Довженко, Александр Петрович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Александр Довженко
Олександр Довженко
Имя при рождении:

Александр Петрович Довженко

Место рождения:

Сосница,
Сосницкий уезд,
Черниговская губерния,
Российская империя

Место смерти:

Переделкино,
Московская область, СССР

Гражданство:

Российская империя Российская империя
СССР СССР

Профессия:

кинорежиссёр, сценарист

Карьера:

1914—1956

Направление:

социалистический реализм

Награды:

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

Алекса́ндр Петро́вич Довже́нко (укр. Олекса́ндр Петро́вич Довже́нко; 29 августа (10 сентября)1894, Сосница, Сосницкий уезд, Черниговская губерния, Российская империя (ныне Черниговская область, Украина) — 25 ноября 1956, Переделкино, Московская область, СССР) — советский и украинский кинорежиссёр, писатель, кинодраматург.

Народный артист РСФСР (1950). Лауреат Ленинской (1959, посмертно) и двух Сталинских премий (1941, 1949).





Биография

Детство

Александр Довженко родился 29 августа (10 сентября, по другим данным — 12 сентября) 1894 года в многодетной крестьянской семье на хуторе Вьюнище Сосницкого уезда Черниговской губернии (ныне в районе посёлка городского типа Сосница, одного из районных центров Черниговской области).

Предки Довженко — полтавские чумаки, поселившиеся в Соснице в середине ХVIII века. Первый из Довженко, о котором известно из документов — Карп, родился в начале 1760-х годов. Сын Карпа Довженко — Григорий родился в 1786 году. Тарас Григорьевич Довженко (прадед Александра Петровича), от которого пошло сосницкое прозвище Довженков — Тарасовичи — в 1812 году. Имел двух сыновей — Семёна и Сумуила. Сын Семёна Тарасовича — Пётр Семёнович — отец Александра Петровича Довженко. Прадед Тарас был прекрасным рассказчиком. Как домашний наставник, он имел большое влияние на развитие маленького Сашка.[1]

Отец и мать были неграмотны. Семья жила небогато: земли было немало, однако она была неплодородна. Родилось много детей — 14, из которых выжило только трое — Александр, его сестра Полина и Трифон. Дети быстро умирали, почти никто из них не достиг трудоспособного возраста. В воспоминаниях о детстве в воображении Александра Довженко всегда возникали «плач и похороны». О своей матери Довженко написал: «родившаяся для песен, проплакала всю жизнь, провожая навсегда»[2].

Чтобы найти деньги на учёбу сына, отец продал одну из семи десятин земли, которыми владела семья. Учился Довженко в Сосницкой начальной школе, а затем в начальном училище. Учёба мальчику давалась легко — он был отличником, хотя потом считал, что «учителя сами-то совсем не понимают и поэтому им кажется, что я отличник…» Много читал, да так, что мать временами ругала[3]. Страсти к чему-то одному он не имел, зато хотел выделяться — ему казалось, что он может всё, но «в общем мечты в выборе будущей профессии летали в сфере архитектуры, живописи, дальнего плавания, разведения рыб и учительствования».

Юные годы

В 1911 году Александр Довженко поступил в Глуховский учительский институт (ныне Глуховский национальный педагогический университет имени Александра Довженко), но не потому, что стремился стать учителем, а потому, что имел право сдавать туда экзамены, да и стипендия там была 120 рублей в год. Здесь он был самым молодым среди студентов и здесь, как пишет сам Довженко, «перестал верить в Бога, в чём и признался на исповеди отцу Александру, единственному либеральному человеку из всех наших учителей».

В 1914 году Довженко окончил институт и был направлен в Житомирское начальное училище, где ввиду нехватки учителей он преподаёт природоведение, гимнастику, географию, физику, историю, рисование. Первую мировую войну он воспринял «как обыватель», сначала радовался и забрасывал цветами раненых, лишь через несколько лет стал смотреть на них «уже с тоской и стыдом».


В то же время Довженко на некоторое время становится активистом украинского национально-освободительного движения. Свержение самодержавия было им встречено с радостью, с верой, что теперь «уже всё совершенно ясно, что земля у крестьян, фабрики у рабочих, школы у учителей, больницы у врачей, Украина у украинцев, Россия у русских». Но, пересмотрев свои горячие юношеские порывы, Довженко назовёт их ослеплением людей, «вышедших из погреба» — ведь к тому времени он не имел «нормального, здорового политического образования, ни малейшего представления о борьбе классов и партий», о марксизме.

Впоследствии он напишет: «Украинское сепаратистское буржуазное движение казалось мне в ту пору самым крайним революционным движением, самым левым, следовательно, самым лучшим: чем правее — тем хуже, что левее — тем лучше. О коммунизме я ничего не знал, и если бы меня спросили тогда, кто такой Маркс, я ответил бы, что это, пожалуй, издатель различных книг. […] Таким образом, я вошёл в революцию не в ту дверь».

В 1917 году на фронт его не принимают как «белобилетника» (из-за больного сердца), он переезжает на работу в Киев[4], где тоже учительствует и учится в Киевском коммерческом институте (ныне Киевский национальный экономический университет) на экономическом факультете. Довженко поступил туда только потому, что его аттестат не давал возможности поступать в других высшие учебные заведения, и это был способ получить хотя бы какое-то высшее образование. Учился плохо, не хватало времени и усердия.

В годы гражданской войны он служил добровольцем в армии Украинской Народной Республики. Как свидетельствует земляк Довженко инженер Петр Шох, Довженко вместе с ним «был воином 3-го Сердюцкого полка украинской армии»[5]. Это же подтверждает и сестра первой жены Александра Довженко, вспоминая, как заходил к ним Довженко в серой шапке со шлыком в конце 1917-го и в начале 1918 года, принадлежа к куреню Черных гайдамаков, участвовавших в штурме киевского «Арсенала». Эти события впоследствии, через 11 лет, Довженко изобразит в своем фильме «Арсенал», но уже по другую сторону баррикад. Когда была установлена власть большевиков, вынужден был отступить в составе войск УНР в Житомир[6] и уже потом вернулся в Киев.

В том же году, когда в Киеве открывается Украинская академия искусств, Довженко становится её слушателем. В 1918 году, будучи уже председателем общины коммерческого института, Довженко организовал общестуденческий митинг против призыва в ряды гетманской армии. Участники демонстрации были разогнаны, около двадцати убиты, многие ранены. Академию Довженко так и не закончил, а институт, по его словам, посещал до 1920-го или 1921-го года.

В 1918 преподавал в школе старшин армии Украинской Народной Республики в Житомире «Историю Украины и эстетику»[7]. В 1919 году преподавал историю и географию в школе червоных старшин при штабе 44-й стрелковой дивизии в Житомире.

