Доисторическая Белоруссия

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Древнейшая история Белоруссии»)
Перейти к: навигация, поиск
 История Белоруссии

Древнейшая история

Древнерусское государство
(Полоцкое и Туровское княжества)

Великое княжество Литовское

Речь Посполитая

Российская империя
(Северо-Западный край)

</td></tr>

Белорусская Народная Республика

</td></tr>

Белорусская ССР
(ССРБ • Литовско-Белорусская ССР)

</td></tr>

Республика Беларусь

</td></tr>

Список правителей Белоруссии

</td></tr>

Портал «Белоруссия»
</td></tr>

</table> Доисторическая Белоруссия — период в истории Белоруссии до появления первых государственных образований на территории современной Республики Беларусь, то есть до IX века нашей эры. Изучением данного периода занимается, прежде всего, археология.





Каменный век

<timeline> ImageSize = width:800 height:75 PlotArea = left:65 right:15 bottom:20 top:5 AlignBars = justify

Colors =

 id:mezolit   value:rgb(0.5,0.6,0.3)
 id:neolit value:rgb(0.5,0.7,0.8)
 id:black  value:black
 id:white  value:white

Period = from:-100000 till:0 TimeAxis = orientation:horizontal ScaleMajor = unit:year increment:5000 start:-100000 ScaleMinor = unit:year increment:1000 start:-10000

Define $markred = text:"*" textcolor:red shift:(0,3) fontsize:10

PlotData=

 align:center textcolor:black fontsize:8 mark:(line,black) width:25 shift:(0,-5)
 bar:epoha
 from: -100000 till: -9000 text:Палеолит shift:(0,1.5) color:yellow        
 from: -9000 till: -4000 text:Мезолит shift:(0,-7) color:mezolit
 from: -4000 till: -1750 text:Неолит shift:(0,1.5) color:neolit

</timeline> <timeline> ImageSize = width:800 height:100 PlotArea = left:65 right:15 bottom:20 top:5 AlignBars = justify

Colors =

 id:mezolit value:rgb(0.5,0.6,0.3)
 id:neolit value:rgb(0.5,0.7,0.8)
 id:mezolit1 value:rgb(0.5,0.7,0.4)
 id:mezolit2 value:rgb(0.4,0.5,0.2)
 id:neolit1 value:rgb(0.6,0.8,0.9)
 id:neolit2 value:rgb(0.4,0.6,0.7)
 id:black  value:black
 id:white  value:white

Period = from:-10000 till:0 TimeAxis = orientation:horizontal ScaleMajor = unit:year increment:1000 start:-10000 ScaleMinor = unit:year increment:250 start:-10000

Define $markred = text:"*" textcolor:red shift:(0,3) fontsize:10

PlotData=

 align:center textcolor:black fontsize:8 mark:(line,black) width:37 shift:(0,-5)
 bar:epoha
 from: -9000 till: -4500 text:Мезолит color:mezolit
 from: -4500 till: -1750 text:Неолит color:neolit
 bar:period
 from:-9999 till: -9000 text: Финальный shift:(0,3) 
 from:-10000 till: -9000 text:палеолит shift:(0,-8) color:mezolit1
 from: -9000 till: -6000 text:Мезолит color:mezolit
 from: -6000 till: -4500 text:Поздний_мезолит color:mezolit2
 from: -4500 till: -3000 text:Ранний_неолит color:neolit1
 from: -3000 till: -1750 text:Поздний_неолит color:neolit2

</timeline>

Время появления представителей рода Homo на территории Белоруссии не установлено. Наиболее распространена датировка от 100 до 35 тысячелетия до н. э.[1] Считается, что первыми людьми на территории Белоруссии в промежутке между оледенениями были представители биологического вида неандертальцев, который не являлся предком современных людей.

