

Активно противостоял обновленчеству (все храмы города, кроме одного, при нём вернулись в Патриаршую церковь), пользовался авторитетом среди верующих, получил известность как прекрасный проповедник. Местный отдел ОГПУ отмечал, что «благодаря авторитетности и политике Димитрия, тихоновское движение в городе Козлове и уезде растёт не по дням, а по часам». В 1925 году был арестован, был вынужден покинуть Тамбовскую епархию, жил в Москве, служил в столичных и подмосковных храмах.

После уклонения митрополита Митрофана (Симашкевича) в григорианский раскол, о чём стало известно в январе 1926 года, был назначен архиепископом Донским, но, судя по всему, остался жить в Москве.

В том же году ответственный сотрудник ОГПУ Евгений Тучков потребовал от него выезда из Москвы.

Уехал в Пятигорск, где в 1927 году Заместитель Патриаршего местоблюстителя митрополит Сергий (Страгородский) учредил новую епархию и назначил его правящим архиереем. Служил в Пантелеимоновской церкви в Кисловодске.

С 31 декабря 1929 года — архиепископ Костромской и Галичский.

25 июня 1930 года был назначен архиепископом Сталинградским, но назначение было отменено.

13 мая 1932 года уволен на покой.

С 27 июня 1932 года — вновь архиепископ Пятигорский.

19 сентября 1932 года вновь уволен на покой.

С 16 июня 1933 года — архиепископ Калужский и Боровский.

С 23 марта 1934 года — архиепископ Можайский, викарий Московской епархии. Жил в сторожке при Ильинской церкви на Большой Черкизовской улице.

29 сентября 1937 был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму. Обвинён в антисоветской агитации: в заявлениях о том, что в СССР существуют гонения на религию и духовенство, и в распространении слухов о расстреле митрополита Петра (Полянского). Виновным себя не признал.

Вместе с архиепископом Димитрием были арестованы:

  • архимандрит Амвросий (в миру Алексей Аникеевич Астахов, 1860—1937).
  • игумен Пахомий (в миру Павел Акимович Туркевич, 1864—1937).
  • диакон Иван Семёнович Хренов (1888—1937), по профессии бухгалтер, долгое время работал в различных учреждениях Москвы.
  • монах Варлаам (в миру Василий Севастьянович Ефимов, 1903-?), работал курьером в милиции, тайно принял постриг в 1935.
  • монахиня Татьяна (в миру Татьяна Николаевна Бесфамильная, 1866—1937).
  • Николай Александрович Рейн (1892—1937), в 1911 году окончил гимназию Креймана, в 1918 году — сельскохозяйственный институт; в 1920—1930 годы — научный сотрудник Тимирязевской сельскохозяйственной академии, в 1930—1937 — Института овощного хозяйства.
  • Мария Николаевна Волнухина (1876—1937), вдова фабриканта, в конце жизни странствовала и нищенствовала, почиталась верующими за подвижническую жизнь и прозорливость.
  • Надежда Григорьевна Ажгеревич (1877—1937), из крестьян, жила у монахинь. Нищенствовала.

Никто из них не признал свою вину. 17 октября все арестованные, кроме монаха Варлаама, были приговорены к расстрелу. Монах Варлаам приговорён к 10 годам лишения свободы и вскоре скончался в лагере в Коми АССР.

21 октября 1937 года архиепископ Димитрий вместе со всеми был расстрелян на Бутовском полигоне под Москвой и погребен в общей безвестной могиле[2].

Канонизация

Юбилейный Архиерейский собор Русской православной церкви в августе 2000 причислил к лику святых архиепископа Димитрия и осуждённых вместе с ним людей.

Напишите отзыв о статье "Димитрий (Добросердов)"

Примечания

  1. korolev.msk.ru/books/dc/Rpc22y_1913289.html
  2. [www.fond.ru/userfiles/person/996/1295170036.pdf Житие священномученика Димитрия (Добросердова)].

Ссылки

  • [www.fond.ru/userfiles/person/996/1295170036.pdf Житие священномученика Димитрия (Добросердова)].
  • [www.ortho-rus.ru/cgi-bin/ps_file.cgi?2_605 Димитрий (Добросердов)] на сайте «Русское православие»
  • [www.krotov.info/saints/01/00244.html Биография].