В изданной в советское время биографии Довженко излагается другая версия знакомства будущего режиссёра с писателем Васылем Блакитным. В книге говорится, что с Блакитным Довженко свели приятели по Наркомату иностранных дел Украины, в котором работал Довженко в 1923 году. Блакитный же после этой встречи рекомендовал Довженко на должность карикатуриста в газету «Вiстi».[8]

По совету Эллана-Блакитного в начале 1920 года Довженко вступает в ряды Украинской коммунистической партии боротьбистов, контролировавшей газету «Борьба» — орган левых украинских эсеров, которые, присоединившись к левым социал-демократам, отстаивали освободительную позицию и считали КП(б) врагом национальных интересов. В результате умелых действий Ленина партия боротьбистов самоликвидируется и её члены вливаются в ряды КП(б)У.

В 1920 Довженко назначается заведующим Житомирской партийной школой, но вскоре попадает в польский плен, где его показательно расстреливают холостыми, обещая в следующий раз настоящий расстрел. Ему удаётся бежать в красный отряд.

1920-е годы

После установления советской власти и при содействии боротьбистов Довженко занимает различные должности: сначала секретаря Киевского губернского отдела народного образования, впоследствии комиссара Театра им. Тараса Шевченко, заведующего отделом искусств в Киеве.

В это время его снова спасают друзья-боротьбисты от очередной «чистки» в рядах партии и организуют ему срочный выезд к однопартийцу Шумскому, возглавлявшему полномочное представительство СССР в Польше. В апреле 1921 Довженко вызывают в Харьков, зачисляют в Народный комиссариат по иностранным делам РСФСР и направляют на дипломатическую работу — в Польше он возглавил миссию по репатриации и обмену военнопленными, а со временем занял пост управляющего делами представительства. В начале февраля 1922 года Довженко переводят на должность секретаря консульского отдела Торгового представительства СССР в Германии. К этому же времени относятся и первые публикации Довженко-художника. Некоторые из его рисунков-карикатур были напечатаны в журнале «Молот», выходившем в США. Понимая, что совмещать служебные обязанности и рисование будет трудно, Довженко обращается в ЦК КП(б)У с заявлением о предоставлении ему возможности заняться в Германии изучением графики.

13 февраля 1922 года Довженко оставляет в германском посольстве в Варшаве заявку на получение вида на жительство в Германии[9]. Как показывают немецкие документы, власти Германии с недоверием отнеслись к приезду "украинского гражданина Довженко", подозревая в нём "радикального сторонника коммунистического движения"[10]. Тем не менее, в апреле того же года трёхмесячный вид на жительство всё же был выдан, и Довженко приехал в Берлин, поселившись сначала на Бисмаркштрассе, 69, а затем перебравшись в берлинский район Вильмерсдорф, на Падерборнерштрассе, 9. По истечении срока пребывания Комиссариат по наблюдению за общественным порядком 24 июля 1922 года сообщил, что за Довженко не числится "ничего предосудительного"[11], и вид на жительство был продлён ещё на год.

Получив в качестве стипендии 40 долларов от Наркомпроса УССР, которым тогда руководили боротьбисты, Довженко около года учится в частной художественной школе профессора-экспрессиониста Вилли Геккеля, где усваивает палитру живописного экспрессионизма. В Германии Довженко женился на Варваре Семёновне Крыловой. Летом 1923 года Довженко был отозван на Украину. Как пишет сам Довженко: «…В партии я уже не был… Исключение из партии я переживал очень тяжело». Известно, что, потеряв партбилет, Довженко не торопился его обновлять и так и оставался до конца жизни беспартийным.

В книге Марьямова рассказывается, что Довженко был исключен из партии не пройдя очередной чистки, когда все партийцы должны были подтверждать своё членство. Документы Довженко, отправленные им почтой из Берлина, были потеряны.[8] Позднее, в 1925 году, документы были найдены с помощью Василия Блакитного, но несмотря на это, местный партийный бюрократ потребовал от Довженко подавать заявление о вступлении в партию заново. Довженко не согласился с этим несправедливым требованием и не стал восстанавливаться в партии.[8]

Летом 1923 года Довженко поселяется в Харькове, тогдашней столице Украины. Он сразу оказывается в обществе украинских литературных романтиков и писателей-футуристов, работает как художник-иллюстратор в редакции газеты «Известия ВУЦИК» и художник-карикатурист под псевдонимом «Сашко», а также становится известным как иллюстратор книг, в частности «Голубых эшелонов» Петра Панча. Его меткие карикатуры и дружеские шаржи с подписью «Сашко» часто появлялись в других изданиях[2].

В это время он тесно общается с влиятельным в то время и ориентированным на кино литературным объединением «Гарт», созданным в январе 1923 года. Творческими и идейными вдохновителями «Гарта» были Эллан-Блакитный и Майк Йогансен. В состав также входили К. Гордиенко, И. Днепровский, И. Кириленко, А. Копыленко, В. Коряк, Г. Коцюба, И. Кулик, М. Майский, В. Полищук, И. Сенченко, В. Сосюра, М. Тарновский, П. Тычина и М. Хвылевой.

После распада «Гарта» Довженко сотрудничает с литературным сообществом «левых» украинских писателей ВАПЛИТЕ[12].

Впоследствии через ВАПЛИТЕ Довженко сближается с ВУФКУ, но в Харькове в то время единственным драматическим искусством был театр, которым Довженко не интересовался. Именно в это время он разрабатывает собственную концепцию кадра-скетча и кадра-плаката, поэтому театр был отброшен как таковой, потому что не отвечал ни темпераменту художника, ни его пониманию режиссуры.

Со временем Довженко пробивается к кино. Не имея ни опыта, ни образования в новой области, он начал работать на Одесской кинофабрике ВУФКУ. В 1925 году Довженко — стажёр по агитфильму «Красная Армия».

Довженко «заболел» кинематографом. Режиссура начинает интересовать его во время работы в киногруппе Арнольда Кордюма при постановке картины «За лесом» (о классовой борьбе в деревне). Также Довженко пишет сценарий для детей «Вася-реформатор». Юрий Яновский, который в то время работал в ВУФКУ в Одессе, отверг этот сценарий, но после хлопотаний в московской комиссии его запускают в производство. Фауст Лопатинский, который осуществлял постановку, неожиданно отходит от съёмок, и после предложения Павла Нечеса в 1926 году Довженко уезжает в Одессу заканчивать фильм, где устраивается режиссёром на кинофабрике. Переключаясь на кино, Довженко планировал посвятить себя, как он тогда думал, исключительно жанру комических и комедийных фильмов.

На съёмках «Васи-реформатора» Довженко, который не имел опыта и не владел техникой, создаёт инцидент за инцидентом. Он вынужден уйти с площадки, оставляя оператора Иосифа Рону самого заканчивать фильм. На съёмках этого фильма и другого под названием «Ягодка любви» он знакомится с оператором Даниилом Демуцким, с которым впоследствии будет работать ещё над многими фильмами, создав знаменитый тандем украинского кино.

В Одессу Довженко приезжает уже с готовым, фактически первым сценарием «Царь», сатирой на Николая Второго. Это трагикомический фарс о бессмысленности войны, когда солдата, который никогда не воевал, приговаривают к казни, а потом посмертно награждают. Довженко предложил этот сценарий Чарли Чаплину, но ответа не получил.

