Долгая депрессия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Долгая депрессия (англ. Long Depression) — мировой экономический кризис, наиболее тяжело затронувший Европу и Соединённые Штаты Америки, которые после завершения Гражданской войны в США и благодаря Второй промышленной революции находились на этапе интенсивного экономического роста. До наступления депрессии 1930-х годов Долгая депрессия носила название Великой депрессии. Хотя период общей дефляции и низкого темпа экономического роста начался в 1873 году (и закончился около 1896 года), по своему значению он не сравним с исключительным «регрессом экономики [и] жесточайшим кризисом» во время более поздней Великой депрессии[1].

Считается, что Долгая депрессия больше всего проявилась в странах Западной Европы и Северной Америки, при этом немаловажно учитывать, что в то время именно в этих регионах были наиболее доступны достоверные экономические данные. Многие специалисты считают, что Великобритания была наиболее поражена Долгой депрессией — в это время уменьшился её значительный промышленный отрыв от стран континентальной Европы[2]. Ранее была широко распространена точка зрения, что экономический кризис в Великобритании продолжался беспрерывно с 1873 года вплоть до 1896 года, и в некоторых источниках этот период называют Великой депрессией 1873—1896 годов (англ. Great Depression of 1873–96)[3].

В США экономисты, как правило, называют Долгую депрессию Депрессией 1873—1879 годов (англ. Depression of 1873–79), её началом считают Панику 1873 года (англ. Panic of 1873), а концом Долгой депрессии в более широком понимании — Панику 1893 года (англ. Panic of 1893)[4]. В Национальном бюро экономических исследований (англ. National Bureau of Economic Research) считается, что спад экономической активности, последовавший за паникой, длился с октября 1873 года по март 1879 года. Это самый долгий период рецессии, зафиксированный бюро — 65 месяцев, что превышает длительность спада экономической активности во время Великой депрессии (43 месяца)[5][6]. После паники в экономике США наступил период быстрого роста — темпы роста в 1870-х и 1880-х годах являются самыми высокими за всю историю США[7].





Предпосылки

Наиболее важными событиями в период до начала депрессии следует считать завершение нескольких крупномасштабных военных конфликтов и начало нового этапа экономического развития. После окончания Гражданской войны в США и кратковременной послевоенной рецессии (1865—1867 гг.) в Соединённых Штатах наступил период инвестиционного бума[8], в особенности в сфере строительства железных дорог на общественных землях запада страны. Финансирование проектов расширения железнодорожных сетей осуществлялось в значительной мере иностранными инвесторами[8]. В Европе завершение Франко-прусской войны привело к изменению политического строя в Германии, а репарации с Франции в размере 200 миллионов фунтов стерлингов вызвали в Германии и Центральной Европе инвестиционный бум, который стал причиной инфляции[8]. В этот период активно внедрялись новые промышленные технологии, такие как бессемеровский конвертер, а также бурно развивалось железнодорожное сообщение.

Причины кризиса

Паника 1873 г. считается «первым кризисом, проявившимся на международном уровне»[8]. Паника на Венской фондовой бирже в апреле 1873 г. возникла из-за того, что после достижения высшей точки инвестиционного бума в Центральной Европе инвесторы стали опасаться возникновения экономического пузыря. Паника началась 8 мая 1873 г., а 10 мая биржа была закрыта. Когда она открылась тремя днями позднее, казалось, что паника утихла и не распространилась за пределы Австро-Венгерской империи[8] . Только многие месяцы спустя в Чёрный четверг, 18 сентября 1873 г. финансовая паника достигла Америки. Её причиной стал крах банка «Джей Кук энд ко́мпани» (Jay Cooke and Company), вызванный инвестициями в компанию «Северо-тихоокеанская железная дорога» (Northern Pacific Railway)[9]. Эта компания получила в своё распоряжение 160 тысяч км2 общественных земель на западе США и «Джей Кук энд компани» выпустил облигации для финансирования проекта строительства железной дороги в размере 100 млн долларов. Банк потерпел банкротство, когда оказалось, что выпущенные облигации не находят сбыта; за ним последовало несколько других крупных банков. 20 сентября 1873 г. Нью-Йоркская фондовая биржа закрылась на 10 дней[8].

Затем по принципу домино на Венской фондовой бирже произошла повторная паника, а ряд компаний в континентальной Европе потерпел банкротство, после чего реакция остановилась. Первоначально Франция и Великобритания не были затронуты финансовым кризисом благодаря тому, что в предшествовавшие годы в этих странах наблюдалась дефляция[8].

Некоторые специалисты утверждают, что причиной Долгой депрессии была Франко-прусская война, которая нанесла удар по экономике Франции и по окончании которой Франция согласно условиям Франкфуртского мирного договора (Франкфуртский мир) была вынуждена выплачивать значительные репарации Германии. В США главной причиной ценовой депрессии была жёсткая монетарная политика, которую правительство США применяло, чтобы после завершения Гражданской войны вернуться к золотому стандарту. Для достижения этой цели правительство изымало деньги из обращения, соответственно, доступная для торговых операций денежная масса уменьшалась. Также эта политика привела к падению цены серебра, что вызвало значительное сокращение номинальной стоимости активов. Согласно большинству источников, после 1879 г. объёмы производства в США продолжали расти; соответственно, повышение производительности производства, увеличение объёмов торговли и интенсивности конкуренции оказывали дальнейшее понижательное давление на цены.

В США до начала депрессии финансирование носило спекулятивный характер, в частности из-за выпуска государственных банковских билетов для финансирования Гражданской войны и крупномасштабного изготовления фальшивых денег в здании компании «Объединенная тихоокеанская железная дорога» (англ. Union Pacific) вплоть до 1869 г.; кульминацией периода стал скандал, в который были вовлечены компания «Креди́т мобилье́ ов Аме́рика» (англ. Crédit Mobilier of America) и «Объединенная тихоокеанская железная дорога». В 1873 г. бум в сфере строительства железных дорог и слабая рыночная конъюнктура привели к обвалу рынка, который привел к банкротству как «Объединенной тихоокеанской железной дороги», так и «Северо-тихоокеанской железной дороги». Также крах в сфере строительства железных дорог произошел в Великобритании, где он положил конец периоду «железнодорожной мании» (англ. railroad mania).

После паники 1873 г. многие правительства предпочли отказаться от привязки валюты к золоту, чтобы сократить денежные потери. Этому безусловно способствовало изъятие из обращения серебряных монет правительствами европейских и североамериканских стран в начале 1870-х гг. Закон о чеканке монет (англ. Coinage Act of 1873), принятый в США в 1873 г., был неблагоприятно встречен как фермерами, так и владельцами серебряных рудников, так как считалось, что использование серебряных монет было более выгодным жителям сельской местности, а не банкам в больших городах. Кроме того, некоторые американцы выступали за то, чтобы правительство продолжало выпускать валюту, не обеспеченную золотом (банковские билеты), для стимулирования экспорта и предотвращения дефляции. Западные штаты-крупные производители серебра, в которых существовали работающие серебряные рудники, например Невада, Колорадо и Айдахо, резко выступили против нового закона, а рудники на некоторое время пришли в упадок. В 1890 г. правительство США вновь стало закупать серебро, что было законодательно закреплено законом Шермана о закупках серебра (англ. Sherman Silver Purchase Act).

Сторонники доктрины монетаризма считают, что депрессия 1873 г. была вызвана дефицитом золота, подорвавшим золотой стандарт, и что Калифорнийская золотая лихорадка в 1848 г., золотая лихорадка в Витватерсранде в Южной Африке в 1886 г., и золотая лихорадка на Клондайке в 1898—1899 гг. способствовали облегчению последовавших кризисов. Другие аналитики на основе теории циклов Кондратьева утверждают, что в период после Второй промышленной революции повышательная фаза развития привела к значительным изменениям в экономике многих стран, которые вызвали появление переходных издержек, возможно, способствовавшее депрессии.

Течение депрессии

Как и Великая депрессия XX в., Долгая депрессия проявилась в разных странах в разное время и с разной интенсивностью, и в некоторых странах были отмечены отдельные периоды быстрого роста экономики. Тем не менее, в общем 1870—1890 гг. были временем падения уровня цен, а темпы экономического роста оставались существенно ниже, чем в периоды до и после депрессии.

