Длительность (философия)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Длительность — теория времени и сознания положенная французским философом Анри Бергсоном.





Теория Бергсона

Бергсон стремился улучшить недостатки, которые он увидел в философии Герберта Спенсера, в связи, как он считал, с недостатком знаний Спенсера о механике, что привело Бергсона к выводу, что время ускользает от математики и естественных наук[1]. Бергсон понял, что момент, когда человек пытался измерить время, ушёл: измеряется неподвижная, полная линия, тогда как время подвижное и неполное. В отдельных случаях, время может ускоряться или замедляться, тогда как для науки оно останется прежним. Таким образом, Бергсон решил исследовать внутренний мир человека, который является типом продолжительности, ни единство и не количественную множественность[1]. Длительность невыразима и может быть отображена только косвенно, через образы, которые никогда не могут показать полную картину. Это может быть постигнуто только с помощью интуиции воображения[2].

Бергсон впервые представил свою концепцию длительности в своём эссе Время и Свободная Воля: Эссе о непосредственных данных сознания. Оно использовалось в качестве защиты свободной воли в ответ Иммануилу Канту, который верил, что свободная воля возможна только за пределами времени и пространства[3].

Ответы Канту и Зенону

Зенон Элейский считал, что реальность — это несозданное и неподвижное целое[4]. Он сформулировал четыре парадокса, чтобы представить мобильность, как невозможное. По его словам, мы никогда не сможем пройти через одну точку, потому что каждая точка бесконечно делима и невозможно пройти бесконечное пространство[5]. Но для Бергсона проблема возникает только тогда, когда мобильность и время, то есть продолжительность, принимают за пространственную линию, которая лежит в их основе. Время и мобильность ошибочно рассматриваются как вещи, а не прогрессии. Они рассматриваются ретроспективно, как пространственная траектория вещей, которая может быть разделена до бесконечности, в то время как они, по сути, единое целое[6].

Ответ Бергсона Канту в том, что свободная воля возможна в течение срока, в течение которого человек живёт. Свободная воля на самом деле не проблема, а лишь общее замешательство среди философов, вызванное неподвижным временем науки[7]. Для измерения продолжительности, она должна быть переведена в неподвижное, пространственное время науки, переведена из нераспространённого в расширенное. Именно из-за этого перевода возникает проблема свободной воли. Поскольку пространство является однородным, количественно множественным, продолжительность сопоставляется и преобразуется в последовательность отдельных частей, один идёт за другим, и поэтому «действуют» друг на друга. Ничто в продолжительности не может быть причиной чего-либо в ней. Таким образом, детерминизм, вера в то, что всё определяется до причины, является невозможным. Нужно принимать время, как оно есть, путём размещения себя в течение срока, где свобода может быть определена и воспринята, как чистая мобильность[8].

Изображения длительности

В Введении в Метафизику , Бергсон представляет три изображения длительности. Первое имеет две катушки: одна разворачивающаяся, чтобы представлять непрерывный поток старения, чувствуя своё приближение к концу продолжительности жизни, другая-сворачивающаяся, чтобы показать непрерывный рост памяти, который, по мнению Бергсона, равняется сознанию. У человека без памяти могут возникнуть два одинаковых момента, но, говорит Бергсон, осознавая, что человек, таким образом, будет находиться в состояние смерти и возрождения, которую он отождествляет с потерей сознания[9]. Изображение двух катушек, несмотря на то, что они из однородной и пропорциональной нити, в то время, как Бергсон считал, что никакие два момента не могут быть одинаковыми, поэтому продолжительность неоднородна.

Бергсон потом предоставил изображение спектра тысячи постепенно меняющихся оттенков с линией, которая проходит через них, находясь под влиянием и поддерживая каждый оттенок. Но даже этот образ является неточным и неполным, поскольку он представляет длительность в виде фиксированного и полного спектра всех оттенков, сопоставленных в пространстве, в то время как продолжительность неполная и постоянно растёт, её состояние это не начало и не конец, а что-то смешанное[9][10].