Палеолит

Позднепалеолитические стоянки

Исследованы две позднепалеолитические стоянки — Юровичи (Калинковичский район Гомельской области с ориньякскими древностями[2], обнаруженная Ю. Попелем в 1928 году) и Бердыж (Чечерский район Гомельской области (восточный граветт), обнаруженная К. Поликарповичем). Возраст стоянки Юровичи определён примерно в 26 тысяч лет, а стоянки Бердыж — в 24 тысячи лет. Также известны отдельные находки кремнёвых орудий труда палеолитического вида неподалёку от Бердыжа, а также возле деревень Обидовичи Быховского района Могилёвской области и Светиловичи Ветковского района Гомельской области.

В связи с неблагоприятными климатическими условиями, вызванными оледенением, был заселён только юг территории современной Республики Беларусь. Считается, что для обитателей стоянок ключевое значение имела охота (в Бердыже, в частности, были найдены кости 50 особей мамонтов, хотя точно неизвестна длительность постоянного пребывания людей на стоянке). Собирательство не было распространено из-за близости ледника и суровых климатических условий. Во время раскопок стоянки Юровичи была найдена пластинка из бивня мамонта с орнаментом в виде рыбьей чешуи.

Наступление ледникового максимума заставило обитателей стоянок переместиться на юг, за пределы территории современной Белоруссии.

Примерно в XIII тысячелетии до н. э. началось отступление ледника, и начался период верхнего палеолита. Началось новое заселение территории современной Республики Беларусь.

Археологические культуры верхнего палеолита

В эпоху финального палеолита в Среднем Поднепровье появились поселения гренской культуры (белор.). С запада началось заселение племенами свидерской культуры. Известны также поселения других археологических культур, в том числе аренбургской, тарденуазской.

Заселение происходило преимущественно вдоль берегов рек; оставались в основном незаселёнными водоразделы рек.

Мезолит

Около X тысячелетия до н. э. завершился ледниковый период, и началась эпоха мезолита. В это время территория современной Беларуси была заселена окончательно. Известно более 120 мезолитических поселений, среди которых есть как сезонные стоянки, так и небольшие постоянные поселения[3].

Мезолит характеризовался увеличением количества видов флоры и фауны. В связи с этим, кроме охоты, распространились также рыболовство и собирательство. В мезолите появляется лук (с костяными и каменными наконечниками стрел), что значительно повышает эффективность охоты. Наиболее распространённым типом жилищ эпохи мезолита на территории Беларуси были лёгкие постройки диаметром около пяти метров на основе конструкций из жердей, круглые или прямоугольные в плане. Поселения располагались на возвышенностях вблизи рек и озёр[3].

Многие памятники мезолита очень напоминают памятники свидерской культуры, однако имеют и ряд черт, которые сближают их с автохтонным населением, пришедшим вслед за отступлением ледника чуть раньше. Есть много свидетельств того, что на территорию Белоруссии мигрировали люди и из других регионов: с юга, с востока и из Центральной Европы.

Археологические культуры мезолита

Неолит

В период неолита происходил процесс перехода от присваивающего к производящему хозяйству, однако на территории Беларуси основную роль продолжали играть рыболовство и охота, а в бассейне Двины широкое распространение производящего хозяйства относится к позднему неолиту[5].

Начало неолита на территории Беларуси датируется появлением керамики (конец 5 тысячелетия до н. э. в Полесье и первая половина 4 тысячелетия до н. э. в центральных и северных районах)[5]. В эпоху неолита люди научились производству высококачественных орудий труда и оружия из кремня[5]. На стоянках эпохи неолита встречаются кости кабана, лося, зубра, медведя, косули, бобра и барсука. Найдены также рыболовные принадлежности и остатки примитивных лодок; предполагается, что основным объектом рыболовства была щука. Известно не менее 700 поселений неолита на территории современной Беларуси, 80 % которых относятся к позднему неолиту. В основном неолитические поселения (открытого неукреплённого типа) располагаются по берегам рек и озёр, что связано с большим значением рыболовства в хозяйственной жизни.