Расцвет и конец карьеры

Александр Довженко впервые заявил о себе как об интересном и самобытном мастере после съёмки картины «Звенигора» (1928), где он в необычной манере соединил революционный эпос, сатиру и лирику.

В 1930 году Довженко снял фильм «Земля».Новаторским киноязыком режиссёр рассказал о борьбе за коллективизацию, социальных процессах, которые ломали устои крестьянской жизни. Фильм был в значительной степени опошлен, что сказалось на его дальнейшей судьбе (практически сразу снят с проката).

Этапными работами стали фильмы «Иван» (1932), «Аэроград» (1935), «Щорс» (1939).

Во время работы над картиной «Иван» Довженко сближается со Сталиным. Они переписываются, глава страны часто принимает режиссёра у себя. Картина «Щорс» (1939) была снята по прямому указанию Сталина, который непосредственно вмешивался в процесс создания фильма. Столь тесная связь с высшей властью имеет оборотную сторону. Постепенно накапливаются противоречия между собственным взглядом художника на творчество и официальной идеологией.[13]

В 1934 году Довженко покидает Украину и переезжает в Москву, опасаясь волны репрессийК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2308 дней].

С конца 1930-х годов он всё больше уделяет времени литературе и подготовке сценариев к будущим картинам.

В годы Великой Отечественной войны снял несколько документальных фильмов, писал публицистические статьи и очерки.

Написанный в 1943 году сценарий к фильму «Украина в огне», после обсуждения в Политбюро ЦК ВКП (б), получил крайне негативную оценку Сталина и не был принят к производству.[14]

Поэтическая картина «Жизнь в цвету», которую Довженко задумал ещё в 1944 году, в угоду идеологическим принципам была переделана в фильм «Мичурин». Фильм бесконечно изменялся и перемонтировался в попытках удовлетворить требования цензуры. По мнению некоторых критиков, в итоге получилась совершенно беспомощная работа, не содержащая ничего, кроме пропагандистского пафоса[12]. Другие же критики утверждают, что, несмотря на переделки в угоду идеологии, фильм всё-таки получился талантливым и стал событием в советском кинематографе[15]. По ходу съёмок режиссёр заработал инфаркт.

Ещё более печальна судьба последней работы Довженко, фильма «Прощай, Америка!». Фильм был задуман как госзаказ, агитационный памфлет по мотивам книги Аннабеллы Бюкар, политической перебежчицы из США в СССР. Довженко несколько раз переделывал и перемонтировал картину, пытаясь снять идеологически верную работу. Но — уникальный случай! — когда фильм был почти готов, режиссёр получил распоряжение из Кремля прекратить съёмки. Фильм остался незаконченным. «Прощай, Америка!» пролежал в архиве 46 лет и только в 1995 году попал на экраны.[12]

В последние годы Довженко был занят педагогической работой — преподавал во ВГИКе. Продолжал работать над сценариями будущих картин.

Довженко приступил к написанию романа-эпопеи «Золотые ворота», в котором хотел переосмыслить ключевые моменты украинской истории.

Александр Довженко скончался 25 ноября 1956 года от инфаркта на своей даче в Переделкино, перед первым съёмочным днём его новой картины «Поэма о море».
После его смерти фильм сняла вдова режиссёра Юлия Солнцева.

Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище (участок № 3).

Наследие и память

  • Многие из своих сценариев Довженко так и не успел реализовать. Его супруга, режиссёр Юлия Солнцева, уже после его смерти сняла картины по его сценариям «Поэма о море», «Повесть пламенных лет» и «Зачарованная Десна».
  • В Соснице с 1960 года действует мемориальный музей классика кинематографа.
  • В 1957 году Киевской киностудии художественных фильмов присвоено имя Довженко.
  • В 1960 году на здании Киевской киностудии художественных фильмов и на доме № 10 по ул. Карла Либкнехта, где А. П. Довженко жил в 1935-41 гг открыты мемориальные доски (бронза, гранитные барельефы; скульптор М. К. Вронский).
  • В 1964 году на территории Киевской киностудии установлен бюст (скульптор Л. В. Козуб).
  • В 1972 году утверждена Золотая медаль имени А. П. Довженко «За лучший военно-патриотический фильм».
  • В 1994 году Указом Президента Украины создан государственный киноархив, получивший название Национальный центр Александра Довженко.
  • В 1994 году по указу президента Украины учреждена Государственная премия в области кинематографии имени Довженко.[16]
  • В посёлке Сосница (Черниговская область) начиная с 2004 года, когда отмечалось 110-летие со дня рождения А. П. Довженко, проводится Всеукраинский молодёжный кинофестиваль «На волнах очарованной Десны». Торжественное открытие фестиваля состоялось в усадьбе кинорежиссёра — мемориальном музее А. Довженко, конкурсная программа демонстрируется в кинотеатре имени А. Довженко.
  • Именем Довженко названы улицы в Москве[17], Волгограде, Киеве[18], Одессе[19], Львове и в городе Новая Каховка.
  • В Одессе на главном здании Одесской киностудии установлена мемориальная доска.
  • В Новой Каховке (ул. Ленина, 25) и в Берлине (Бисмаркштрассе, 69) на домах, где он жил — тоже имеются мемориальные доски.
  • В Новой Каховке в 2012 году поставлен памятник в городском парке отдыха у Днепра[20], скульпторы — Николай Рашевский и Владимир Потребенко.
  • Кинотеатр имени Довженко в Харькове.
  • Кинотеатр имени Довженко во Львове.
  • Кинотеатр имени Довженко в Запорожье.

Очерк творчества

Тематика ранних произведений Довженко тесно связана с революционным пафосом и становлением советского кино. Пленённый богатством художественных возможностей кинематографического языка, Довженко становится пламенным трибуном пролетарской революции. Так, в основе сюжета фильма «Арсенал» — восстание рабочих киевского завода, «Аэроград» рассказывает о защите восточных рубежей СССР от врагов революции. В первых фильмах мастера зритель мог наблюдать смешение многих жанров: сатиры, гротеска, сказки и революционного эпоса.[12]

Работы Довженко в предвоенный период, в области документального кино позволяют отнести его к основоположникам разработки художественных средств военной кинопублицистики.

Построение композиции, чёткая проработка каждого кадра — особенности работ Довженко как зрелого мастера. Идеология в них уходит на второй план, вытесняемая вечными ценностями. В отличие от динамичной манеры Эйзенштейна, камера Довженко несколько статична и кадры напоминают фотографию. Смелость сценарных решений, естественность смены сцен, отсутствие склеек и переходов удивляла даже маститых современников режиссёра. Новаторский монтаж Довженко оказал глубокое влияние на мировой кинематограф. Козинцев писал о своём впечатлении от фильмов Довженко:

Сколько уж лет прошло, а всё мчатся на меня кони из «Арсенала», я вижу со всей отчетливостью, как выкатывает на сцену пулемёт батько Боженко, пляшет в лунную ночь тракторист, лежит под яблоней старый дед, и Мичурин идёт сквозь ветер и летящие рыжие листья. Повторяли — не получалось. Фильм Бертолуччи, «Двадцатый век»: старик умирает под яблоней. Сравнение с «Землёй» уничтожает фильм режиссёра. У Довженко кадры скреплены страстью. Для того, чтобы потрясать, — надо быть потрясённым.[21]

Через всё творчество Довженко красной нитью проходит тема единения человека и природы. Особенно ярко это проявилось в картинах «Земля» и изуродованной цензурой «Жизни в цвету». Он не заинтересован в голой киноэстетике, Довженко как художника интересует уникальная ценность человеческой жизни. Исследователь творчества Довженко Рауль Хаузман писал об особенностях творческой манеры режиссёра:[22]

Фильм «Земля» — произведение не эстетическое, а исследующее действительные жизненные побуждения, изображающее превращения чувств и структуры вещей. Все возражения здесь оказываются несостоятельными: «Земля» Довженко диалектична как с точки зрения оптической, так и содержательной; она не «биологична», поскольку рождение и смерть факторы хоть и биологические, но в то же время диалектические.