Между 1870 и 1890 г. объём производства железа в пяти ведущих странах-производителях вырос более чем в два раза, с 11 до 23 млн тонн, объём производства стали вырос более чем в 20 раз (с 0,5 млн до 11 млн тонн), а строительство железных дорог было наиболее интенсивным[10]. В то же время на некоторых рынках цены значительно упали — цена зерна в 1894 г. составляла всего треть от цены 1867 г.[11], а цена хлопка упала почти на 50 % всего за пять лет (с 1872 по 1877 г.)[12], что привело к возникновению значительных финансовых затруднений у сельскохозяйственных работников. Резкое снижение цен заставило ряд стран, например, Францию, Германию и США[11], прибегнуть к протекционистским мерам, и вызвало массовую эмиграцию из других стран, таких как Италия, Испания, Австро-Венгрия и Россия[13]. Аналогично, в то время как объём производства железа между 1870 и 1890 гг.[10] вырос вдвое, цена железа упала в 2 раза[11].

Во многих странах темпы экономического роста были значительно ниже, чем как после депрессии, так и до неё:

Темпы роста промышленного производства (1850-е гг. по 1913 г.)[14]
1850s-1873 1873—1890 1890—1913
4.3 2.9 4.1
3.0 1.7 2.0
6.2 4.7 5.3
1.7 1.3 2.5
0.9 3.0
3.1 3.5
ВНП великих держав Европы (в млрд. долларов США, в ценах 1960 г.)[15]
1830 1840 1850 1860 1870 1880 1890
10.5 11.2 12.7 14.4 22.9 23.2 21.1
8.5 10.3 11.8 13.3 16.8 17.3 19.7
8.2 10.4 12.5 16.0 19.6 23.5 29.4
7.2 8.3 10.3 12.7 16.6 19.9 26.4
7.2 8.3 9.1 9.9 11.3 12.2 15.3
5.5 5.9 6.6 7.4 8.2 8.7 9.4

Австро-Венгрия

Первым проявлением мирового кризиса стал биржевой крах на Венской фондовой бирже в мае 1873 г.[8]. В Венгрии Паника 1873 г. привела к завершению чрезмерного строительства железных дорог[16].

Франция

Положение Франции во время кризиса было уникальным: страна ещё до 1873 года находилась в тяжелом положении из-за выплаты Германии репараций в размере 200 млн фунтов стерлингов после поражения во Франко-прусской войне[8]. В период выплаты репараций правительство Франции предумышленно преследовало политику дефляции[8].

В то время как в 1880-х годах в США на время возобновился экономический рост, биржевой крах на Парижской фондовой бирже 1882 года привёл к началу депрессии, которая «длилась дольше и стоила Франции больше, чем любая другая депрессия XIX в.»[17]. В том же 1882 году обанкротился французский банк «Юньо́н женера́ль» (фр. Union Générale), что вызвало обвал котировок французских ценных бумаг и привело к изъятию французами трёх миллионов фунтов стерлингов из Банка Англии[18].

Финансовый кризис во Франции был отягощен эпидемиями, затронувшими виноделие и шёлковую промышленность[17]. Накопление капитала и зарубежные инвестиции были на самом низком уровне за последнюю половину XIX века[19]. Хотя новые инвестиционные банки бурно развивались после окончания франко-прусской войны, кризис остановил развитие банковской отрасли, которая восстановилась только в начале XX века[17]. Дополнительный удар финансовому сектору нанесли неудачные инвестиции за рубежом, главным образом в железные дороги[16]. Размер чистого национального продукта Франции уменьшался на протяжении 10 лет с 1882 по 1892 год[20].

Италия

После 1887 г. между Францией и Италией началась десятилетняя таможенная война, осложнившая франко-итальянские отношения, которые во время объединения Италии процветали. Поскольку Франция была самым крупным заграничным инвестором, особенно тяжело на экономику Италии повлияла ликвидация французских активов[20].

Россия

В России, как и в США, Долгая депрессия проявилась как три отдельных рецессии (1874—1877 гг., 1881—1886 гг. и 1891—1892 гг.), которые в большей степени затронули производство, и в промежуток между которыми экономика восстанавливалась[21].

Великобритания

Хотя в Великобритании начиная с 1820-х гг. финансовые кризисы случались каждое десятилетие, Долгая депрессия не оказала значительного негативного воздействия на экономику страны, несмотря на то, что Банк Англии в 1870-х гг. сохранял высокую процентную ставку — до 9 процентов[8]. В 1879 г. из-за реформы земельного закона Ирландии в 1870 г. (англ. Irish Land Act 1870), голода 1879 г. (англ. Irish famine of 1879), падения цен на сельскохозяйственную продукцию и высокой арендной платы тысячи ирландских фермеров-арендаторов начали борьбу за землю (англ. Land War) Земельную войну, в результате которой была проведена реформа Ирландских земельных законов (англ. Irish Land Acts).

США

Оценка уменьшения объёмов производства в отдельных отраслях промышленности США (1872—1876 гг.)[22].
Отрасль промышленности Уменьшение объёма производства, %
Товары длительного пользования 30 %
Чёрная металлургия 45 %
Строительство 30 %
В общем 10 %

В США началом Долгой депрессии стала Паника 1873 г. По данным Национального бюро экономических исследований, последовавший за паникой спад экономической активности длился с октября 1873 г. по март 1879 г. Это самый долгий период рецессии, зафиксированный Бюро — 65 месяцев; длительность спада экономической активности во время Великой депрессии составила 43 месяца[5][23]. Данные, приведенные Милтоном Фридманом (Milton Friedman) и Анной Шварц (Anna Schwartz), показывают, что чистый национальный продукт (ЧНП) рос с 1869 по 1879 г. на 3 % ежегодно, и что в этот период реальный национальный продукт рост на 6,8 % в год[24]. Тем не менее, из-за того что между 1869 и 1879 г. население США выросло более чем на 17,5 %[25] , рост ЧНП на душу населения был меньше. Экономическая ситуация в США останется нестабильной: с 1879 г. по январь 1901 г. рецессия наблюдалась в 114 из 253 месяцев[26].

Резкое изменение цен оказало крайне неблагоприятное воздействие на размер номинальной заработной платы: в 1870-е гг. номинальная заработная плата в США уменьшилась на четверть[9], а в некоторых штатах, например, в Пенсильвании, номинальная заработная плата упала в два раза[27]. Хотя реальная заработная плата в период после окончания Гражданской войны в США росла устойчивыми темпами (почти на четверть между 1865 и 1873 г.), она оставалась на прежнем уровне до 1880-х гг.; стабильный рост реальной заработной платы возобновился в конце 1880-х[28]. Резкое падение цен на хлопок нанесло тяжелый удар разоренной Гражданской войной экономике Юга США[12]. Однако несмотря на значительное падение цен на сельскохозяйственную продукцию, производство в данной отрасли продолжало расти[22].

Тысячи американских компаний потерпели банкротство, сумма невыполненных обязательств составила более чем миллиард долларов[27]. В Нью-Йорке зимой 1873—1874 г. безработным был один из четырех рабочих[27], а во всей стране количество безработных составило около миллиона человек[27].

Обрабатывающая промышленность, строительная и железнодорожная отрасли потерпели наиболее значительное сокращение производства[22]. Железнодорожная отрасль до наступления кризиса была одним из ключевых секторов, обеспечивающих рост экономики США — за 1867—1873 гг. протяжённость железных линий выросла на 50 %[22], а сумма капитальных инвестиций в эту отрасль составляла 20 % от суммарных инвестиций в США. В 1873 г. развитие отрасли резко остановилось: между 1873 и 1878 г. увеличение протяжённости железнодорожных линий было минимальным[22].

Сберегательный банк «Фри́дмэнз сэ́йвингс бэнк» (Freedman’s Savings Bank), созданный в 1865 г. для улучшения экономического благосостояния невольников, получивших свободу после Гражданской войны (англ. freedman), является типичным примером компании, ставшей жертвой финансового кризиса[29]. В начале 1870-хх гг. руководство банка решило участвовать в рыночных спекуляциях и инвестировало средства в недвижимость и необеспеченные займы железнодорожных компаний. Банкротство банка в 1874 г. нанесло серьёзный удар по финансовому положению афроамериканских инвесторов[29].