Отрывок, характеризующий Димитрий (Добросердов)

– Несправедливо то, что есть зло для другого человека, – сказал Пьер, с удовольствием чувствуя, что в первый раз со времени его приезда князь Андрей оживлялся и начинал говорить и хотел высказать всё то, что сделало его таким, каким он был теперь.
– А кто тебе сказал, что такое зло для другого человека? – спросил он.
– Зло? Зло? – сказал Пьер, – мы все знаем, что такое зло для себя.
– Да мы знаем, но то зло, которое я знаю для себя, я не могу сделать другому человеку, – всё более и более оживляясь говорил князь Андрей, видимо желая высказать Пьеру свой новый взгляд на вещи. Он говорил по французски. Je ne connais l dans la vie que deux maux bien reels: c'est le remord et la maladie. II n'est de bien que l'absence de ces maux. [Я знаю в жизни только два настоящих несчастья: это угрызение совести и болезнь. И единственное благо есть отсутствие этих зол.] Жить для себя, избегая только этих двух зол: вот вся моя мудрость теперь.
– А любовь к ближнему, а самопожертвование? – заговорил Пьер. – Нет, я с вами не могу согласиться! Жить только так, чтобы не делать зла, чтоб не раскаиваться? этого мало. Я жил так, я жил для себя и погубил свою жизнь. И только теперь, когда я живу, по крайней мере, стараюсь (из скромности поправился Пьер) жить для других, только теперь я понял всё счастие жизни. Нет я не соглашусь с вами, да и вы не думаете того, что вы говорите.
Князь Андрей молча глядел на Пьера и насмешливо улыбался.
– Вот увидишь сестру, княжну Марью. С ней вы сойдетесь, – сказал он. – Может быть, ты прав для себя, – продолжал он, помолчав немного; – но каждый живет по своему: ты жил для себя и говоришь, что этим чуть не погубил свою жизнь, а узнал счастие только тогда, когда стал жить для других. А я испытал противуположное. Я жил для славы. (Ведь что же слава? та же любовь к другим, желание сделать для них что нибудь, желание их похвалы.) Так я жил для других, и не почти, а совсем погубил свою жизнь. И с тех пор стал спокойнее, как живу для одного себя.
– Да как же жить для одного себя? – разгорячаясь спросил Пьер. – А сын, а сестра, а отец?
– Да это всё тот же я, это не другие, – сказал князь Андрей, а другие, ближние, le prochain, как вы с княжной Марьей называете, это главный источник заблуждения и зла. Le prochаin [Ближний] это те, твои киевские мужики, которым ты хочешь сделать добро.
И он посмотрел на Пьера насмешливо вызывающим взглядом. Он, видимо, вызывал Пьера.
– Вы шутите, – всё более и более оживляясь говорил Пьер. Какое же может быть заблуждение и зло в том, что я желал (очень мало и дурно исполнил), но желал сделать добро, да и сделал хотя кое что? Какое же может быть зло, что несчастные люди, наши мужики, люди такие же, как и мы, выростающие и умирающие без другого понятия о Боге и правде, как обряд и бессмысленная молитва, будут поучаться в утешительных верованиях будущей жизни, возмездия, награды, утешения? Какое же зло и заблуждение в том, что люди умирают от болезни, без помощи, когда так легко материально помочь им, и я им дам лекаря, и больницу, и приют старику? И разве не ощутительное, не несомненное благо то, что мужик, баба с ребенком не имеют дня и ночи покоя, а я дам им отдых и досуг?… – говорил Пьер, торопясь и шепелявя. – И я это сделал, хоть плохо, хоть немного, но сделал кое что для этого, и вы не только меня не разуверите в том, что то, что я сделал хорошо, но и не разуверите, чтоб вы сами этого не думали. А главное, – продолжал Пьер, – я вот что знаю и знаю верно, что наслаждение делать это добро есть единственное верное счастие жизни.
– Да, ежели так поставить вопрос, то это другое дело, сказал князь Андрей. – Я строю дом, развожу сад, а ты больницы. И то, и другое может служить препровождением времени. А что справедливо, что добро – предоставь судить тому, кто всё знает, а не нам. Ну ты хочешь спорить, – прибавил он, – ну давай. – Они вышли из за стола и сели на крыльцо, заменявшее балкон.
– Ну давай спорить, – сказал князь Андрей. – Ты говоришь школы, – продолжал он, загибая палец, – поучения и так далее, то есть ты хочешь вывести его, – сказал он, указывая на мужика, снявшего шапку и проходившего мимо их, – из его животного состояния и дать ему нравственных потребностей, а мне кажется, что единственно возможное счастье – есть счастье животное, а ты его то хочешь лишить его. Я завидую ему, а ты хочешь его сделать мною, но не дав ему моих средств. Другое ты говоришь: облегчить его работу. А по моему, труд физический для него есть такая же необходимость, такое же условие его существования, как для меня и для тебя труд умственный. Ты не можешь не думать. Я ложусь спать в 3 м часу, мне приходят мысли, и я не могу заснуть, ворочаюсь, не сплю до утра оттого, что я думаю и не могу не думать, как он не может не пахать, не косить; иначе он пойдет в кабак, или сделается болен. Как я не перенесу его страшного физического труда, а умру через неделю, так он не перенесет моей физической праздности, он растолстеет и умрет. Третье, – что бишь еще ты сказал? – Князь Андрей загнул третий палец.