Фильмография

Режиссёр

Игровое кино

Документальное кино

Сценарист

Литературные произведения

  • «Воля до життя»
  • «Зачарована Десна» (киноповесть)
  • «Земля» (сценарий утрачен, воспоминания о сценарии и фильме)
  • «Мати»
  • «Ніч перед боєм»
  • «Повість полум’яних літ»
  • «Нащадки запорожців» (драматическая поэма)
  • «Украина в огне» (киноповесть)
  • «Поема про море» (киноповесть)
  • «Антарктида» (киноповесть)
  • «Життя в цвіту» (пьеса)
  • Дневник 1941-56

Премии и награды

Напишите отзыв о статье "Довженко, Александр Петрович"

Примечания

  1. www.siver-litopis.cn.ua/arh/1995/1995-n6/1995n06r08.pdf
  2. 1 2 [www.znatok.ua/dovzhenko Довженко Александр / Известные люди Украины]
  3. [www.peoples.ru/art/cinema/producer/dovzhenko/index1.html Краткая биография Александра Довженко.] ссылка проверена 2 января 2009
  4. [www.peoples.ru/art/cinema/producer/dovzhenko/index1.html биография на people.ru] ссылка проверена 2 января 2009
  5. Лавриненко Ю. Из книги «расстрелянного возрождения», Мюнхен, 1959. Украинское слово (Хрестоматия украинской литературы и литературной критики XX в. — С. 43.
  6. Новейшая история Украины (1900—2000): Учебник / А. Г. Слюсаренко и др.. — К.: Высшая школа, 2000. — 185 с.
  7. Воспоминания очевидца тех событий Александра Саввича Грищенко. С его показаний следует, что в 1918 году Довженко некоторое время преподавал в школе старшин армии Петлюры в Житомире, побывал в камере смертников. Плачинда С. Довженко, которого мы не знали / / Дивосвит 1994. — № 8.-С. 8-9
  8. 1 2 3 А. Марьямов. Довженко ЖЗЛ. — М.: Молодая гвардия, 1968. — С. 14-17, 66-68.
  9. РГВА. Ф. 772k, оп. 3, д. 196 (Довженко), л. 6.
  10. Там же. Л. 3.
  11. Там же. Л. 24.
  12. 1 2 3 4 [www.vestnik.com/issues/2002/0529/win/ezersky.htm Белла Езерская. «Трагедия художника» «Вестник» 11(296) 29 мая 2002 г] ссылка проверена 2 января 2009
  13. [www.peoples.ru/art/cinema/producer/dovzhenko/history.html Сашко Доливец «История жизни»] ссылка проверена 2 января 2009
  14. [www.pseudology.org/Documets/Dovjenko_KGB.htm Из докладной записки за июнь 1946 года]
  15. [www.krugosvet.ru/enc/kultura_i_obrazovanie/teatr_i_kino/DOVZHENKO_ALEKSANDR_PETROVICH.html Сергей Гавриленко. Статья о Довженко в энциклопедияи «Кругосвет»]
  16. Ошибка в сносках?: Неверный тег <ref>; для сносок Ukrinf1 не указан текст
  17. [maps.google.com/maps?f=q&hl=en&q=&ie=UTF8&ll=55.720983,37.515821&spn=0.007747,0.019913&z=16&om=1 Улица в Москве]
  18. [maps.yandex.ru/?text=%D0%A3%D0%BA%D1%80%D0%B0%D0%B8%D0%BD%D0%B0%2C%20%D0%9A%D0%B8%D0%B5%D0%B2%2C%20%D0%A8%D0%B5%D0%B2%D1%87%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9%20%D1%80%D0%B0%D0%B9%D0%BE%D0%BD%2C%20%D1%83%D0%BB%D0%B8%D1%86%D0%B0%20%D0%94%D0%BE%D0%B2%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE&sll=30.44722%2C50.458614&sspn=0.001455%2C0.008281&l=map Улица в Киеве]
  19. Саркисьян К.С., М.Ф. Ставницер. Улицы рассказывают. Очерки. Изд. 5-е, испр. и доп.. – Одесса, Маяк, 1976. - c. 241 - 243
  20. [gazeta.ua/ru/articles/culture/_v-novoj-kahovke-otkryli-pamyatnik-aleksandru-dovzhenko/457276 В Новой Каховке открыли памятник Александру Довженко] ссылка проверена 28 октября 2012
  21. [www.zavtra.ru/cgi//veil//data/zavtra/03/494/81.html М.Ковров. Довженко] ссылка проверена 31 декабря 2008
  22. Энциклопедический словарь Кино. М. 1986. стр 126
  23. Начиная с 1932 года Довженко писал сценарии к своим фильмам сам

Ссылки

  • [www.peoples.ru/art/cinema/producer/dovzhenko/index.html Биография на people.ru]
  • [www.krugosvet.ru/enc/kultura_i_obrazovanie/teatr_i_kino/DOVZHENKO_ALEKSANDR_PETROVICH.html Довженко, Александр Петрович] // Энциклопедия «Кругосвет».
  • [2011.russiancinema.ru/index.php?e_dept_id=1&e_person_id=1171 Александр Довженко] на сайте «Энциклопедия отечественного кино»
  • Олег Ковалов. [www.cinematheque.ru/post/141511 Сны Александра Довженко] — обзорная статья о творчестве Довженко на кинопортале «Синематека»
  • [litplayer.com.ua/authors/dovzhenko Произведения Довженко на аудиобиблиотеке litplayer]
  • [www.ukrlib.com.ua/books/book.php?id=21 Избранные произведения  (укр.)]
  • В. А. Разумный [razumny.ru/dovzhenko Воспоминания современника об А. П. Довженко]

Отрывок, характеризующий Довженко, Александр Петрович

«Что ж я такой же, как и все, когда дело не коснется до травли. Ну, а уж тут держись!» казалось Николаю, что говорил вид этой собаки.
Когда, долго после, дядюшка подъехал к Николаю и заговорил с ним, Николай был польщен тем, что дядюшка после всего, что было, еще удостоивает говорить с ним.