Рецессия также нанесла тяжелый удар политической репутации президента США Улисса Гранта (Ulysses S. Grant). Вот что историк Алан Невинс (Allan Nevins) пишет о конце срока его пребывания на посту президента[30]:

«Многие правительства завершали свою работу в атмосфере поражения и уныния,… но ни одно не было настолько бездейственным и не страдало такой полной утратой доверия во всех сферах внутренних дел, как правительство Гранта. У президента не было ни политического курса, ни народной поддержки. При вынужденном изменении состава правительства он стал мишенью яростных нападок реформаторов и экспертов: половина состава была абсолютно не пригодной для должностей, некоторые в прошлом утратили общественное доверие, а репутация одного из членов правительства была подорвана. Настроение среди служащих министерств было в большей степени подавленным. В предвыборной агитации партии негласно подразумевалось, что при победе в выборах состав кабинета будет полной противоположностью существующего. В год столетия независимости США, в год глубочайшей экономической депрессии, Америка потеряла своего лидера»[30].

Экономика начала восстанавливаться в 1878 г. Протяжённость проложенных железнодорожных путей выросла с 4 289 км в 1878 г. до 18 619 км в 1882 г.[22]. В строительной отрасли оживление началось в 1879 г.: стоимость разрешений на строительство выросла в 2,5 раза между 1878 и 1883 г.; в то же время безработица упала до уровня 2,5 %, несмотря на высокую иммиграцию[18].

Тем не менее, экономический подъем длился недолго. Размер прибыли предприятий резко упал между 1882 и 1884 г.[18], в железнодорожной отрасли период оживления также сменился падением показателей: если в 1882 г. было проложено 18 619 км путей, то в 1885 — всего 4 612 км, а цена стальных рельсов обрушилась с 71 доллара за тонну в 1880 до 20 долларов за тонну в 1884 г.[18]. Так же была затронута обрабатывающая промышленность — производство товаров длительного потребления вновь упало на четверть[18]. Спад перерос в финансовый кризис, когда в 1883—1884 гг. иностранные инвесторы, опасаясь того, что правительство США откажется от золотого стандарта[18], избавились от американских ценных бумаг общей стоимостью в десятки миллионов долларов, после чего в 1884 г. многие нью-йоркские банки потерпели банкротство. Финансовая паника привела к краху одиннадцати банков в Нью-Йорке, сотням банкротств банков штатов и невыполнению денежных обязательств на сумму в не менее 32 млн долларов США[18]. Безработица, находившаяся на уровне 2,5 % в период между рецессиями, резко увеличилась до 7,5 % в 1884—1885 гг., а в Северо-Восточных штатах — до 13 %. В то же время в ответ на ухудшение положения на рынке труда значительно уменьшился приток иммигрантов[18].

Вторая волна рецессии привела к дальнейшему падению цен на сельскохозяйственную продукцию: в 1885 г. в Канзасе фермеры использовали свой урожай кукурузы в качестве топлива, так как её цена упала ниже цен на уголь и древесину[18]. Новая стадия восстановления экономики наступила в 1885 г.[18].

Реакции на кризис

Протекционизм

Период, предшествовавший Долгой депрессии, отличался растущим экономическим интернационализмом, которому способствовали инициативы, подобные Латинскому монетному союзу[31]. Многие из этих инициатив были свернуты или приостановлены в условиях неопределенного экономического положения. Многие страны отреагировали введением тарифов на чрезвычайное падение цен на сельскохозяйственную продукцию[11]. Так, во Франции президент Адольф Тьер (Adolphe Thiers) отказался от политики свободной торговли периода Второй империи, и ввел в новообразованной Третьей республике режим протекционизма, кульминацией которого стало введение высоких тарифов Мелина в 1892 г.[32]. В Германии Бисмарка представителям юнкеров, дворян-землевладельцев, затронутых импортом дешевого зерна, удалось добиться введения протекционистких тарифов в 1879 г., несмотря на протесты Национал-либеральной партии[32]. В 1887 г. между Италией и Францией началась ожесточенная таможенная война[33]. В США протекционистская платформа позволила Бенджамину Гаррисону (Benjamin Harrison) выиграть президентские выборы в США 1888 г.[34].

Поскольку большинство крупных стран-участников мировой торговли применяли политику протекционизма, в период 1870—1890 гг., размер общемирового торгового флота изменился лишь незначительно. В последующий период экономического роста, продолжавшийся до начала Первой мировой войны, грузоподъёмность торговых судов выросла почти в два раза[35]. Из экономически развитых стран только Великобритания и Нидерланды продолжали придерживаться политики низких тарифов[33].

Изменение кредитно-денежной политики

В 1874 г., через год после паники 1873 г., для предотвращения падения цен конгресс США принял закон об инфляции 1874 г. (англ. Inflation Bill of 1874), который должен был стимулировать экономику за счет увеличения суммы денег в обращении путём эмиссии новых банкнот[36]. Под давлением со стороны представителей деловых кругов президент Грант (Ulysses S. Grant) наложил вето на законопроект[36]. В 1878 г. конгресс США преодолел вето президента Гейза (Rutherford B. Hayes) и принял закон Шермана о закупках серебра (англ. Sherman Silver Purchase Act), который позволил добиться обесценивания денег[22].

Рабочие беспорядки

В 1877 г. в США состоялась первая национальная забастовка — Великая железнодорожная забастовка 1877 г.[22].

Новый империализм

Долгая депрессия способствовала возрождению колониализма, что привело к началу периода нового империализма, во время которого западные страны искали новые рынки сбыта. Символом этого времени стала т. н. гонка за Африку[37]. Как указано в книге Ханны Арендт (Hannah Arendt), «Истоки тоталитаризма» (1951 г.), за «неограниченной экспансией капитала» последовала «неограниченная экспансия влияния»[38].

В США с 1878—1879 гг. улучшение рыночной конъюнктуры проявлялось в области железнодорожного строительства: западные железные дороги расширялись, перестраивались и повторно финансировались, одновременно шла раздача ресурсов, ранее находившихся на территории индейских резерваций, таких как вода, древесина, рыба и минеральные ресурсы. Разумеется, это вызвало промышленный и экономический рост, а также процветание баронов-разбойников, что привело к началу т. н. «позолоченного века» (1880—1890 гг.). Немногочисленные богачи наслаждались этим периодом до повторного крупного краха рынка в 1893 г.

Восстановление экономики

Бюро экономического анализа США указывает март 1879 г. как конец Долгой депрессии. В 1879 г. правительство США вернулось к золотому стандарту, от которого отказались в период Гражданской войны. Экономист Рендигс Фелс (Rendigs Fels) утверждает, что благодаря введению золотого стандарта стало возможным остановить дефляцию, а особенно хороший урожай 1879 г. способствовал восстановлению экономики[39]. В настоящее время большинство экономистов не поддерживает теории, согласно которой рецессия длилась с 1873 по 1896 или даже 1897 г., некоторые даже утверждают, что экономический спад остановился уже в 1875 г.[40]. На самом деле с 1869 по 1879 г. экономика США росла: реальный чистый национальный продукт (ЧНП) увеличился на 6,8 %, а реальный ЧНП на душу населения — на 4,5 %[41]. Реальная заработная плата с 1869 по 1879 г. оставалась на том же уровне, в то время как номинальная заработная плата выросла на 23 %, а цены упали на 4,2 %[42].