Археологические культуры неолита

Нарвская и Верхнеднепровская культуры

Верхнеднепровская культура (верхнее Поднепровье) оставила до 500 известных стоянок, из которых исследовано лишь около 40. На раннем этапе носители культуры изготовляли толстостенные горшки, орнаментация производилась ямочными вдавлениями и отпечатками гребёнки. На позднем этапе стали появляться более толстогорлые горшки с более сложными композициями в орнаменте.

Существовали круглые и овальные жилища, на позднем этапе углублённые в землю. Влияние на культуру извне наблюдается только в конце неолита. Предполагается, что верхнеднепровская культура была связана с финно-уграми.

Неманская культура

Неманская культура распространена в бассейне Немана (а также в северо-восточной Польше и юго-западной Литве). Ареал культуры распространялся на юг до верховьев Припяти. Выделяют дубчайский, лысогорский и доброборский периоды (основанием для классификации служит различие в методах изготовления керамики). Считается, что культура начала формироваться ещё в позднем мезолите.

Для культуры были характерны наземные жилища. Посуда неманской культуры остродонная, на раннем этапе недостаточно обожжённая. В глине встречаются следы растительности. Поверхность стенок выравнивалась расчёсыванием гребнем.

В конце III тысячелетия до н. э. представители неманской культуры отошли на север под влиянием культуры шаровидных амфор.

Днепро-донецкая культура

Днепро-донецкая культура (конец V — начало II тысячелетия до н. э.) локализуется в восточном Полесье (бассейн нижней Припяти) и Правобережья Днепра до Березины. Памятники культуры в Белоруссии идентичны памятникам на северной Украине. Известно около 150 стоянок культуры на территории Белоруссии. Предполагается, что носители этой культуры говорили на праиндоевропейском языке[6][7].

Культура шаровидных амфор

Культура шаровидных амфор, представители которой расселились первоначально в Западной Белоруссии в позднем неолите — раннем бронзовом веке — считается первым индоевропейским населением на территории современной Республики Беларусь. Наиболее известный памятник культуры шаровидных амфор — шахты по добыче кремня возле посёлка Красносельский в Волковысском районе Гродненской области.

Бронзовый век

Поскольку на территории Белоруссии и соседних регионов нет месторождений меди и олова, необходимых для получения бронзы, бронзовый век выделяется достаточно условно. Поэтому продолжали преобладать каменные орудия, а из металла изготовляются преимущественно украшения. Хозяйственные орудия из меди очень редки. Есть подтверждения существования обмена — найдены янтарные украшения, а также отдельные бусины ближневосточного происхождения.

Среднеднепровская культура

Среднеднепровская культура существовала с середины III тысячелетия до середины II тысячелетия.

Расселение носителей культуры шло с юга — примерно с территории Киевской и Черкасской областей Украины. Локализация культуры — Поднепровье и часть Полесья.

Для культуры характерны курганные и грунтовые захоронения. Различное богатство захоронений свидетельствует о начале имущественного расслоения среди носителей культуры.

Основу хозяйства населения среднеднепровской культуры составляли животноводство и земледелие. Орнаментация горшков (в некоторых из них найдены отпечатки зёрен) производилась в виде рядов треугольников.

Тшинецкая и сосницкая культура

Сосницкая культура восточный вариант тшинецкой культуры, сосницкая культура заняла ареал среднеднепровской культуры во II тысячелетии до н. э.. Своё название получила от поселения Сосница Черниговской области. Поселения сосницкой культуры неукреплённые и располагались на песчаных дюнах в поймах рек. Жилища представлены прямоугольными землянками глубиной свыше 1 м и площадью 40—45 кв.м. Вытеснила на восток марьяновскую культуру.

Культура шнуровой керамики

В первой половине II тысячелетия до н. э. на территорию современной Республики Беларусь проникают индоевропейские племена культуры шнуровой керамики. Выделяют две локальных группы культуры шнуровой керамики: полесскую группу и прибалтийскую группу.