Когда ввечеру Илагин распростился с Николаем, Николай оказался на таком далеком расстоянии от дома, что он принял предложение дядюшки оставить охоту ночевать у него (у дядюшки), в его деревеньке Михайловке.
– И если бы заехали ко мне – чистое дело марш! – сказал дядюшка, еще бы того лучше; видите, погода мокрая, говорил дядюшка, отдохнули бы, графинечку бы отвезли в дрожках. – Предложение дядюшки было принято, за дрожками послали охотника в Отрадное; а Николай с Наташей и Петей поехали к дядюшке.
Человек пять, больших и малых, дворовых мужчин выбежало на парадное крыльцо встречать барина. Десятки женщин, старых, больших и малых, высунулись с заднего крыльца смотреть на подъезжавших охотников. Присутствие Наташи, женщины, барыни верхом, довело любопытство дворовых дядюшки до тех пределов, что многие, не стесняясь ее присутствием, подходили к ней, заглядывали ей в глаза и при ней делали о ней свои замечания, как о показываемом чуде, которое не человек, и не может слышать и понимать, что говорят о нем.
– Аринка, глянь ка, на бочькю сидит! Сама сидит, а подол болтается… Вишь рожок!
– Батюшки светы, ножик то…
– Вишь татарка!
– Как же ты не перекувыркнулась то? – говорила самая смелая, прямо уж обращаясь к Наташе.
Дядюшка слез с лошади у крыльца своего деревянного заросшего садом домика и оглянув своих домочадцев, крикнул повелительно, чтобы лишние отошли и чтобы было сделано всё нужное для приема гостей и охоты.
Всё разбежалось. Дядюшка снял Наташу с лошади и за руку провел ее по шатким досчатым ступеням крыльца. В доме, не отштукатуренном, с бревенчатыми стенами, было не очень чисто, – не видно было, чтобы цель живших людей состояла в том, чтобы не было пятен, но не было заметно запущенности.
В сенях пахло свежими яблоками, и висели волчьи и лисьи шкуры. Через переднюю дядюшка провел своих гостей в маленькую залу с складным столом и красными стульями, потом в гостиную с березовым круглым столом и диваном, потом в кабинет с оборванным диваном, истасканным ковром и с портретами Суворова, отца и матери хозяина и его самого в военном мундире. В кабинете слышался сильный запах табаку и собак. В кабинете дядюшка попросил гостей сесть и расположиться как дома, а сам вышел. Ругай с невычистившейся спиной вошел в кабинет и лег на диван, обчищая себя языком и зубами. Из кабинета шел коридор, в котором виднелись ширмы с прорванными занавесками. Из за ширм слышался женский смех и шопот. Наташа, Николай и Петя разделись и сели на диван. Петя облокотился на руку и тотчас же заснул; Наташа и Николай сидели молча. Лица их горели, они были очень голодны и очень веселы. Они поглядели друг на друга (после охоты, в комнате, Николай уже не считал нужным выказывать свое мужское превосходство перед своей сестрой); Наташа подмигнула брату и оба удерживались недолго и звонко расхохотались, не успев еще придумать предлога для своего смеха.
Немного погодя, дядюшка вошел в казакине, синих панталонах и маленьких сапогах. И Наташа почувствовала, что этот самый костюм, в котором она с удивлением и насмешкой видала дядюшку в Отрадном – был настоящий костюм, который был ничем не хуже сюртуков и фраков. Дядюшка был тоже весел; он не только не обиделся смеху брата и сестры (ему в голову не могло притти, чтобы могли смеяться над его жизнию), а сам присоединился к их беспричинному смеху.
– Вот так графиня молодая – чистое дело марш – другой такой не видывал! – сказал он, подавая одну трубку с длинным чубуком Ростову, а другой короткий, обрезанный чубук закладывая привычным жестом между трех пальцев.
– День отъездила, хоть мужчине в пору и как ни в чем не бывало!
Скоро после дядюшки отворила дверь, по звуку ног очевидно босая девка, и в дверь с большим уставленным подносом в руках вошла толстая, румяная, красивая женщина лет 40, с двойным подбородком, и полными, румяными губами. Она, с гостеприимной представительностью и привлекательностью в глазах и каждом движеньи, оглянула гостей и с ласковой улыбкой почтительно поклонилась им. Несмотря на толщину больше чем обыкновенную, заставлявшую ее выставлять вперед грудь и живот и назад держать голову, женщина эта (экономка дядюшки) ступала чрезвычайно легко. Она подошла к столу, поставила поднос и ловко своими белыми, пухлыми руками сняла и расставила по столу бутылки, закуски и угощенья. Окончив это она отошла и с улыбкой на лице стала у двери. – «Вот она и я! Теперь понимаешь дядюшку?» сказало Ростову ее появление. Как не понимать: не только Ростов, но и Наташа поняла дядюшку и значение нахмуренных бровей, и счастливой, самодовольной улыбки, которая чуть морщила его губы в то время, как входила Анисья Федоровна. На подносе были травник, наливки, грибки, лепешечки черной муки на юраге, сотовой мед, мед вареный и шипучий, яблоки, орехи сырые и каленые и орехи в меду. Потом принесено было Анисьей Федоровной и варенье на меду и на сахаре, и ветчина, и курица, только что зажаренная.
Всё это было хозяйства, сбора и варенья Анисьи Федоровны. Всё это и пахло и отзывалось и имело вкус Анисьи Федоровны. Всё отзывалось сочностью, чистотой, белизной и приятной улыбкой.
– Покушайте, барышня графинюшка, – приговаривала она, подавая Наташе то то, то другое. Наташа ела все, и ей показалось, что подобных лепешек на юраге, с таким букетом варений, на меду орехов и такой курицы никогда она нигде не видала и не едала. Анисья Федоровна вышла. Ростов с дядюшкой, запивая ужин вишневой наливкой, разговаривали о прошедшей и о будущей охоте, о Ругае и Илагинских собаках. Наташа с блестящими глазами прямо сидела на диване, слушая их. Несколько раз она пыталась разбудить Петю, чтобы дать ему поесть чего нибудь, но он говорил что то непонятное, очевидно не просыпаясь. Наташе так весело было на душе, так хорошо в этой новой для нее обстановке, что она только боялась, что слишком скоро за ней приедут дрожки. После наступившего случайно молчания, как это почти всегда бывает у людей в первый раз принимающих в своем доме своих знакомых, дядюшка сказал, отвечая на мысль, которая была у его гостей:
– Так то вот и доживаю свой век… Умрешь, – чистое дело марш – ничего не останется. Что ж и грешить то!
Лицо дядюшки было очень значительно и даже красиво, когда он говорил это. Ростов невольно вспомнил при этом всё, что он хорошего слыхал от отца и соседей о дядюшке. Дядюшка во всем околотке губернии имел репутацию благороднейшего и бескорыстнейшего чудака. Его призывали судить семейные дела, его делали душеприказчиком, ему поверяли тайны, его выбирали в судьи и другие должности, но от общественной службы он упорно отказывался, осень и весну проводя в полях на своем кауром мерине, зиму сидя дома, летом лежа в своем заросшем саду.
– Что же вы не служите, дядюшка?
– Служил, да бросил. Не гожусь, чистое дело марш, я ничего не разберу. Это ваше дело, а у меня ума не хватит. Вот насчет охоты другое дело, это чистое дело марш! Отворите ка дверь то, – крикнул он. – Что ж затворили! – Дверь в конце коридора (который дядюшка называл колидор) вела в холостую охотническую: так называлась людская для охотников. Босые ноги быстро зашлепали и невидимая рука отворила дверь в охотническую. Из коридора ясно стали слышны звуки балалайки, на которой играл очевидно какой нибудь мастер этого дела. Наташа уже давно прислушивалась к этим звукам и теперь вышла в коридор, чтобы слышать их яснее.
– Это у меня мой Митька кучер… Я ему купил хорошую балалайку, люблю, – сказал дядюшка. – У дядюшки было заведено, чтобы, когда он приезжает с охоты, в холостой охотнической Митька играл на балалайке. Дядюшка любил слушать эту музыку.
– Как хорошо, право отлично, – сказал Николай с некоторым невольным пренебрежением, как будто ему совестно было признаться в том, что ему очень были приятны эти звуки.