– Ах, да, больницы, лекарства. У него удар, он умирает, а ты пустил ему кровь, вылечил. Он калекой будет ходить 10 ть лет, всем в тягость. Гораздо покойнее и проще ему умереть. Другие родятся, и так их много. Ежели бы ты жалел, что у тебя лишний работник пропал – как я смотрю на него, а то ты из любви же к нему его хочешь лечить. А ему этого не нужно. Да и потом,что за воображенье, что медицина кого нибудь и когда нибудь вылечивала! Убивать так! – сказал он, злобно нахмурившись и отвернувшись от Пьера. Князь Андрей высказывал свои мысли так ясно и отчетливо, что видно было, он не раз думал об этом, и он говорил охотно и быстро, как человек, долго не говоривший. Взгляд его оживлялся тем больше, чем безнадежнее были его суждения.
– Ах это ужасно, ужасно! – сказал Пьер. – Я не понимаю только – как можно жить с такими мыслями. На меня находили такие же минуты, это недавно было, в Москве и дорогой, но тогда я опускаюсь до такой степени, что я не живу, всё мне гадко… главное, я сам. Тогда я не ем, не умываюсь… ну, как же вы?…
– Отчего же не умываться, это не чисто, – сказал князь Андрей; – напротив, надо стараться сделать свою жизнь как можно более приятной. Я живу и в этом не виноват, стало быть надо как нибудь получше, никому не мешая, дожить до смерти.
– Но что же вас побуждает жить с такими мыслями? Будешь сидеть не двигаясь, ничего не предпринимая…
– Жизнь и так не оставляет в покое. Я бы рад ничего не делать, а вот, с одной стороны, дворянство здешнее удостоило меня чести избрания в предводители: я насилу отделался. Они не могли понять, что во мне нет того, что нужно, нет этой известной добродушной и озабоченной пошлости, которая нужна для этого. Потом вот этот дом, который надо было построить, чтобы иметь свой угол, где можно быть спокойным. Теперь ополчение.
– Отчего вы не служите в армии?
– После Аустерлица! – мрачно сказал князь Андрей. – Нет; покорно благодарю, я дал себе слово, что служить в действующей русской армии я не буду. И не буду, ежели бы Бонапарте стоял тут, у Смоленска, угрожая Лысым Горам, и тогда бы я не стал служить в русской армии. Ну, так я тебе говорил, – успокоиваясь продолжал князь Андрей. – Теперь ополченье, отец главнокомандующим 3 го округа, и единственное средство мне избавиться от службы – быть при нем.
– Стало быть вы служите?
– Служу. – Он помолчал немного.
– Так зачем же вы служите?
– А вот зачем. Отец мой один из замечательнейших людей своего века. Но он становится стар, и он не то что жесток, но он слишком деятельного характера. Он страшен своей привычкой к неограниченной власти, и теперь этой властью, данной Государем главнокомандующим над ополчением. Ежели бы я два часа опоздал две недели тому назад, он бы повесил протоколиста в Юхнове, – сказал князь Андрей с улыбкой; – так я служу потому, что кроме меня никто не имеет влияния на отца, и я кое где спасу его от поступка, от которого бы он после мучился.
– А, ну так вот видите!
– Да, mais ce n'est pas comme vous l'entendez, [но это не так, как вы это понимаете,] – продолжал князь Андрей. – Я ни малейшего добра не желал и не желаю этому мерзавцу протоколисту, который украл какие то сапоги у ополченцев; я даже очень был бы доволен видеть его повешенным, но мне жалко отца, то есть опять себя же.
Князь Андрей всё более и более оживлялся. Глаза его лихорадочно блестели в то время, как он старался доказать Пьеру, что никогда в его поступке не было желания добра ближнему.
– Ну, вот ты хочешь освободить крестьян, – продолжал он. – Это очень хорошо; но не для тебя (ты, я думаю, никого не засекал и не посылал в Сибирь), и еще меньше для крестьян. Ежели их бьют, секут, посылают в Сибирь, то я думаю, что им от этого нисколько не хуже. В Сибири ведет он ту же свою скотскую жизнь, а рубцы на теле заживут, и он так же счастлив, как и был прежде. А нужно это для тех людей, которые гибнут нравственно, наживают себе раскаяние, подавляют это раскаяние и грубеют от того, что у них есть возможность казнить право и неправо. Вот кого мне жалко, и для кого бы я желал освободить крестьян. Ты, может быть, не видал, а я видел, как хорошие люди, воспитанные в этих преданиях неограниченной власти, с годами, когда они делаются раздражительнее, делаются жестоки, грубы, знают это, не могут удержаться и всё делаются несчастнее и несчастнее. – Князь Андрей говорил это с таким увлечением, что Пьер невольно подумал о том, что мысли эти наведены были Андрею его отцом. Он ничего не отвечал ему.