Прибалтийская группа (около 1900—1700 до н. э., Понеманье) не задержалась на территории Белоруссии, а её носители часто перемещались с места на место, о чём свидетельствует тонкий культурный слой в поселениях данной культуры.

Полесская группа (около 1800—1400 до н. э., Западное Полесье) занималась оседлым животноводством и земледелием, в меньшей степени — охотой и рыболовством. Инвентарь данной культуры представлен почти исключительно каменными орудиями труда, известными ещё в неолите.

Самый древний череп с территории Белоруссии, у которого было восстановлено лицо, принадлежал представителю культуры шнуровой керамики мужчине 30—40 лет, жившему во II тыс. до н. э. и найденному в кремнедобывающей шахте эпохи бронзы в посёлке Красносельский Волковысского района Гродненской области[8].

Железный век

В отличие от бронзового века, на территории Белоруссии есть источники железа (болотные руды), что позволило местному населению использовать железо в хозяйственных нуждах. Первой культурой, познакомившейся с производством железа, на территории Белоруссии была милоградская культура.

Археологические культуры железного века

Культура подклошевых погребений
Милоградская культура

Милоградская культура (около 700 — 150 до н. э.) в период наибольшего расширения занимала территорию от Березины на севере до Роси на юге и Западного Буга на западе.

Поселения культуры представляли собой как открытые неукреплённые селения, так и мысовые и «болотные городища». Основным жилищем были землянки глубиной до 1,5 метров.

Культура отличается своеобразной круглодонной керамикой, которая в основном исчезла ещё в эпоху бронзы. Милоградцы имели культурные связи со скифами.

Основными занятиями милоградцев были земледелие и животноводство. Широкое распространение получила металлургия: в некоторых поселениях выплавлялась бронза, во многих производились изделия из железа. Из железа, в частности, производилось оружие: наконечники стрел и мечи, имеющие ярко выраженную скифскую форму.

Милоградская культура часто отождествляется с неврами Геродота. Впоследствии милоградская культура сменяется зарубинецкой культурой.

Культура штрихованной керамики
Днепро-двинская культура
Поморская культура
Зарубинецкая культура

Появление памятников зарубинецкой культуры датируется концом I тысячелетия до н. э. (примерно II век до н. э.), последние из них датируются примерно концом II века н. э.

На территории Белоруссии выделяют две разновидности данной культуры — полесскую и верхнедвинскую группы.

Киевская культура

Памятники киевской культуры датируются концом II — серединой V века н. э..

По всей видимости, происходит от зарубинецкой культуры. Благодаря носителям киевской культуры впервые на территории Белоруссии появились каменные жернова.

Вельбарская культура

В конце II века в Западном Полесье (запад Брестской области) западнее Горыни появляются памятники новой культуры, известной как вельбарская (или вельбарско-цецельская). Известно, по меньшей мере, 4 могильника (Брест-Тришин, Скорбичи, Величковичи, Иванчицы), и все они относятся к небольшому временному периоду (до III — IV века). Наиболее важными находками являются бронзовые фибулы (заколки для одежды) североевропейского типа. Известно мало находок орудий труда.

Культура длинных курганов

Культура длинных курганов локализуется в среднем течении Западной Двины. Более исследованы сами длинные курганы, поселения известны значительно хуже. Для погребений характерно наличие височных колец.

Банцеровская культура

Банцеровская культура, которую иногда включают в банцеровско-тушемлинскую из-за близости к тушемлинской культуре, датируется примерно V—VIII веками. Расширенные хронологические рамки существования культуры включают V—IX-X века.

Банцеровская культура возникла на основе днепро-двинской культуры. В то же время археолог А. Г. Митрофанов связывает происхождение банцеровской культуры с культурой штрихованной керамики.