– Как отлично? – с упреком сказала Наташа, чувствуя тон, которым сказал это брат. – Не отлично, а это прелесть, что такое! – Ей так же как и грибки, мед и наливки дядюшки казались лучшими в мире, так и эта песня казалась ей в эту минуту верхом музыкальной прелести.
– Еще, пожалуйста, еще, – сказала Наташа в дверь, как только замолкла балалайка. Митька настроил и опять молодецки задребезжал Барыню с переборами и перехватами. Дядюшка сидел и слушал, склонив голову на бок с чуть заметной улыбкой. Мотив Барыни повторился раз сто. Несколько раз балалайку настраивали и опять дребезжали те же звуки, и слушателям не наскучивало, а только хотелось еще и еще слышать эту игру. Анисья Федоровна вошла и прислонилась своим тучным телом к притолке.
– Изволите слушать, – сказала она Наташе, с улыбкой чрезвычайно похожей на улыбку дядюшки. – Он у нас славно играет, – сказала она.
– Вот в этом колене не то делает, – вдруг с энергическим жестом сказал дядюшка. – Тут рассыпать надо – чистое дело марш – рассыпать…
– А вы разве умеете? – спросила Наташа. – Дядюшка не отвечая улыбнулся.
– Посмотри ка, Анисьюшка, что струны то целы что ль, на гитаре то? Давно уж в руки не брал, – чистое дело марш! забросил.
Анисья Федоровна охотно пошла своей легкой поступью исполнить поручение своего господина и принесла гитару.
Дядюшка ни на кого не глядя сдунул пыль, костлявыми пальцами стукнул по крышке гитары, настроил и поправился на кресле. Он взял (несколько театральным жестом, отставив локоть левой руки) гитару повыше шейки и подмигнув Анисье Федоровне, начал не Барыню, а взял один звучный, чистый аккорд, и мерно, спокойно, но твердо начал весьма тихим темпом отделывать известную песню: По у ли и ице мостовой. В раз, в такт с тем степенным весельем (тем самым, которым дышало всё существо Анисьи Федоровны), запел в душе у Николая и Наташи мотив песни. Анисья Федоровна закраснелась и закрывшись платочком, смеясь вышла из комнаты. Дядюшка продолжал чисто, старательно и энергически твердо отделывать песню, изменившимся вдохновенным взглядом глядя на то место, с которого ушла Анисья Федоровна. Чуть чуть что то смеялось в его лице с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся такт и в местах переборов отрывалось что то.
– Прелесть, прелесть, дядюшка; еще, еще, – закричала Наташа, как только он кончил. Она, вскочивши с места, обняла дядюшку и поцеловала его. – Николенька, Николенька! – говорила она, оглядываясь на брата и как бы спрашивая его: что же это такое?
Николаю тоже очень нравилась игра дядюшки. Дядюшка второй раз заиграл песню. Улыбающееся лицо Анисьи Федоровны явилось опять в дверях и из за ней еще другие лица… «За холодной ключевой, кричит: девица постой!» играл дядюшка, сделал опять ловкий перебор, оторвал и шевельнул плечами.
– Ну, ну, голубчик, дядюшка, – таким умоляющим голосом застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого. Дядюшка встал и как будто в нем было два человека, – один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской.
– Ну, племянница! – крикнул дядюшка взмахнув к Наташе рукой, оторвавшей аккорд.
Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движение плечами и стала.
Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта графинечка, воспитанная эмигранткой француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chale давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел и они уже любовались ею.
Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке.
– Ну, графинечка – чистое дело марш, – радостно смеясь, сказал дядюшка, окончив пляску. – Ай да племянница! Вот только бы муженька тебе молодца выбрать, – чистое дело марш!
– Уж выбран, – сказал улыбаясь Николай.
– О? – сказал удивленно дядюшка, глядя вопросительно на Наташу. Наташа с счастливой улыбкой утвердительно кивнула головой.
– Еще какой! – сказала она. Но как только она сказала это, другой, новый строй мыслей и чувств поднялся в ней. Что значила улыбка Николая, когда он сказал: «уж выбран»? Рад он этому или не рад? Он как будто думает, что мой Болконский не одобрил бы, не понял бы этой нашей радости. Нет, он бы всё понял. Где он теперь? подумала Наташа и лицо ее вдруг стало серьезно. Но это продолжалось только одну секунду. – Не думать, не сметь думать об этом, сказала она себе и улыбаясь, подсела опять к дядюшке, прося его сыграть еще что нибудь.
Дядюшка сыграл еще песню и вальс; потом, помолчав, прокашлялся и запел свою любимую охотническую песню.
Как со вечера пороша
Выпадала хороша…
Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне все значение заключается только в словах, что напев сам собой приходит и что отдельного напева не бывает, а что напев – так только, для складу. От этого то этот бессознательный напев, как бывает напев птицы, и у дядюшки был необыкновенно хорош. Наташа была в восторге от пения дядюшки. Она решила, что не будет больше учиться на арфе, а будет играть только на гитаре. Она попросила у дядюшки гитару и тотчас же подобрала аккорды к песне.
В десятом часу за Наташей и Петей приехали линейка, дрожки и трое верховых, посланных отыскивать их. Граф и графиня не знали где они и крепко беспокоились, как сказал посланный.
Петю снесли и положили как мертвое тело в линейку; Наташа с Николаем сели в дрожки. Дядюшка укутывал Наташу и прощался с ней с совершенно новой нежностью. Он пешком проводил их до моста, который надо было объехать в брод, и велел с фонарями ехать вперед охотникам.
– Прощай, племянница дорогая, – крикнул из темноты его голос, не тот, который знала прежде Наташа, а тот, который пел: «Как со вечера пороша».
В деревне, которую проезжали, были красные огоньки и весело пахло дымом.
– Что за прелесть этот дядюшка! – сказала Наташа, когда они выехали на большую дорогу.
– Да, – сказал Николай. – Тебе не холодно?
– Нет, мне отлично, отлично. Мне так хорошо, – с недоумением даже cказала Наташа. Они долго молчали.
Ночь была темная и сырая. Лошади не видны были; только слышно было, как они шлепали по невидной грязи.
Что делалось в этой детской, восприимчивой душе, так жадно ловившей и усвоивавшей все разнообразнейшие впечатления жизни? Как это всё укладывалось в ней? Но она была очень счастлива. Уже подъезжая к дому, она вдруг запела мотив песни: «Как со вечера пороша», мотив, который она ловила всю дорогу и наконец поймала.
– Поймала? – сказал Николай.
– Ты об чем думал теперь, Николенька? – спросила Наташа. – Они любили это спрашивать друг у друга.
– Я? – сказал Николай вспоминая; – вот видишь ли, сначала я думал, что Ругай, красный кобель, похож на дядюшку и что ежели бы он был человек, то он дядюшку всё бы еще держал у себя, ежели не за скачку, так за лады, всё бы держал. Как он ладен, дядюшка! Не правда ли? – Ну а ты?
– Я? Постой, постой. Да, я думала сначала, что вот мы едем и думаем, что мы едем домой, а мы Бог знает куда едем в этой темноте и вдруг приедем и увидим, что мы не в Отрадном, а в волшебном царстве. А потом еще я думала… Нет, ничего больше.
– Знаю, верно про него думала, – сказал Николай улыбаясь, как узнала Наташа по звуку его голоса.
– Нет, – отвечала Наташа, хотя действительно она вместе с тем думала и про князя Андрея, и про то, как бы ему понравился дядюшка. – А еще я всё повторяю, всю дорогу повторяю: как Анисьюшка хорошо выступала, хорошо… – сказала Наташа. И Николай услыхал ее звонкий, беспричинный, счастливый смех.
– А знаешь, – вдруг сказала она, – я знаю, что никогда уже я не буду так счастлива, спокойна, как теперь.
– Вот вздор, глупости, вранье – сказал Николай и подумал: «Что за прелесть эта моя Наташа! Такого другого друга у меня нет и не будет. Зачем ей выходить замуж, всё бы с ней ездили!»
«Экая прелесть этот Николай!» думала Наташа. – А! еще огонь в гостиной, – сказала она, указывая на окна дома, красиво блестевшие в мокрой, бархатной темноте ночи.