Вместо этого, давайте представим бесконечную маленькую часть эластика, стягивающуюся, если бы это было возможно, к математической точке. Давайте сделаем это постепенно, таким образом, чтобы выявить точки линии, которая постепенно будет расти больше. Давайте сконцентрируем наше внимание на линии не как на линии, а как на действие, которое она отслеживает. Давайте считать, что это действие, несмотря на его продолжительность, является неделимым, если предположить, что оно идёт без остановок; что, если мы добавим остановку в него, то мы получим два действия вместо одного, и, что каждое из этих действий потом будут неделимы, как мы и говорили; что это, сам по себе, не движущийся акт, который никогда не делится, а неподвижная линия, которой он ложится в пространстве, как дорожка в пространстве. Давайте перенесём наш ум от пространства, стягивающего движение, и сосредоточимся исключительно на самом движении, на акте напряжения или расширения, в общем, на чистую мобильность. На этот раз у нас появится более точный образ нашего развития в срок.

Даже это изображение является незавершённым, так как, при ссылке на него, забывают про богатство красок[9]. Но, как показывают три изображения, можно сформулировать, что продолжительность это качественная, нераспространённая, несколько едино, мобильно и постоянно проникает само себя. Тем не менее, концепции, поставленные бок о бок, не могут адекватно представить собой продолжительность.

На самом деле, мы меняемся, не переставая… нет существенной разницы между переходом от одного состояния к другому и сохранения в том же состоянии. Если состояние, которое «остаётся неизменным» является более разнообразным, чем мы думаем, то с другой стороны, переход из одного состояния в другое напоминает больше, чем мы представляли — единое состояние продлевается: переход является непрерывным. Только потому, что мы закрываем наши глаза на непрерывное изменение каждого физического состояния, мы вынуждены, когда изменения стали настолько грозными, чтобы привлечь наше внимание, говорить, как если бы новое состояние было бы размещено рядом с предыдущими. Мы считаем, что это новое состояние, в свою очередь, остаётся неизменным и так до бесконечности[11].

Потому, что качественная кратность неоднородна и ещё проникающая себя, она не может быть адекватно представлена символом, да и для Бергсона, качественная кратность невыразима. Таким образом, чтобы понять длительность, нужно отойти от привычных способов мышления и поставить себя в течение длительности с помощью интуиции[2].

Напишите отзыв о статье "Длительность (философия)"

Примечания

  1. 1 2 Henri Bergson, The Creative Mind: An Introduction to Metaphysics, pages 11 to 14.
  2. 1 2 Henri Bergson, The Creative Mind: An Introduction to Metaphysics, pages 165 to 168.
  3. [plato.stanford.edu/entries/bergson/ The Stanford Encyclopedia of Philosophy] Time and Free Will has to be seen as an attack on Kant, for whom freedom belongs to a realm outside of space and time.
  4. Parmenides, On Nature.
  5. Aristotle, Physics, VI:9, 239b10.
  6. Henri Bergson, Matter and Memory, pages 191 to 192.
  7. Henri Bergson, Time and Free Will: An Essay on the Immediate Data of Consciousness, Author’s Preface.
  8. [plato.stanford.edu/entries/bergson/ The Stanford Encyclopedia of Philosophy] For Bergson — and perhaps this is his greatest insight — freedom is mobility.
  9. 1 2 3 Henri Bergson, The Creative Mind: An Introduction to Metaphysics, pages 164 to 165.
  10. Henri Bergson, The Creative Mind: An Introduction to Metaphysics, page 163: Strictly speaking they do not constitute multiple states until I have already got beyond them, and turn around to observe their trail. […] In reality, none of them begins or ends; they all dovetail into one another.
  11. Henri Bergson, Creative Evolution (1911) tr. Arthur Mitchell, Henry Holt and Company

Отрывок, характеризующий Длительность (философия)