Поселения культуры представляют преимущественно открытые поселения, однако в небольшом количестве появляются также и укреплённые городища. Поселения обычно располагаются по берегам рек и озёр. Погребения представлены грунтовыми могильниками с трупосожжением. Результаты кремации умерших складывались в небольшие округлые ямы, иногда помещались в урны (на некоторые из урн сверху наложены другие, более крупные сосуды). В погребениях очень редко встречается инвентарь.

Как правило, керамика банцеровской культуры неорнаментирована.

Колочинская культура

Памятники колочинской культуры датируются серединой V — VII веками н. э.

Памятники колочинской культуры близки к банцеровским, однако выделяется особый тип жилищ — довольно многочисленные хорошо укреплённые городища, поблизости которых располагаются селища с полуземлянками со стенами столбовой конструкции и центральным столбом.

Пражская культура

Памятники пражской культуры Припять распространяются южнее Припяти в VI-VII вв.

Поселения пражской культуры неукреплённые, на территории Белоруссии известно крайне мало городищ пражской культуры. Поселения бедны находками — в основном, находки представлены только керамикой.

Культура каменных курганов
Культура восточно-литовских курганов
Культура смоленских длинных курганов

Памятники культуры Восточно-литовских курганов, датируемые IVXIII веками, расположены на северо-западе Беларуси. Ранние захорнения IV-V веков содержат сельскохозяйственный инвентарь, более поздние курганы содержат большое количество оружия в мужских захоронениях, а также шейные гривны в женских. Начиная с VIII века появляются захоронения с лошадьми.

Этническая принадлежность культур железного века

Дискуссионным остаётся вопрос о том, какие культуры являлись славянскими. Различные культуры исследователями относятся к славянским по их сходству с пражской культурой, принадлежность которой к славянам не вызывает сомнений. Таким образом, из всех археологических культур Белоруссии к определённо славянской относят только пражскую.

Особое место занимает вельбарская культура, которую отождествляют с готами времён их переселения в юго-восточном направлении. По этой причине памятники вельбарской культуры относят к узкому промежутку времени, а в самих памятниках мало признаков того, что носители культуры занимались оседлым долговременным хозяйством.

Банцеровская культура, ареал которой частично схож с летописной локализацией кривичей[9], по всей видимости, являлась балтской: в памятниках культуры отсутствует прямая связь с более поздними, бесспорно славянскими слоями. Кроме того, не прослеживаются и связи инвентаря (прежде всего, керамики) на всех этапах существования культуры с параллельно существовавшими славянскими культурами. На этом основании А. Г. Митрофанов и В. В. Седов говорят о принадлежности носителей культуры к балтам. Крупнейшие центры банцеровско-тушемлинской культуры: Полоцк, Смоленск. В западной части ареала культуры (Поднепровье) встречаются такие славянские элементы, как, например, каменные печи в углу землянок и построек. Г. В. Штыхов на этом основании называет банцеровскую культуру славянской и даже прабелорусской. А. Г. Митрофанов и В. В. Седов говорят лишь об отдельных культурных влияниях славян на позднем этапе существования культуры.

Колочинская культура имеет очень тесную связь с банцеровской культурой. Это позволяет некоторым исследователям (Э. М. Загорульский, А. Г. Митрофанов, В. В. Седов и др.) говорить о том, что носители этой культуры принадлежали к балтам. Однако то обстоятельство, что ареал культуры накладывается на локализацию радимичей, а также ряд признаков, свойственных славянским культурам, позволяет некоторым исследователям (П. Н. Третьяков, Л. Д. Поболь и др.) определять этническую принадлежность носителей колочинской культуры как славянскую.

Рядом археологов культура длинных курганов соотносится со славянами, прежде всего, из-за наличия височных колец и частичного сходства ареала культуры с летописной территорией, занимаемой кривичами. В то же время в некоторых длинных курганах обнаруживают керамику банцеровской культуры и типичные для балтов украшения, а также свидетельства присутствия там большого количества скандинавов.