Граф Илья Андреич вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами. Но дела его всё не поправлялись. Часто Наташа и Николай видели тайные, беспокойные переговоры родителей и слышали толки о продаже богатого, родового Ростовского дома и подмосковной. Без предводительства не нужно было иметь такого большого приема, и отрадненская жизнь велась тише, чем в прежние годы; но огромный дом и флигеля всё таки были полны народом, за стол всё так же садилось больше человек. Всё это были свои, обжившиеся в доме люди, почти члены семейства или такие, которые, казалось, необходимо должны были жить в доме графа. Таковы были Диммлер – музыкант с женой, Иогель – танцовальный учитель с семейством, старушка барышня Белова, жившая в доме, и еще многие другие: учителя Пети, бывшая гувернантка барышень и просто люди, которым лучше или выгоднее было жить у графа, чем дома. Не было такого большого приезда как прежде, но ход жизни велся тот же, без которого не могли граф с графиней представить себе жизни. Та же была, еще увеличенная Николаем, охота, те же 50 лошадей и 15 кучеров на конюшне, те же дорогие подарки в именины, и торжественные на весь уезд обеды; те же графские висты и бостоны, за которыми он, распуская всем на вид карты, давал себя каждый день на сотни обыгрывать соседям, смотревшим на право составлять партию графа Ильи Андреича, как на самую выгодную аренду.
Граф, как в огромных тенетах, ходил в своих делах, стараясь не верить тому, что он запутался и с каждым шагом всё более и более запутываясь и чувствуя себя не в силах ни разорвать сети, опутавшие его, ни осторожно, терпеливо приняться распутывать их. Графиня любящим сердцем чувствовала, что дети ее разоряются, что граф не виноват, что он не может быть не таким, каким он есть, что он сам страдает (хотя и скрывает это) от сознания своего и детского разорения, и искала средств помочь делу. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство – женитьба Николая на богатой невесте. Она чувствовала, что это была последняя надежда, и что если Николай откажется от партии, которую она нашла ему, надо будет навсегда проститься с возможностью поправить дела. Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста по случаю смерти последнего из ее братьев.
Графиня писала прямо к Карагиной в Москву, предлагая ей брак ее дочери с своим сыном и получила от нее благоприятный ответ. Карагина отвечала, что она с своей стороны согласна, что всё будет зависеть от склонности ее дочери. Карагина приглашала Николая приехать в Москву.
Несколько раз, со слезами на глазах, графиня говорила сыну, что теперь, когда обе дочери ее пристроены – ее единственное желание состоит в том, чтобы видеть его женатым. Она говорила, что легла бы в гроб спокойной, ежели бы это было. Потом говорила, что у нее есть прекрасная девушка на примете и выпытывала его мнение о женитьбе.
В других разговорах она хвалила Жюли и советовала Николаю съездить в Москву на праздники повеселиться. Николай догадывался к чему клонились разговоры его матери, и в один из таких разговоров вызвал ее на полную откровенность. Она высказала ему, что вся надежда поправления дел основана теперь на его женитьбе на Карагиной.
– Что ж, если бы я любил девушку без состояния, неужели вы потребовали бы, maman, чтобы я пожертвовал чувством и честью для состояния? – спросил он у матери, не понимая жестокости своего вопроса и желая только выказать свое благородство.
– Нет, ты меня не понял, – сказала мать, не зная, как оправдаться. – Ты меня не понял, Николинька. Я желаю твоего счастья, – прибавила она и почувствовала, что она говорит неправду, что она запуталась. – Она заплакала.
– Маменька, не плачьте, а только скажите мне, что вы этого хотите, и вы знаете, что я всю жизнь свою, всё отдам для того, чтобы вы были спокойны, – сказал Николай. Я всем пожертвую для вас, даже своим чувством.
Но графиня не так хотела поставить вопрос: она не хотела жертвы от своего сына, она сама бы хотела жертвовать ему.
– Нет, ты меня не понял, не будем говорить, – сказала она, утирая слезы.
«Да, может быть, я и люблю бедную девушку, говорил сам себе Николай, что ж, мне пожертвовать чувством и честью для состояния? Удивляюсь, как маменька могла мне сказать это. Оттого что Соня бедна, то я и не могу любить ее, думал он, – не могу отвечать на ее верную, преданную любовь. А уж наверное с ней я буду счастливее, чем с какой нибудь куклой Жюли. Пожертвовать своим чувством я всегда могу для блага своих родных, говорил он сам себе, но приказывать своему чувству я не могу. Ежели я люблю Соню, то чувство мое сильнее и выше всего для меня».
Николай не поехал в Москву, графиня не возобновляла с ним разговора о женитьбе и с грустью, а иногда и озлоблением видела признаки всё большего и большего сближения между своим сыном и бесприданной Соней. Она упрекала себя за то, но не могла не ворчать, не придираться к Соне, часто без причины останавливая ее, называя ее «вы», и «моя милая». Более всего добрая графиня за то и сердилась на Соню, что эта бедная, черноглазая племянница была так кротка, так добра, так преданно благодарна своим благодетелям, и так верно, неизменно, с самоотвержением влюблена в Николая, что нельзя было ни в чем упрекнуть ее.
Николай доживал у родных свой срок отпуска. От жениха князя Андрея получено было 4 е письмо, из Рима, в котором он писал, что он уже давно бы был на пути в Россию, ежели бы неожиданно в теплом климате не открылась его рана, что заставляет его отложить свой отъезд до начала будущего года. Наташа была так же влюблена в своего жениха, так же успокоена этой любовью и так же восприимчива ко всем радостям жизни; но в конце четвертого месяца разлуки с ним, на нее начинали находить минуты грусти, против которой она не могла бороться. Ей жалко было самое себя, жалко было, что она так даром, ни для кого, пропадала всё это время, в продолжение которого она чувствовала себя столь способной любить и быть любимой.
В доме Ростовых было невесело.


