Домогацкий, Владимир Николаевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Владимир Домогацкий
Имя при рождении:

Владимир Николаевич Домогацкий

Жанр:

скульптор

Звания:

Владимир Николаевич Домогацкий (1876, Одесса — 1939, Москва) — русский советский скульптор. Педагог, профессор МГХИ (с 1937). Заслуженный деятель искусств РСФСР (1937).





Биография

Родился в семье украинского помещика, врача. Детство провел в Швейцарии и на Украине. Переехал в Москву. В 1897—1902 изучал право в Московском университете.

Брал частные уроки скульптуры у С. М. Волнухина. Позднее у живописца С. В. Иванова.

В начале XX века несколько раз побывал в Париже и Италии, где изучал европейское искусство. Особое влияние на его творчество оказали работы скульпторов П. П. Трубецкого, О. Родена. В 1907 в Париже активно изучал технику работы в мраморе.

После возвращения в Россию в 1908—1910 — преподавал в Строгановском училище в Москве. С 1937 — профессор Московского института изобразительных искусств, декан скульптурного факультета.

Среди его учеников — Л. Е. Кербель, В. Е. Цигаль, Д. Ю. Митлянский.

Член Московского товарищества художников с 1914 года. Участник Товарищества передвижных художественных выставок.

Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Творчество

Работал в жанровой, анималистической и портретной скульптуре. Активная творческая, научно-исследовательская и общественная деятельность Домогацкого приходится на послереволюционный период. Продолжая работать в области портретного жанра, скульптор исполнил портреты В. А. Ватагина (1923), Н. А. Семашко (1924), В. В. Вересаева (1929), К. Маркса (1931). Кроме того, он принимал участие в конкурсах на памятники А. С. Пушкину и М. Горькому (1938), а также трудился над созданием мемориальной скульптуры в духе нового времени: им выполнены надгробия театральным деятелям А. И. Сумбатову-Южину (1928) и А. В. Петрову-Сергееву (1934) на Новодевичьем кладбище в Москве.

Участвовал в реализации ленинского плана монументальной пропаганды («Дж. Байрон» для Петрограда, гипс, 1919). Работая преимущественно в области портретной пластики (автопортрет, мрамор, 1925, Гос. русский музей; портрет сына, мрамор, 1926, Третьяковская галерея), Домогацкий стремился к интимно-лирической трактовке образов; обращался также к историческому портрету («А. С. Пушкин», «Л. Н. Толстой», бронза, 1928, Всесоюзный музей Л. Н. Толстого, Москва)

Некоторое время заведовал отделом скульптуры Государственной Третьяковской галереи.

Участвовал в подготовке статей о скульптуре для первого издания Большой Советской Энциклопедии и для Словаря художественной терминологии. Занимался теорией и историей скульптуры, вел экспериментально-исследовательскую работу, связанную с проблемами технологии материала, формы и фактуры в скульптуре, вопросами реставрации. Написал ряд теоретических статей.

Избранные работы

  • Мальчик в шубе (1904)
  • Мальчик на лошади (1904)
  • Коровы в стаде (1909)
  • Телята (1909)
  • Портрет старого актера (мрамор, 1913),
  • Владимир Сергеевич Соловьев (мрамор, 1915)
  • Девочка Таня (1916)
  • Девушка (1916)
  • Портрет Льва Шестова (1917) и другие


Память

На доме, где с 1913 жил и работал Домогацкий (Москва, Серебряный переулок, 4), установлена мемориальная доска.