Расселение славян

Тремя основными летописными племенами на территории современной Республики Беларусь были кривичи-полочане, дреговичи и радимичи. Со временем на территории первых двух союзов сложились удельные княжества: Полоцкое и Туровское.

См. также

Напишите отзыв о статье "Доисторическая Белоруссия"

Примечания

  1. Ляўко В. М., Штыхаў Г. В. Уводзіны // Археалогія Беларусі. Т. 1. — Мн.: Беларуская Энцыклапедыя імя Петруся Броўкі, 2009. — С. 9. Цитата: «Установлено, что первоначальные попытки неандертальского человека проникнуть на территорию Беларуси относятся к раннему (мустьерскому) периоду каменного века (100—40/35 тыс. лет назад)»; оригинал: «Устаноўлена, што першапачатковыя спробы неандэртальскага чалавека пранікнуць на тэрыторыю Беларусі прыпадаюць на ранні (мусцьерскі) перыяд каменнага веку (100—40/35 тыс. г. назад)».
  2. [gulevich.net/statiy.files/od.htm Поликарпович К. М., Очарованный древностью.]
  3. 1 2 3 Сярэдні каменны век (мезаліт). Засяленне краю плямёнамі паляўнічых, рыбакоў і збіральнікаў // Гісторыя Беларусі: у 6 т. — Т. 1: Старажытная Беларусь. — Мінск: Экаперспектыва, 2007. — С. 30-34
  4. [harugva.narod2.ru/kuharenko.html Ю. В. Кухаренко, ПОЛЕСЬЕ И ЕГО МЕСТО В ПРОЦЕССЕ ЭТНОГЕНЕЗА СЛАВЯН]
  5. 1 2 3 Плямёны на тэрыторыі Беларусі ў новым каменным веку (неаліце) // Гісторыя Беларусі: у 6 т. — Т. 1: Старажытная Беларусь. — Мінск: Экаперспектыва, 2007. — С. 34-52
  6. [www.zlev.ru/59_45.htm Кузьмин А. Г., Из предыстории народов Европы]
  7. J.P.Mallory — In Search of the Indo-Europeans, 1989, p.197
  8. [www.interfax.by/article/1154509 Древний белорус был рослым сильным европейцем]
  9. [www.hrono.ru/dokum/povest1.html Повесть временных лет Часть I.]

Литература

  • Гісторыя Беларусі ў 6 тамах. Т. 1. Старажытная Беларусь. Ад першапачатковага засялення да сярэдзіны XIII ст. / Рэдкал.: М. Касцюк (гал. рэд.) і інш. — Мн.: Современная школа; Экоперспектива, 2007. — 351 с.

Ссылки

  • [archeology2.ru/ Лекции по археологии Беларуси]
  • [www.jivebelarus.net/history/gistografia/primitive-society-on-belarus-territory.html М. М. Чарняўскі — Першабытнае грамадства на тэрыторыі Беларусі]  (белор.)
  • [www.jivebelarus.net/history/gistografia/belarus-at-9-13-century.html С. В. Тарасаў — Беларусь у IX — сярэдзіне XIII ст]  (белор.)
  • [www.jivebelarus.net/history/gistografia/belarusian-war-history.html Я. У. Новікаў — Ваеннае майстэрства славян і балтаў у канцы V — пачатку IX стст / Ваенная гісторыя беларускіх земляў (да канца XII ст.). Т. 1 — Мн.: Логвінаў, 2007. — 208 с.]  (белор.)
  • [www.jivebelarus.net/history/gistografia/vikings-time-at-belarus.html А. Котлярчук — Час вікінгаў у Беларусі: канец IX — пачатак XIII ст. / Швэды ў гісторыі й культуры беларусаў. — Мн.: Энцыклапедыкс, 2002]  (белор.)