Реальный рост и прибыль во время депрессии

Мюррей Ротбард (Murray Rothbard) о Долгой депрессии:

«Консервативные историки экономики уже давно выражают сомнения в действительности „великой депрессии“, которая якобы поразила США после паники 1873 г. и длилась небывалые шесть лет вплоть до 1879 г. Предполагается, что в большей степени эта стагнация была результатом сокращения денежной массы, что привело в возобновлению размена бумажных денег на металл в 1879 г. Но при какой же „депрессии“ возможен такой необычайный рост промышленности, строительства железных дорог, производства, чистого национального продукта, или реального дохода на душу населения? Как признают Фридман и Шварц, за десятилетие 1869—1879 гг. величина национального продукта в денежном выражении росла на 3 % в год, а реального национального продукта — на исключительные 6,8 % ежегодно, при этом величина реального продукта на душу населения росла на выдающиеся 4,5 % в год. Также не наблюдалось и приписываемого этому периоду „сокращения денежной массы“ — объём денежной массы в обращении увеличивался на 2,7 % в ежегодно. С 1873 по 1878 г. общий объём денег в банковском обороте увеличился с 1 964 млрд до 2 221 млрд долларов США, после чего наступил еще один период значительного роста денежной массы. В 1873—1878 гг. объём денег в банковском обороте вырос на 13,1 %, или на 2,6 % в год, что является небольшим, но вполне определенным ростом, и ни в коем случае не сокращением. Таким образом, очевидно, что „великая депрессия“ 1870-х гг. является мифом, основанным на неправильной интерпретации резкого падения общего уровня цен в тот период. И в самом деле, цены падали с конца Гражданской войны по 1879 г. По оценкам Фридмана и Шварц, общий уровень цен падал на 3,8 % в год с 1869 по 1879 г. К сожалению, большинство историков и экономистов были приучены считать, что постоянное резкое падение цен должно привести к депрессии — именно поэтому очевидное процветание и рост экономики в этот период вызывают у них изумление. Они не учитывают того, что при естественном развитии событий в условиях капитализма свободный рынок, если только агенты правительства и банковской системы не увеличат объём денежной массы в кратчайшие сроки, отреагирует настолько значительным увеличением производства и экономическим ростом, что дополнительная денежная масса будет поглощена, а цены упадут. Результатом станет не экономическая стагнация или депрессия, а процветание (поскольку затраты также падают), экономический рост и улучшение качества жизни всех потребителей»[43].

Интерпретации причин депрессии

Ирвинг Фишер (Irving Fisher) считал, что Панику 1873 г. и интенсивность последующего снижения деловой активности можно объяснить теорией долговой дефляции (англ. debt deflation). Фишер считал, что финансовая паника повлечет за собой попытки предприятий снизить долги и увеличить капитальные резервы за счет быстрой продажи активов. Массовые продажи приведут к резкому падению цен на активы и к дефляции, что заставит финансовые учреждения продавать дополнительные активы, и в свою очередь усилит дефляцию и вызовет деформацию отношения капитала к активам. По мнению Фишера, кризис был бы менее тяжелым, если бы в правительстве или в частном секторе были предприняты попытки возобновить инфляцию[44]. В 1890 г. Дэвид Эймс Уэллс (David Ames Wells) описал технологический прогресс в период 1870—1890 гг., в том числе во время Долгой депрессии, а также изменения мировой экономики в начале Второй промышленной революции, в частности, увеличение объёма перевозок пароходами в три раза, распространение железных дорог, а также последствия внедрения международной телеграфной сети и открытия Суэцкого канала[45] . Уэллс приводит многочисленные примеры увеличения производительности в различных отраслях промышленности и рассматривает проблемы наличия неиспользуемых производственных мощностей и насыщения рынка.

В вводном предложении Уэллс замечает: «Экономические изменения, которые мы наблюдали в последнюю четверть века, или в период жизни настоящего поколения, были, вне всяких сомнений, самыми значительными и разнообразными, чем в любой другой период времени за всю историю человечества».

Среди других изменений, отмеченных Уэллсом, уменьшение значения складского размещения и инвентаризации, устранение посредников, появление экономии от масштаба, уменьшение спроса на работу ремесленников и вытеснение сельскохозяйственных рабочих. О периоде 1870—1890-х гг. Уэллс замечает: «Некоторые из этих перемен были разрушительными для отдельных отраслей, и все произошедшие перемены неминуемо вызвали, а некоторые еще долгое время будут продолжать вызывать, большие потрясения в отраслях, использующих устаревшие методы, а также приводить к потере капиталов и смене профессий. И все же во всем мире продолжают задумываться о том, почему торговля и промышленность в последние годы повсеместно находились в тяжелейшем положении и упадке. Это остается непонятным несмотря на то, что комиссии многих великих государств исследуют данный вопрос».

Уэллс отмечает, что во многих странах комиссии смогли выделить ряд причин «депрессии цен» (дефляции), среди которых дефицит золота и серебра. Кроме того, Уэллс доказал, что объём денежной массы в обращении в период дефляции вырос, а стоимость товаров упала только в тех отраслях, которые пользовались более современными методами производства и перевозки. Стоимость товаров, произведенных ремесленниками, не уменьшилась, как и стоимость многих услуг, а стоимость рабочей силы выросла. Кроме того, в странах, в которых не было современных методов производства, перевозки и средств коммуникации, не было и дефляции.

См. также

Напишите отзыв о статье "Долгая депрессия"