В 8 часов Кутузов выехал верхом к Працу, впереди 4 й Милорадовичевской колонны, той, которая должна была занять места колонн Пржебышевского и Ланжерона, спустившихся уже вниз. Он поздоровался с людьми переднего полка и отдал приказание к движению, показывая тем, что он сам намерен был вести эту колонну. Выехав к деревне Прац, он остановился. Князь Андрей, в числе огромного количества лиц, составлявших свиту главнокомандующего, стоял позади его. Князь Андрей чувствовал себя взволнованным, раздраженным и вместе с тем сдержанно спокойным, каким бывает человек при наступлении давно желанной минуты. Он твердо был уверен, что нынче был день его Тулона или его Аркольского моста. Как это случится, он не знал, но он твердо был уверен, что это будет. Местность и положение наших войск были ему известны, насколько они могли быть известны кому нибудь из нашей армии. Его собственный стратегический план, который, очевидно, теперь и думать нечего было привести в исполнение, был им забыт. Теперь, уже входя в план Вейротера, князь Андрей обдумывал могущие произойти случайности и делал новые соображения, такие, в которых могли бы потребоваться его быстрота соображения и решительность.
Налево внизу, в тумане, слышалась перестрелка между невидными войсками. Там, казалось князю Андрею, сосредоточится сражение, там встретится препятствие, и «туда то я буду послан, – думал он, – с бригадой или дивизией, и там то с знаменем в руке я пойду вперед и сломлю всё, что будет предо мной».
Князь Андрей не мог равнодушно смотреть на знамена проходивших батальонов. Глядя на знамя, ему всё думалось: может быть, это то самое знамя, с которым мне придется итти впереди войск.
Ночной туман к утру оставил на высотах только иней, переходивший в росу, в лощинах же туман расстилался еще молочно белым морем. Ничего не было видно в той лощине налево, куда спустились наши войска и откуда долетали звуки стрельбы. Над высотами было темное, ясное небо, и направо огромный шар солнца. Впереди, далеко, на том берегу туманного моря, виднелись выступающие лесистые холмы, на которых должна была быть неприятельская армия, и виднелось что то. Вправо вступала в область тумана гвардия, звучавшая топотом и колесами и изредка блестевшая штыками; налево, за деревней, такие же массы кавалерии подходили и скрывались в море тумана. Спереди и сзади двигалась пехота. Главнокомандующий стоял на выезде деревни, пропуская мимо себя войска. Кутузов в это утро казался изнуренным и раздражительным. Шедшая мимо его пехота остановилась без приказания, очевидно, потому, что впереди что нибудь задержало ее.
– Да скажите же, наконец, чтобы строились в батальонные колонны и шли в обход деревни, – сердито сказал Кутузов подъехавшему генералу. – Как же вы не поймете, ваше превосходительство, милостивый государь, что растянуться по этому дефилею улицы деревни нельзя, когда мы идем против неприятеля.
– Я предполагал построиться за деревней, ваше высокопревосходительство, – отвечал генерал.
Кутузов желчно засмеялся.
– Хороши вы будете, развертывая фронт в виду неприятеля, очень хороши.
– Неприятель еще далеко, ваше высокопревосходительство. По диспозиции…
– Диспозиция! – желчно вскрикнул Кутузов, – а это вам кто сказал?… Извольте делать, что вам приказывают.
– Слушаю с.
– Mon cher, – сказал шопотом князю Андрею Несвицкий, – le vieux est d'une humeur de chien. [Мой милый, наш старик сильно не в духе.]
К Кутузову подскакал австрийский офицер с зеленым плюмажем на шляпе, в белом мундире, и спросил от имени императора: выступила ли в дело четвертая колонна?
Кутузов, не отвечая ему, отвернулся, и взгляд его нечаянно попал на князя Андрея, стоявшего подле него. Увидав Болконского, Кутузов смягчил злое и едкое выражение взгляда, как бы сознавая, что его адъютант не был виноват в том, что делалось. И, не отвечая австрийскому адъютанту, он обратился к Болконскому:
– Allez voir, mon cher, si la troisieme division a depasse le village. Dites lui de s'arreter et d'attendre mes ordres. [Ступайте, мой милый, посмотрите, прошла ли через деревню третья дивизия. Велите ей остановиться и ждать моего приказа.]