Отрывок, характеризующий Доисторическая Белоруссия

– Генерал приказал во что бы то ни стало сейчас выгнать всех. Что та, это ни на что не похоже! Половина людей разбежалась.
– Ты куда?.. Вы куда?.. – крикнул он на трех пехотных солдат, которые, без ружей, подобрав полы шинелей, проскользнули мимо него в ряды. – Стой, канальи!
– Да, вот извольте их собрать! – отвечал другой офицер. – Их не соберешь; надо идти скорее, чтобы последние не ушли, вот и всё!
– Как же идти? там стали, сперлися на мосту и не двигаются. Или цепь поставить, чтобы последние не разбежались?
– Да подите же туда! Гони ж их вон! – крикнул старший офицер.
Офицер в шарфе слез с лошади, кликнул барабанщика и вошел с ним вместе под арки. Несколько солдат бросилось бежать толпой. Купец, с красными прыщами по щекам около носа, с спокойно непоколебимым выражением расчета на сытом лице, поспешно и щеголевато, размахивая руками, подошел к офицеру.
– Ваше благородие, – сказал он, – сделайте милость, защитите. Нам не расчет пустяк какой ни на есть, мы с нашим удовольствием! Пожалуйте, сукна сейчас вынесу, для благородного человека хоть два куска, с нашим удовольствием! Потому мы чувствуем, а это что ж, один разбой! Пожалуйте! Караул, что ли, бы приставили, хоть запереть дали бы…
Несколько купцов столпилось около офицера.
– Э! попусту брехать то! – сказал один из них, худощавый, с строгим лицом. – Снявши голову, по волосам не плачут. Бери, что кому любо! – И он энергическим жестом махнул рукой и боком повернулся к офицеру.
– Тебе, Иван Сидорыч, хорошо говорить, – сердито заговорил первый купец. – Вы пожалуйте, ваше благородие.
– Что говорить! – крикнул худощавый. – У меня тут в трех лавках на сто тысяч товару. Разве убережешь, когда войско ушло. Эх, народ, божью власть не руками скласть!
– Пожалуйте, ваше благородие, – говорил первый купец, кланяясь. Офицер стоял в недоумении, и на лице его видна была нерешительность.
– Да мне что за дело! – крикнул он вдруг и пошел быстрыми шагами вперед по ряду. В одной отпертой лавке слышались удары и ругательства, и в то время как офицер подходил к ней, из двери выскочил вытолкнутый человек в сером армяке и с бритой головой.
Человек этот, согнувшись, проскочил мимо купцов и офицера. Офицер напустился на солдат, бывших в лавке. Но в это время страшные крики огромной толпы послышались на Москворецком мосту, и офицер выбежал на площадь.
– Что такое? Что такое? – спрашивал он, но товарищ его уже скакал по направлению к крикам, мимо Василия Блаженного. Офицер сел верхом и поехал за ним. Когда он подъехал к мосту, он увидал снятые с передков две пушки, пехоту, идущую по мосту, несколько поваленных телег, несколько испуганных лиц и смеющиеся лица солдат. Подле пушек стояла одна повозка, запряженная парой. За повозкой сзади колес жались четыре борзые собаки в ошейниках. На повозке была гора вещей, и на самом верху, рядом с детским, кверху ножками перевернутым стульчиком сидела баба, пронзительно и отчаянно визжавшая. Товарищи рассказывали офицеру, что крик толпы и визги бабы произошли оттого, что наехавший на эту толпу генерал Ермолов, узнав, что солдаты разбредаются по лавкам, а толпы жителей запружают мост, приказал снять орудия с передков и сделать пример, что он будет стрелять по мосту. Толпа, валя повозки, давя друг друга, отчаянно кричала, теснясь, расчистила мост, и войска двинулись вперед.