Примечания

  1. Rosenberg, Hans (1943). «[www.jstor.org/stable/2590515 Political and Social Consequences of the Great Depression of 1873-1896 in Central Europe]». The Economic History Review (Blackwell Publishing) (1/2): 58–73.
  2. Musson, A.E. (1959). «[www.jstor.org/stable/2114975 The Great Depression in Britain, 1873-1896: A Reappraisal]». The Journal of Economic History (Cambridge University Press) 19 (2): 199–228.
  3. Great Depression of 1873–1896 // Business cycles and depressions: an encyclopedia. — New York: Garland Publishing, 1997. — P. 148–49. — ISBN 0824009444.
  4. [butnowyouknow.wordpress.com/those-who-fail-to-learn-from-history/history-of-economic-downturns-in-the-us/ The History of Economic Downturns in the US " But Now You Know]
  5. 1 2 [www.nber.org/cycles/cyclesmain.html Business Cycle Expansions and Contractions]. National Bureau of Economic Research. Проверено 4 января 2009. [www.webcitation.org/6AECbgrdV Архивировано из первоисточника 27 августа 2012].
  6. Fels, Rendigs (1949). «The Long-Wave Depression, 1873-97». The Review of Economics and Statistics (The MIT Press) 31 (1): 69–73. DOI:10.2307/1927196.
  7. Rothbard (2002), 164
  8. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 David Glasner, Thomas F. Cooley Crisis of 1873, Business Cycles and Depressions: An Encyclopedia // Taylor & Francis. — 1997. — № 0824009444.
  9. 1 2 Ron Chernow. Titan. — New York: Vintage Books, 1998. — P. 160. — ISBN 1-4000-7730-3.
  10. 1 2 Eric Hobsbawm. The Age of Empire (1875–1914). — New York: Vintage Books, 1989. — P. 35. — ISBN 0-679-72175-4.
  11. 1 2 3 4 Eric Hobsbawm. The Age of Empire (1875-1914). — New York: Vintage Books, 1989. — P. 36. — ISBN 0-679-72175-4.
  12. 1 2 Eric Foner. Reconstruction: America's unfinished revolution, 1863–1877. — HarperCollins, 2002. — P. 535. — ISBN 0060937165.
  13. Eric Hobsbawm. The Age of Empire (1875–1914). — New York: Vintage Books, 1989. — P. 37. — ISBN 0-679-72175-4.
  14. Andrew Tylecote. The long wave in the world economy. — Routledge, 1993. — P. 12. — ISBN 0415036909.
  15. Paul Kennedy. The Rise and Fall of the Great Powers. — Fontana Press, 1989. — P. 219.
  16. 1 2 France and the Economic development of Europe (1800-1914). — Routledge, 2000. — P. 320. — ISBN 0415190118.
  17. 1 2 3 France and the Economic development of Europe (1800-1914). — Routledge, 2000. — P. 70–71. — ISBN 0415190118.
  18. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 David Glasner, Thomas F. Cooley Depression of 1882-1885, Business Cycles and Depressions: An Encyclopedia // Taylor & Francis. — 1997. — № 0824009444.
  19. France and the Economic development of Europe (1800-1914). — Routledge, 2000. — P. 198–199. — ISBN 0415190118.
  20. 1 2 France and the Economic development of Europe (1800-1914). — Routledge, 2000. — P. 457. — ISBN 0415190118.
  21. David Glasner, Thomas F. Cooley Business cycles in Russia (1700-1914), Business Cycles and Depressions: An Encyclopedia // Taylor & Francis. — 1997. — № 0824009444.
  22. 1 2 3 4 5 6 7 8 David Glasner, Thomas F. Cooley Depression of 1873-1879, Business Cycles and Depressions: An Encyclopedia // Taylor & Francis. — 1997. — № 0824009444.
  23. Fels, Rendigs (1949). «The Long-Wave Depression, 1873-79». The Review of Economics and Statistics 31 (1): 69–73. DOI:10.2307/1927196.
  24. Milton Friedman, Anna Jacobson Schwartz. A monetary history of the United States, 1867—1960. Princeton University Press, 1971. p. 37
  25. [www2.census.gov/prod2/statcomp/documents/HistoricalStatisticsoftheUnitedStates1789-1945.pdf United States Census] (англ.). Проверено 19 июля 2010.Если данные переписи верны, то 17,83 %
  26. [www.nber.org/cycles.html Business Cycle Expansions and Contractions]. National Bureau of Economic Research (3 апреля 2009). [www.webcitation.org/6AECd1WVo Архивировано из первоисточника 27 августа 2012].
  27. 1 2 3 4 Philip Mark Katz. Appomattox to Montmartre: Americans and the Paris Commune. — Harvard University Press, 1998. — P. 167. — ISBN 0674323483.
  28. The Cambridge Economic History of the United States. — Cambridge University Press, 2000. — P. 223. — ISBN 0521553075.
  29. 1 2 Eric Foner. Reconstruction: America's unfinished revolution, 1863-1877. — HarperCollins, 2002. — P. 531–532. — ISBN 0060937165.
  30. 1 2 Nevins, Allan, Hamilton Fish: The Inner History of the Grant Administration (1936) [www.questia.com/PM.qst?a=o&d=94934148 Интернет-версия] 2:811
  31. France and the Economic development of Europe (1800-1914). — Routledge, 2000. — P. 38–39. — ISBN 0415190118.
  32. 1 2 France and the Economic development of Europe (1800-1914). — Routledge, 2000. — P. 39. — ISBN 0415190118.
  33. 1 2 France and the Economic development of Europe (1800-1914). — Routledge, 2000. — P. 40. — ISBN 0415190118.
  34. The Reader's companion to American history. — Houghton Mifflin Harcourt, 1991. — ISBN 0395513723.
  35. Eric Hobsbawm. The Age of Empire (1875-1914). — New York: Vintage Books, 1989. — P. 50. — ISBN 0-679-72175-4.
  36. 1 2 Eric Foner. Reconstruction: America's unfinished revolution, 1863-1877. — HarperCollins, 2002. — P. 522. — ISBN 0060937165.
  37. Eric Hobsbawm. The Age of Empire (1875-1914). — New York: Vintage Books, 1989. — P. 45. — ISBN 0-679-72175-4.
  38. Hannah Arendt. The Origins of Totalitarianism. — Houghton Mifflin Harcourt, 1973. — P. 137. — ISBN 0156701537.
  39. Fels, Rendigs (1951). «[www.jstor.org/stable/1802106 American Business Cycles, 1865–79]». The American Economic Review (American Economic Association) 41 (3): 325–349.
  40. Davis, Joseph (2006). «An Improved Annual Chronology of U.S.; Business Cycles since the 1790s». The Journal of Economic History 66 (1): 103–21.
  41. Rothbard (2002), 154
  42. Rothbard (2002), 161
  43. Rothbard Murray. [mises.org/books/historyofmoney.pdf History of Money and Banking in the United States]. — Ludwig Von Mises Inst, 2002. — ISBN 0945466331.
  44. David Glasner, Thomas F. Cooley Debt-deflation theory, Business Cycles and Depressions: An Encyclopedia // Taylor & Francis. — 1997. — № 0824009444.
  45. Wells David A. [books.google.com/?id=2V3qF4MWh_wC&printsec=frontcover&dq=RECENT+ECONOMIC+CHANGES+AND+THEIR+EFFECT+ON+DISTRIBUTION+OF+WEALTH+AND+WELL+BEING+OF+SOCIETY+WELLS#v=onepage&q&f=false Recent Economic Changes and Their Effect on Production and Distribution of Wealth and Well-Being of Society]. — New York: D. Appleton and Co., 1890. — ISBN 0543724743.

Отрывок, характеризующий Долгая депрессия

– Ну, что? как ты чувствуешь себя? – спросил Ростов.
– Скверно! но не в том дело. Друг мой, – сказал Долохов прерывающимся голосом, – где мы? Мы в Москве, я знаю. Я ничего, но я убил ее, убил… Она не перенесет этого. Она не перенесет…
– Кто? – спросил Ростов.
– Мать моя. Моя мать, мой ангел, мой обожаемый ангел, мать, – и Долохов заплакал, сжимая руку Ростова. Когда он несколько успокоился, он объяснил Ростову, что живет с матерью, что ежели мать увидит его умирающим, она не перенесет этого. Он умолял Ростова ехать к ней и приготовить ее.
Ростов поехал вперед исполнять поручение, и к великому удивлению своему узнал, что Долохов, этот буян, бретёр Долохов жил в Москве с старушкой матерью и горбатой сестрой, и был самый нежный сын и брат.