Только что князь Андрей отъехал, он остановил его.
– Et demandez lui, si les tirailleurs sont postes, – прибавил он. – Ce qu'ils font, ce qu'ils font! [И спросите, размещены ли стрелки. – Что они делают, что они делают!] – проговорил он про себя, все не отвечая австрийцу.
Князь Андрей поскакал исполнять поручение.
Обогнав всё шедшие впереди батальоны, он остановил 3 ю дивизию и убедился, что, действительно, впереди наших колонн не было стрелковой цепи. Полковой командир бывшего впереди полка был очень удивлен переданным ему от главнокомандующего приказанием рассыпать стрелков. Полковой командир стоял тут в полной уверенности, что впереди его есть еще войска, и что неприятель не может быть ближе 10 ти верст. Действительно, впереди ничего не было видно, кроме пустынной местности, склоняющейся вперед и застланной густым туманом. Приказав от имени главнокомандующего исполнить упущенное, князь Андрей поскакал назад. Кутузов стоял всё на том же месте и, старчески опустившись на седле своим тучным телом, тяжело зевал, закрывши глаза. Войска уже не двигались, а стояли ружья к ноге.
– Хорошо, хорошо, – сказал он князю Андрею и обратился к генералу, который с часами в руках говорил, что пора бы двигаться, так как все колонны с левого фланга уже спустились.
– Еще успеем, ваше превосходительство, – сквозь зевоту проговорил Кутузов. – Успеем! – повторил он.
В это время позади Кутузова послышались вдали звуки здоровающихся полков, и голоса эти стали быстро приближаться по всему протяжению растянувшейся линии наступавших русских колонн. Видно было, что тот, с кем здоровались, ехал скоро. Когда закричали солдаты того полка, перед которым стоял Кутузов, он отъехал несколько в сторону и сморщившись оглянулся. По дороге из Працена скакал как бы эскадрон разноцветных всадников. Два из них крупным галопом скакали рядом впереди остальных. Один был в черном мундире с белым султаном на рыжей энглизированной лошади, другой в белом мундире на вороной лошади. Это были два императора со свитой. Кутузов, с аффектацией служаки, находящегося во фронте, скомандовал «смирно» стоявшим войскам и, салютуя, подъехал к императору. Вся его фигура и манера вдруг изменились. Он принял вид подначальственного, нерассуждающего человека. Он с аффектацией почтительности, которая, очевидно, неприятно поразила императора Александра, подъехал и салютовал ему.
Неприятное впечатление, только как остатки тумана на ясном небе, пробежало по молодому и счастливому лицу императора и исчезло. Он был, после нездоровья, несколько худее в этот день, чем на ольмюцком поле, где его в первый раз за границей видел Болконский; но то же обворожительное соединение величавости и кротости было в его прекрасных, серых глазах, и на тонких губах та же возможность разнообразных выражений и преобладающее выражение благодушной, невинной молодости.
На ольмюцком смотру он был величавее, здесь он был веселее и энергичнее. Он несколько разрумянился, прогалопировав эти три версты, и, остановив лошадь, отдохновенно вздохнул и оглянулся на такие же молодые, такие же оживленные, как и его, лица своей свиты. Чарторижский и Новосильцев, и князь Болконский, и Строганов, и другие, все богато одетые, веселые, молодые люди, на прекрасных, выхоленных, свежих, только что слегка вспотевших лошадях, переговариваясь и улыбаясь, остановились позади государя. Император Франц, румяный длиннолицый молодой человек, чрезвычайно прямо сидел на красивом вороном жеребце и озабоченно и неторопливо оглядывался вокруг себя. Он подозвал одного из своих белых адъютантов и спросил что то. «Верно, в котором часу они выехали», подумал князь Андрей, наблюдая своего старого знакомого, с улыбкой, которую он не мог удержать, вспоминая свою аудиенцию. В свите императоров были отобранные молодцы ординарцы, русские и австрийские, гвардейских и армейских полков. Между ними велись берейторами в расшитых попонах красивые запасные царские лошади.