Напишите отзыв о статье "Домогацкий, Владимир Николаевич"

Литература

  • Популярная художественная энциклопедия. Под ред. Полевого В.М.; М.: Издательство "Советская энциклопедия", 1986

Отрывок, характеризующий Домогацкий, Владимир Николаевич

– А если я хочу… – сказала Наташа.
– Перестань говорить глупости, – сказала графиня.
– А если я хочу…
– Наташа, я серьезно…
Наташа не дала ей договорить, притянула к себе большую руку графини и поцеловала ее сверху, потом в ладонь, потом опять повернула и стала целовать ее в косточку верхнего сустава пальца, потом в промежуток, потом опять в косточку, шопотом приговаривая: «январь, февраль, март, апрель, май».
– Говорите, мама, что же вы молчите? Говорите, – сказала она, оглядываясь на мать, которая нежным взглядом смотрела на дочь и из за этого созерцания, казалось, забыла всё, что она хотела сказать.
– Это не годится, душа моя. Не все поймут вашу детскую связь, а видеть его таким близким с тобой может повредить тебе в глазах других молодых людей, которые к нам ездят, и, главное, напрасно мучает его. Он, может быть, нашел себе партию по себе, богатую; а теперь он с ума сходит.
– Сходит? – повторила Наташа.
– Я тебе про себя скажу. У меня был один cousin…
– Знаю – Кирилла Матвеич, да ведь он старик?
– Не всегда был старик. Но вот что, Наташа, я поговорю с Борей. Ему не надо так часто ездить…
– Отчего же не надо, коли ему хочется?
– Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится.
– Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Что за глупости! – говорила Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность.
– Ну не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. – Наташа улыбаясь поглядела на мать.
– Не замуж, а так , – повторила она.
– Как же это, мой друг?
– Да так . Ну, очень нужно, что замуж не выйду, а… так .
– Так, так, – повторила графиня и, трясясь всем своим телом, засмеялась добрым, неожиданным старушечьим смехом.
– Полноте смеяться, перестаньте, – закричала Наташа, – всю кровать трясете. Ужасно вы на меня похожи, такая же хохотунья… Постойте… – Она схватила обе руки графини, поцеловала на одной кость мизинца – июнь, и продолжала целовать июль, август на другой руке. – Мама, а он очень влюблен? Как на ваши глаза? В вас были так влюблены? И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем вкусе – он узкий такой, как часы столовые… Вы не понимаете?…Узкий, знаете, серый, светлый…
– Что ты врешь! – сказала графиня.
Наташа продолжала:
– Неужели вы не понимаете? Николенька бы понял… Безухий – тот синий, темно синий с красным, и он четвероугольный.
– Ты и с ним кокетничаешь, – смеясь сказала графиня.
– Нет, он франмасон, я узнала. Он славный, темно синий с красным, как вам растолковать…
– Графинюшка, – послышался голос графа из за двери. – Ты не спишь? – Наташа вскочила босиком, захватила в руки туфли и убежала в свою комнату.
Она долго не могла заснуть. Она всё думала о том, что никто никак не может понять всего, что она понимает, и что в ней есть.
«Соня?» подумала она, глядя на спящую, свернувшуюся кошечку с ее огромной косой. «Нет, куда ей! Она добродетельная. Она влюбилась в Николеньку и больше ничего знать не хочет. Мама, и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как… она мила», – продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это говорит про нее какой то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина… «Всё, всё в ней есть, – продолжал этот мужчина, – умна необыкновенно, мила и потом хороша, необыкновенно хороша, ловка, – плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать, удивительный голос!» Она пропела свою любимую музыкальную фразу из Херубиниевской оперы, бросилась на постель, засмеялась от радостной мысли, что она сейчас заснет, крикнула Дуняшу потушить свечку, и еще Дуняша не успела выйти из комнаты, как она уже перешла в другой, еще более счастливый мир сновидений, где всё было так же легко и прекрасно, как и в действительности, но только было еще лучше, потому что было по другому.

На другой день графиня, пригласив к себе Бориса, переговорила с ним, и с того дня он перестал бывать у Ростовых.


31 го декабря, накануне нового 1810 года, le reveillon [ночной ужин], был бал у Екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь.
На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни жандармы, но полицеймейстер на подъезде и десятки офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и всё подъезжали новые с красными лакеями и с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам, и торопливо и беззвучно проходили по сукну подъезда.
Почти всякий раз, как подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шопот и снимались шапки.
– Государь?… Нет, министр… принц… посланник… Разве не видишь перья?… – говорилось из толпы. Один из толпы, одетый лучше других, казалось, знал всех, и называл по имени знатнейших вельмож того времени.