Пьер в последнее время редко виделся с женою с глазу на глаз. И в Петербурге, и в Москве дом их постоянно бывал полон гостями. В следующую ночь после дуэли, он, как и часто делал, не пошел в спальню, а остался в своем огромном, отцовском кабинете, в том самом, в котором умер граф Безухий.
Он прилег на диван и хотел заснуть, для того чтобы забыть всё, что было с ним, но он не мог этого сделать. Такая буря чувств, мыслей, воспоминаний вдруг поднялась в его душе, что он не только не мог спать, но не мог сидеть на месте и должен был вскочить с дивана и быстрыми шагами ходить по комнате. То ему представлялась она в первое время после женитьбы, с открытыми плечами и усталым, страстным взглядом, и тотчас же рядом с нею представлялось красивое, наглое и твердо насмешливое лицо Долохова, каким оно было на обеде, и то же лицо Долохова, бледное, дрожащее и страдающее, каким оно было, когда он повернулся и упал на снег.
«Что ж было? – спрашивал он сам себя. – Я убил любовника , да, убил любовника своей жены. Да, это было. Отчего? Как я дошел до этого? – Оттого, что ты женился на ней, – отвечал внутренний голос.
«Но в чем же я виноват? – спрашивал он. – В том, что ты женился не любя ее, в том, что ты обманул и себя и ее, – и ему живо представилась та минута после ужина у князя Василья, когда он сказал эти невыходившие из него слова: „Je vous aime“. [Я вас люблю.] Всё от этого! Я и тогда чувствовал, думал он, я чувствовал тогда, что это было не то, что я не имел на это права. Так и вышло». Он вспомнил медовый месяц, и покраснел при этом воспоминании. Особенно живо, оскорбительно и постыдно было для него воспоминание о том, как однажды, вскоре после своей женитьбы, он в 12 м часу дня, в шелковом халате пришел из спальни в кабинет, и в кабинете застал главного управляющего, который почтительно поклонился, поглядел на лицо Пьера, на его халат и слегка улыбнулся, как бы выражая этой улыбкой почтительное сочувствие счастию своего принципала.
«А сколько раз я гордился ею, гордился ее величавой красотой, ее светским тактом, думал он; гордился тем своим домом, в котором она принимала весь Петербург, гордился ее неприступностью и красотой. Так вот чем я гордился?! Я тогда думал, что не понимаю ее. Как часто, вдумываясь в ее характер, я говорил себе, что я виноват, что не понимаю ее, не понимаю этого всегдашнего спокойствия, удовлетворенности и отсутствия всяких пристрастий и желаний, а вся разгадка была в том страшном слове, что она развратная женщина: сказал себе это страшное слово, и всё стало ясно!
«Анатоль ездил к ней занимать у нее денег и целовал ее в голые плечи. Она не давала ему денег, но позволяла целовать себя. Отец, шутя, возбуждал ее ревность; она с спокойной улыбкой говорила, что она не так глупа, чтобы быть ревнивой: пусть делает, что хочет, говорила она про меня. Я спросил у нее однажды, не чувствует ли она признаков беременности. Она засмеялась презрительно и сказала, что она не дура, чтобы желать иметь детей, и что от меня детей у нее не будет».
Потом он вспомнил грубость, ясность ее мыслей и вульгарность выражений, свойственных ей, несмотря на ее воспитание в высшем аристократическом кругу. «Я не какая нибудь дура… поди сам попробуй… allez vous promener», [убирайся,] говорила она. Часто, глядя на ее успех в глазах старых и молодых мужчин и женщин, Пьер не мог понять, отчего он не любил ее. Да я никогда не любил ее, говорил себе Пьер; я знал, что она развратная женщина, повторял он сам себе, но не смел признаться в этом.
И теперь Долохов, вот он сидит на снегу и насильно улыбается, и умирает, может быть, притворным каким то молодечеством отвечая на мое раскаянье!»
Пьер был один из тех людей, которые, несмотря на свою внешнюю, так называемую слабость характера, не ищут поверенного для своего горя. Он переработывал один в себе свое горе.
«Она во всем, во всем она одна виновата, – говорил он сам себе; – но что ж из этого? Зачем я себя связал с нею, зачем я ей сказал этот: „Je vous aime“, [Я вас люблю?] который был ложь и еще хуже чем ложь, говорил он сам себе. Я виноват и должен нести… Что? Позор имени, несчастие жизни? Э, всё вздор, – подумал он, – и позор имени, и честь, всё условно, всё независимо от меня.
«Людовика XVI казнили за то, что они говорили, что он был бесчестен и преступник (пришло Пьеру в голову), и они были правы с своей точки зрения, так же как правы и те, которые за него умирали мученической смертью и причисляли его к лику святых. Потом Робеспьера казнили за то, что он был деспот. Кто прав, кто виноват? Никто. А жив и живи: завтра умрешь, как мог я умереть час тому назад. И стоит ли того мучиться, когда жить остается одну секунду в сравнении с вечностью? – Но в ту минуту, как он считал себя успокоенным такого рода рассуждениями, ему вдруг представлялась она и в те минуты, когда он сильнее всего выказывал ей свою неискреннюю любовь, и он чувствовал прилив крови к сердцу, и должен был опять вставать, двигаться, и ломать, и рвать попадающиеся ему под руки вещи. «Зачем я сказал ей: „Je vous aime?“ все повторял он сам себе. И повторив 10 й раз этот вопрос, ему пришло в голову Мольерово: mais que diable allait il faire dans cette galere? [но за каким чортом понесло его на эту галеру?] и он засмеялся сам над собою.
Ночью он позвал камердинера и велел укладываться, чтоб ехать в Петербург. Он не мог оставаться с ней под одной кровлей. Он не мог представить себе, как бы он стал теперь говорить с ней. Он решил, что завтра он уедет и оставит ей письмо, в котором объявит ей свое намерение навсегда разлучиться с нею.
Утром, когда камердинер, внося кофе, вошел в кабинет, Пьер лежал на отоманке и с раскрытой книгой в руке спал.
Он очнулся и долго испуганно оглядывался не в силах понять, где он находится.
– Графиня приказала спросить, дома ли ваше сиятельство? – спросил камердинер.
Но не успел еще Пьер решиться на ответ, который он сделает, как сама графиня в белом, атласном халате, шитом серебром, и в простых волосах (две огромные косы en diademe [в виде диадемы] огибали два раза ее прелестную голову) вошла в комнату спокойно и величественно; только на мраморном несколько выпуклом лбе ее была морщинка гнева. Она с своим всёвыдерживающим спокойствием не стала говорить при камердинере. Она знала о дуэли и пришла говорить о ней. Она дождалась, пока камердинер уставил кофей и вышел. Пьер робко чрез очки посмотрел на нее, и, как заяц, окруженный собаками, прижимая уши, продолжает лежать в виду своих врагов, так и он попробовал продолжать читать: но чувствовал, что это бессмысленно и невозможно и опять робко взглянул на нее. Она не села, и с презрительной улыбкой смотрела на него, ожидая пока выйдет камердинер.
– Это еще что? Что вы наделали, я вас спрашиваю, – сказала она строго.
– Я? что я? – сказал Пьер.
– Вот храбрец отыскался! Ну, отвечайте, что это за дуэль? Что вы хотели этим доказать! Что? Я вас спрашиваю. – Пьер тяжело повернулся на диване, открыл рот, но не мог ответить.
– Коли вы не отвечаете, то я вам скажу… – продолжала Элен. – Вы верите всему, что вам скажут, вам сказали… – Элен засмеялась, – что Долохов мой любовник, – сказала она по французски, с своей грубой точностью речи, выговаривая слово «любовник», как и всякое другое слово, – и вы поверили! Но что же вы этим доказали? Что вы доказали этой дуэлью! То, что вы дурак, que vous etes un sot, [что вы дурак,] так это все знали! К чему это поведет? К тому, чтобы я сделалась посмешищем всей Москвы; к тому, чтобы всякий сказал, что вы в пьяном виде, не помня себя, вызвали на дуэль человека, которого вы без основания ревнуете, – Элен всё более и более возвышала голос и одушевлялась, – который лучше вас во всех отношениях…
– Гм… гм… – мычал Пьер, морщась, не глядя на нее и не шевелясь ни одним членом.
– И почему вы могли поверить, что он мой любовник?… Почему? Потому что я люблю его общество? Ежели бы вы были умнее и приятнее, то я бы предпочитала ваше.
– Не говорите со мной… умоляю, – хрипло прошептал Пьер.
– Отчего мне не говорить! Я могу говорить и смело скажу, что редкая та жена, которая с таким мужем, как вы, не взяла бы себе любовников (des аmants), а я этого не сделала, – сказала она. Пьер хотел что то сказать, взглянул на нее странными глазами, которых выражения она не поняла, и опять лег. Он физически страдал в эту минуту: грудь его стесняло, и он не мог дышать. Он знал, что ему надо что то сделать, чтобы прекратить это страдание, но то, что он хотел сделать, было слишком страшно.
– Нам лучше расстаться, – проговорил он прерывисто.
– Расстаться, извольте, только ежели вы дадите мне состояние, – сказала Элен… Расстаться, вот чем испугали!
Пьер вскочил с дивана и шатаясь бросился к ней.
– Я тебя убью! – закричал он, и схватив со стола мраморную доску, с неизвестной еще ему силой, сделал шаг к ней и замахнулся на нее.
Лицо Элен сделалось страшно: она взвизгнула и отскочила от него. Порода отца сказалась в нем. Пьер почувствовал увлечение и прелесть бешенства. Он бросил доску, разбил ее и, с раскрытыми руками подступая к Элен, закричал: «Вон!!» таким страшным голосом, что во всем доме с ужасом услыхали этот крик. Бог знает, что бы сделал Пьер в эту минуту, ежели бы
Элен не выбежала из комнаты.

Через неделю Пьер выдал жене доверенность на управление всеми великорусскими имениями, что составляло большую половину его состояния, и один уехал в Петербург.