Пришли святки, и кроме парадной обедни, кроме торжественных и скучных поздравлений соседей и дворовых, кроме на всех надетых новых платьев, не было ничего особенного, ознаменовывающего святки, а в безветренном 20 ти градусном морозе, в ярком ослепляющем солнце днем и в звездном зимнем свете ночью, чувствовалась потребность какого нибудь ознаменования этого времени.
На третий день праздника после обеда все домашние разошлись по своим комнатам. Было самое скучное время дня. Николай, ездивший утром к соседям, заснул в диванной. Старый граф отдыхал в своем кабинете. В гостиной за круглым столом сидела Соня, срисовывая узор. Графиня раскладывала карты. Настасья Ивановна шут с печальным лицом сидел у окна с двумя старушками. Наташа вошла в комнату, подошла к Соне, посмотрела, что она делает, потом подошла к матери и молча остановилась.
– Что ты ходишь, как бесприютная? – сказала ей мать. – Что тебе надо?
– Его мне надо… сейчас, сию минуту мне его надо, – сказала Наташа, блестя глазами и не улыбаясь. – Графиня подняла голову и пристально посмотрела на дочь.
– Не смотрите на меня. Мама, не смотрите, я сейчас заплачу.
– Садись, посиди со мной, – сказала графиня.
– Мама, мне его надо. За что я так пропадаю, мама?… – Голос ее оборвался, слезы брызнули из глаз, и она, чтобы скрыть их, быстро повернулась и вышла из комнаты. Она вышла в диванную, постояла, подумала и пошла в девичью. Там старая горничная ворчала на молодую девушку, запыхавшуюся, с холода прибежавшую с дворни.
– Будет играть то, – говорила старуха. – На всё время есть.
– Пусти ее, Кондратьевна, – сказала Наташа. – Иди, Мавруша, иди.
И отпустив Маврушу, Наташа через залу пошла в переднюю. Старик и два молодые лакея играли в карты. Они прервали игру и встали при входе барышни. «Что бы мне с ними сделать?» подумала Наташа. – Да, Никита, сходи пожалуста… куда бы мне его послать? – Да, сходи на дворню и принеси пожалуста петуха; да, а ты, Миша, принеси овса.
– Немного овса прикажете? – весело и охотно сказал Миша.
– Иди, иди скорее, – подтвердил старик.
– Федор, а ты мелу мне достань.
Проходя мимо буфета, она велела подавать самовар, хотя это было вовсе не время.
Буфетчик Фока был самый сердитый человек из всего дома. Наташа над ним любила пробовать свою власть. Он не поверил ей и пошел спросить, правда ли?
– Уж эта барышня! – сказал Фока, притворно хмурясь на Наташу.
Никто в доме не рассылал столько людей и не давал им столько работы, как Наташа. Она не могла равнодушно видеть людей, чтобы не послать их куда нибудь. Она как будто пробовала, не рассердится ли, не надуется ли на нее кто из них, но ничьих приказаний люди не любили так исполнять, как Наташиных. «Что бы мне сделать? Куда бы мне пойти?» думала Наташа, медленно идя по коридору.
– Настасья Ивановна, что от меня родится? – спросила она шута, который в своей куцавейке шел навстречу ей.
– От тебя блохи, стрекозы, кузнецы, – отвечал шут.
– Боже мой, Боже мой, всё одно и то же. Ах, куда бы мне деваться? Что бы мне с собой сделать? – И она быстро, застучав ногами, побежала по лестнице к Фогелю, который с женой жил в верхнем этаже. У Фогеля сидели две гувернантки, на столе стояли тарелки с изюмом, грецкими и миндальными орехами. Гувернантки разговаривали о том, где дешевле жить, в Москве или в Одессе. Наташа присела, послушала их разговор с серьезным задумчивым лицом и встала. – Остров Мадагаскар, – проговорила она. – Ма да гас кар, – повторила она отчетливо каждый слог и не отвечая на вопросы m me Schoss о том, что она говорит, вышла из комнаты. Петя, брат ее, был тоже наверху: он с своим дядькой устраивал фейерверк, который намеревался пустить ночью. – Петя! Петька! – закричала она ему, – вези меня вниз. с – Петя подбежал к ней и подставил спину. Она вскочила на него, обхватив его шею руками и он подпрыгивая побежал с ней. – Нет не надо – остров Мадагаскар, – проговорила она и, соскочив с него, пошла вниз.
Как будто обойдя свое царство, испытав свою власть и убедившись, что все покорны, но что всё таки скучно, Наташа пошла в залу, взяла гитару, села в темный угол за шкапчик и стала в басу перебирать струны, выделывая фразу, которую она запомнила из одной оперы, слышанной в Петербурге вместе с князем Андреем. Для посторонних слушателей у ней на гитаре выходило что то, не имевшее никакого смысла, но в ее воображении из за этих звуков воскресал целый ряд воспоминаний. Она сидела за шкапчиком, устремив глаза на полосу света, падавшую из буфетной двери, слушала себя и вспоминала. Она находилась в состоянии воспоминания.
Соня прошла в буфет с рюмкой через залу. Наташа взглянула на нее, на щель в буфетной двери и ей показалось, что она вспоминает то, что из буфетной двери в щель падал свет и что Соня прошла с рюмкой. «Да и это было точь в точь также», подумала Наташа. – Соня, что это? – крикнула Наташа, перебирая пальцами на толстой струне.
– Ах, ты тут! – вздрогнув, сказала Соня, подошла и прислушалась. – Не знаю. Буря? – сказала она робко, боясь ошибиться.
«Ну вот точно так же она вздрогнула, точно так же подошла и робко улыбнулась тогда, когда это уж было», подумала Наташа, «и точно так же… я подумала, что в ней чего то недостает».
– Нет, это хор из Водоноса, слышишь! – И Наташа допела мотив хора, чтобы дать его понять Соне.
– Ты куда ходила? – спросила Наташа.
– Воду в рюмке переменить. Я сейчас дорисую узор.
– Ты всегда занята, а я вот не умею, – сказала Наташа. – А Николай где?