Прошло два месяца после получения известий в Лысых Горах об Аустерлицком сражении и о погибели князя Андрея, и несмотря на все письма через посольство и на все розыски, тело его не было найдено, и его не было в числе пленных. Хуже всего для его родных было то, что оставалась всё таки надежда на то, что он был поднят жителями на поле сражения, и может быть лежал выздоравливающий или умирающий где нибудь один, среди чужих, и не в силах дать о себе вести. В газетах, из которых впервые узнал старый князь об Аустерлицком поражении, было написано, как и всегда, весьма кратко и неопределенно, о том, что русские после блестящих баталий должны были отретироваться и ретираду произвели в совершенном порядке. Старый князь понял из этого официального известия, что наши были разбиты. Через неделю после газеты, принесшей известие об Аустерлицкой битве, пришло письмо Кутузова, который извещал князя об участи, постигшей его сына.
«Ваш сын, в моих глазах, писал Кутузов, с знаменем в руках, впереди полка, пал героем, достойным своего отца и своего отечества. К общему сожалению моему и всей армии, до сих пор неизвестно – жив ли он, или нет. Себя и вас надеждой льщу, что сын ваш жив, ибо в противном случае в числе найденных на поле сражения офицеров, о коих список мне подан через парламентеров, и он бы поименован был».
Получив это известие поздно вечером, когда он был один в. своем кабинете, старый князь, как и обыкновенно, на другой день пошел на свою утреннюю прогулку; но был молчалив с приказчиком, садовником и архитектором и, хотя и был гневен на вид, ничего никому не сказал.
Когда, в обычное время, княжна Марья вошла к нему, он стоял за станком и точил, но, как обыкновенно, не оглянулся на нее.
– А! Княжна Марья! – вдруг сказал он неестественно и бросил стамеску. (Колесо еще вертелось от размаха. Княжна Марья долго помнила этот замирающий скрип колеса, который слился для нее с тем,что последовало.)
Княжна Марья подвинулась к нему, увидала его лицо, и что то вдруг опустилось в ней. Глаза ее перестали видеть ясно. Она по лицу отца, не грустному, не убитому, но злому и неестественно над собой работающему лицу, увидала, что вот, вот над ней повисло и задавит ее страшное несчастие, худшее в жизни, несчастие, еще не испытанное ею, несчастие непоправимое, непостижимое, смерть того, кого любишь.
– Mon pere! Andre? [Отец! Андрей?] – Сказала неграциозная, неловкая княжна с такой невыразимой прелестью печали и самозабвения, что отец не выдержал ее взгляда, и всхлипнув отвернулся.
– Получил известие. В числе пленных нет, в числе убитых нет. Кутузов пишет, – крикнул он пронзительно, как будто желая прогнать княжну этим криком, – убит!
Княжна не упала, с ней не сделалось дурноты. Она была уже бледна, но когда она услыхала эти слова, лицо ее изменилось, и что то просияло в ее лучистых, прекрасных глазах. Как будто радость, высшая радость, независимая от печалей и радостей этого мира, разлилась сверх той сильной печали, которая была в ней. Она забыла весь страх к отцу, подошла к нему, взяла его за руку, потянула к себе и обняла за сухую, жилистую шею.
– Mon pere, – сказала она. – Не отвертывайтесь от меня, будемте плакать вместе.
– Мерзавцы, подлецы! – закричал старик, отстраняя от нее лицо. – Губить армию, губить людей! За что? Поди, поди, скажи Лизе. – Княжна бессильно опустилась в кресло подле отца и заплакала. Она видела теперь брата в ту минуту, как он прощался с ней и с Лизой, с своим нежным и вместе высокомерным видом. Она видела его в ту минуту, как он нежно и насмешливо надевал образок на себя. «Верил ли он? Раскаялся ли он в своем неверии? Там ли он теперь? Там ли, в обители вечного спокойствия и блаженства?» думала она.
– Mon pere, [Отец,] скажите мне, как это было? – спросила она сквозь слезы.
– Иди, иди, убит в сражении, в котором повели убивать русских лучших людей и русскую славу. Идите, княжна Марья. Иди и скажи Лизе. Я приду.
Когда княжна Марья вернулась от отца, маленькая княгиня сидела за работой, и с тем особенным выражением внутреннего и счастливо спокойного взгляда, свойственного только беременным женщинам, посмотрела на княжну Марью. Видно было, что глаза ее не видали княжну Марью, а смотрели вглубь – в себя – во что то счастливое и таинственное, совершающееся в ней.
– Marie, – сказала она, отстраняясь от пялец и переваливаясь назад, – дай сюда твою руку. – Она взяла руку княжны и наложила ее себе на живот.
Глаза ее улыбались ожидая, губка с усиками поднялась, и детски счастливо осталась поднятой.
Княжна Марья стала на колени перед ней, и спрятала лицо в складках платья невестки.
– Вот, вот – слышишь? Мне так странно. И знаешь, Мари, я очень буду любить его, – сказала Лиза, блестящими, счастливыми глазами глядя на золовку. Княжна Марья не могла поднять головы: она плакала.
– Что с тобой, Маша?
– Ничего… так мне грустно стало… грустно об Андрее, – сказала она, отирая слезы о колени невестки. Несколько раз, в продолжение утра, княжна Марья начинала приготавливать невестку, и всякий раз начинала плакать. Слезы эти, которых причину не понимала маленькая княгиня, встревожили ее, как ни мало она была наблюдательна. Она ничего не говорила, но беспокойно оглядывалась, отыскивая чего то. Перед обедом в ее комнату вошел старый князь, которого она всегда боялась, теперь с особенно неспокойным, злым лицом и, ни слова не сказав, вышел. Она посмотрела на княжну Марью, потом задумалась с тем выражением глаз устремленного внутрь себя внимания, которое бывает у беременных женщин, и вдруг заплакала.
– Получили от Андрея что нибудь? – сказала она.
– Нет, ты знаешь, что еще не могло притти известие, но mon реrе беспокоится, и мне страшно.
– Так ничего?
– Ничего, – сказала княжна Марья, лучистыми глазами твердо глядя на невестку. Она решилась не говорить ей и уговорила отца скрыть получение страшного известия от невестки до ее разрешения, которое должно было быть на днях. Княжна Марья и старый князь, каждый по своему, носили и скрывали свое горе. Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и не смотря на то, что он послал чиновника в Австрию розыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду, и всем говорил, что сын его убит. Он старался не изменяя вести прежний образ жизни, но силы изменяли ему: он меньше ходил, меньше ел, меньше спал, и с каждым днем делался слабее. Княжна Марья надеялась. Она молилась за брата, как за живого и каждую минуту ждала известия о его возвращении.


– Ma bonne amie, [Мой добрый друг,] – сказала маленькая княгиня утром 19 го марта после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке; но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению, хотя и не знавшей его причины, – была такая, что она еще более напоминала об общей печали.
– Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока – повар) de ce matin ne m'aie pas fait du mal. [Дружочек, боюсь, чтоб от нынешнего фриштика (как называет его повар Фока) мне не было дурно.]
– А что с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, – испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми, мягкими шагами подбегая к невестке.
– Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? – сказала одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.)
– И в самом деле, – подхватила княжна Марья, – может быть, точно. Я пойду. Courage, mon ange! [Не бойся, мой ангел.] Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты.
– Ах, нет, нет! – И кроме бледности, на лице маленькой княгини выразился детский страх неотвратимого физического страдания.
– Non, c'est l'estomac… dites que c'est l'estomac, dites, Marie, dites…, [Нет это желудок… скажи, Маша, что это желудок…] – и княгиня заплакала детски страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной.
– Mon Dieu! Mon Dieu! [Боже мой! Боже мой!] Oh! – слышала она сзади себя.
Потирая полные, небольшие, белые руки, ей навстречу, с значительно спокойным лицом, уже шла акушерка.
– Марья Богдановна! Кажется началось, – сказала княжна Марья, испуганно раскрытыми глазами глядя на бабушку.
– Ну и слава Богу, княжна, – не прибавляя шага, сказала Марья Богдановна. – Вам девицам про это знать не следует.
– Но как же из Москвы доктор еще не приехал? – сказала княжна. (По желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и его ждали каждую минуту.)
– Ничего, княжна, не беспокойтесь, – сказала Марья Богдановна, – и без доктора всё хорошо будет.
Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что то тяжелое. Она выглянула – официанты несли для чего то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что то торжественное и тихое.
Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома, изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, что происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась и на пороге ее показалась повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда, вследствие запрещения князя,не входившая к ней в комнату.
– С тобой, Машенька, пришла посидеть, – сказала няня, – да вот княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, – сказала она вздохнув.
– Ах как я рада, няня.
– Бог милостив, голубка. – Няня зажгла перед киотом обвитые золотом свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать. Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито и владело всеми то же чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в своей комнате. По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими; никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна какая то общая забота, смягченность сердца и сознание чего то великого, непостижимого, совершающегося в эту минуту.
В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди сидели и молчали, на готове чего то. На дворне жгли лучины и свечи и не спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к Марье Богдановне спросить: что? – Только скажи: князь приказал спросить что? и приди скажи, что она скажет.
– Доложи князю, что роды начались, – сказала Марья Богдановна, значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил князю.
– Хорошо, – сказал князь, затворяя за собою дверь, и Тихон не слыхал более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя, Тихон вошел в кабинет, как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежал на диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не поправив свечей и не сказав, зачем он приходил. Таинство торжественнейшее в мире продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал.

Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять свое и высыпает с отчаянной злобой свои последние снега и бураны. Навстречу немца доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам.
Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни: на прядку седых волос, выбившуюся из под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком.
Няня Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как покойница княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянской бабой молдаванкой, вместо бабушки.
– Бог помилует, никогда дохтура не нужны, – говорила она. Вдруг порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо задвинутую задвижку, затрепал штофной гардиной, и пахнув холодом, снегом, задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и высунувшись стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее платка и седыми, выбившимися прядями волос.
– Княжна, матушка, едут по прешпекту кто то! – сказала она, держа раму и не затворяя ее. – С фонарями, должно, дохтур…
– Ах Боже мой! Слава Богу! – сказала княжна Марья, – надо пойти встретить его: он не знает по русски.
Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она проходила переднюю, она в окно видела, что какой то экипаж и фонари стояли у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другой свечей в руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой то знакомый, как показалось княжне Марье, голос, говорил что то.
– Слава Богу! – сказал голос. – А батюшка?
– Почивать легли, – отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу.
Потом еще что то сказал голос, что то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. «Это Андрей! – подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно», подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой, и с измененным, странно смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.
– Вы не получили моего письма? – спросил он, и не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру. – Какая судьба! – проговорил он, – Маша милая – и, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини.


Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике. (Страдания только что отпустили ее.) Черные волосы прядями вились у ее воспаленных, вспотевших щек; румяный, прелестный ротик с губкой, покрытой черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошел в комнату и остановился перед ней, у изножья дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, смотревшие детски, испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения. «Я вас всех люблю, я никому зла не делала, за что я страдаю? помогите мне», говорило ее выражение. Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее.
– Душенька моя, – сказал он: слово, которое никогда не говорил ей. – Бог милостив. – Она вопросительно, детски укоризненно посмотрела на него.
– Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже! – сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. Муки вновь начались, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты.
Акушер вошел в комнату. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошел к ней. Они шопотом заговорили, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались.
– Allez, mon ami, [Иди, мой друг,] – сказала княжна Марья. Князь Андрей опять пошел к жене, и в соседней комнате сел дожидаясь. Какая то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно животные стоны слышались из за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто то.
– Нельзя, нельзя! – проговорил оттуда испуганный голос. – Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик – не ее крик, она не могла так кричать, – раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к двери; крик замолк, послышался крик ребенка.
«Зачем принесли туда ребенка? подумал в первую секунду князь Андрей. Ребенок? Какой?… Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?» Когда он вдруг понял всё радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытой черными волосиками.
«Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?» говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны.

Через два часа после этого князь Андрей тихими шагами вошел в кабинет к отцу. Старик всё уже знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал как ребенок.

Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, что вы со мной сделали?» всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и высоко лежащую на другой, и ему ее лицо сказало: «Ах, что и за что вы это со мной сделали?» И старик сердито отвернулся, увидав это лицо.

Еще через пять дней крестили молодого князя Николая Андреича. Мамушка подбородком придерживала пеленки, в то время, как гусиным перышком священник мазал сморщенные красные ладонки и ступеньки мальчика.
Крестный отец дед, боясь уронить, вздрагивая, носил младенца вокруг жестяной помятой купели и передавал его крестной матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, сидел в другой комнате, ожидая окончания таинства. Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка, и одобрительно кивнул головой, когда нянюшка сообщила ему, что брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл по купели.


Участие Ростова в дуэли Долохова с Безуховым было замято стараниями старого графа, и Ростов вместо того, чтобы быть разжалованным, как он ожидал, был определен адъютантом к московскому генерал губернатору. Вследствие этого он не мог ехать в деревню со всем семейством, а оставался при своей новой должности всё лето в Москве. Долохов выздоровел, и Ростов особенно сдружился с ним в это время его выздоровления. Долохов больной лежал у матери, страстно и нежно любившей его. Старушка Марья Ивановна, полюбившая Ростова за его дружбу к Феде, часто говорила ему про своего сына.
– Да, граф, он слишком благороден и чист душою, – говаривала она, – для нашего нынешнего, развращенного света. Добродетели никто не любит, она всем глаза колет. Ну скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова? А Федя по своему благородству любил его, и теперь никогда ничего дурного про него не говорит. В Петербурге эти шалости с квартальным там что то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя все на своих плечах перенес! Ведь что он перенес! Положим, возвратили, да ведь как же и не возвратить? Я думаю таких, как он, храбрецов и сынов отечества не много там было. Что ж теперь – эта дуэль! Есть ли чувство, честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо! Хорошо, что Бог помиловал нас. И за что же? Ну кто же в наше время не имеет интриги? Что ж, коли он так ревнив? Я понимаю, ведь он прежде мог дать почувствовать, а то год ведь продолжалось. И что же, вызвал на дуэль, полагая, что Федя не будет драться, потому что он ему должен. Какая низость! Какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф, оттого то я вас душой люблю, верьте мне. Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа!
Сам Долохов часто во время своего выздоровления говорил Ростову такие слова, которых никак нельзя было ожидать от него. – Меня считают злым человеком, я знаю, – говаривал он, – и пускай. Я никого знать не хочу кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а остальных передавлю всех, коли станут на дороге. У меня есть обожаемая, неоцененная мать, два три друга, ты в том числе, а на остальных я обращаю внимание только на столько, на сколько они полезны или вредны. И все почти вредны, в особенности женщины. Да, душа моя, – продолжал он, – мужчин я встречал любящих, благородных, возвышенных; но женщин, кроме продажных тварей – графинь или кухарок, всё равно – я не встречал еще. Я не встречал еще той небесной чистоты, преданности, которых я ищу в женщине. Ежели бы я нашел такую женщину, я бы жизнь отдал за нее. А эти!… – Он сделал презрительный жест. – И веришь ли мне, ежели я еще дорожу жизнью, то дорожу только потому, что надеюсь еще встретить такое небесное существо, которое бы возродило, очистило и возвысило меня. Но ты не понимаешь этого.
– Нет, я очень понимаю, – отвечал Ростов, находившийся под влиянием своего нового друга.

Осенью семейство Ростовых вернулось в Москву. В начале зимы вернулся и Денисов и остановился у Ростовых. Это первое время зимы 1806 года, проведенное Николаем Ростовым в Москве, было одно из самых счастливых и веселых для него и для всего его семейства. Николай привлек с собой в дом родителей много молодых людей. Вера была двадцати летняя, красивая девица; Соня шестнадцати летняя девушка во всей прелести только что распустившегося цветка; Наташа полу барышня, полу девочка, то детски смешная, то девически обворожительная.
В доме Ростовых завелась в это время какая то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где очень милые и очень молодые девушки. Всякий молодой человек, приезжавший в дом Ростовых, глядя на эти молодые, восприимчивые, чему то (вероятно своему счастию) улыбающиеся, девические лица, на эту оживленную беготню, слушая этот непоследовательный, но ласковый ко всем, на всё готовый, исполненный надежды лепет женской молодежи, слушая эти непоследовательные звуки, то пенья, то музыки, испытывал одно и то же чувство готовности к любви и ожидания счастья, которое испытывала и сама молодежь дома Ростовых.
В числе молодых людей, введенных Ростовым, был одним из первых – Долохов, который понравился всем в доме, исключая Наташи. За Долохова она чуть не поссорилась с братом. Она настаивала на том, что он злой человек, что в дуэли с Безуховым Пьер был прав, а Долохов виноват, что он неприятен и неестествен.
– Нечего мне понимать, – с упорным своевольством кричала Наташа, – он злой и без чувств. Вот ведь я же люблю твоего Денисова, он и кутила, и всё, а я всё таки его люблю, стало быть я понимаю. Не умею, как тебе сказать; у него всё назначено, а я этого не люблю. Денисова…
– Ну Денисов другое дело, – отвечал Николай, давая чувствовать, что в сравнении с Долоховым даже и Денисов был ничто, – надо понимать, какая душа у этого Долохова, надо видеть его с матерью, это такое сердце!
– Уж этого я не знаю, но с ним мне неловко. И ты знаешь ли, что он влюбился в Соню?
– Какие глупости…
– Я уверена, вот увидишь. – Предсказание Наташи сбывалось. Долохов, не любивший дамского общества, стал часто бывать в доме, и вопрос о том, для кого он ездит, скоро (хотя и никто не говорил про это) был решен так, что он ездит для Сони. И Соня, хотя никогда не посмела бы сказать этого, знала это и всякий раз, как кумач, краснела при появлении Долохова.