В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом.
– Вот ловко то! А? Дядюшка Игнат! – говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.
– Ишь ты! – отвечал Игнат, дивуясь на то, как все более и более улыбалось его лицо в зеркале.
– Бессовестные! Право, бессовестные! – заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузминишны. – Эка, толсторожий, зубы то скалит. На это вас взять! Там все не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!
Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.
– Тетенька, я полегоньку, – сказал мальчик.
– Я те дам полегоньку. Постреленок! – крикнула Мавра Кузминишна, замахиваясь на него рукой. – Иди деду самовар ставь.
Мавра Кузминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.
Выйдя на двор, Мавра Кузминишна задумалась о том, куда ей идти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, что еще не было прибрано?
В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшейся отпереть ее.
Мавра Кузминишна подошла к калитке.
– Кого надо?
– Графа, графа Илью Андреича Ростова.
– Да вы кто?
– Я офицер. Мне бы видеть нужно, – сказал русский приятный и барский голос.
Мавра Кузминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.
– Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, – ласково сказала Мавра Кузмипишна.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
– Ах, какая досада!.. – проговорил он. – Мне бы вчера… Ах, как жалко!..
Мавра Кузминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
– Вам зачем же графа надо было? – спросила она.
– Да уж… что делать! – с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.
Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.
На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска, отступая, наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?
Не только в Москве, но во всей России при вступлении неприятеля не произошло ничего похожего на возмущение. 1 го, 2 го сентября более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и, кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, – ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или, по крайней мере, вероятно, – ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется.
Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя в с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, в решительно не знал, что ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этой целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассуждению, но всей душой не верил в это, не перенесся воображением в это новое положение.
Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ – это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал, – патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе.
Но когда событие принимало свои настоящие, исторические размеры, когда оказалось недостаточным только словами выражать свою ненависть к французам, когда нельзя было даже сражением выразить эту ненависть, когда уверенность в себе оказалась бесполезною по отношению к одному вопросу Москвы, когда все население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства, – тогда роль, выбранная Растопчиным, оказалась вдруг бессмысленной. Он почувствовал себя вдруг одиноким, слабым и смешным, без почвы под ногами.
Получив, пробужденный от сна, холодную и повелительную записку от Кутузова, Растопчин почувствовал себя тем более раздраженным, чем более он чувствовал себя виновным. В Москве оставалось все то, что именно было поручено ему, все то казенное, что ему должно было вывезти. Вывезти все не было возможности.
«Кто же виноват в этом, кто допустил до этого? – думал он. – Разумеется, не я. У меня все было готово, я держал Москву вот как! И вот до чего они довели дело! Мерзавцы, изменники!» – думал он, не определяя хорошенько того, кто были эти мерзавцы и изменники, но чувствуя необходимость ненавидеть этих кого то изменников, которые были виноваты в том фальшивом и смешном положении, в котором он находился.
Всю эту ночь граф Растопчин отдавал приказания, за которыми со всех сторон Москвы приезжали к нему. Приближенные никогда не видали графа столь мрачным и раздраженным.
«Ваше сиятельство, из вотчинного департамента пришли, от директора за приказаниями… Из консистории, из сената, из университета, из воспитательного дома, викарный прислал… спрашивает… О пожарной команде как прикажете? Из острога смотритель… из желтого дома смотритель…» – всю ночь, не переставая, докладывали графу.
На все эта вопросы граф давал короткие и сердитые ответы, показывавшие, что приказания его теперь не нужны, что все старательно подготовленное им дело теперь испорчено кем то и что этот кто то будет нести всю ответственность за все то, что произойдет теперь.
– Ну, скажи ты этому болвану, – отвечал он на запрос от вотчинного департамента, – чтоб он оставался караулить свои бумаги. Ну что ты спрашиваешь вздор о пожарной команде? Есть лошади – пускай едут во Владимир. Не французам оставлять.
– Ваше сиятельство, приехал надзиратель из сумасшедшего дома, как прикажете?
– Как прикажу? Пускай едут все, вот и всё… А сумасшедших выпустить в городе. Когда у нас сумасшедшие армиями командуют, так этим и бог велел.
На вопрос о колодниках, которые сидели в яме, граф сердито крикнул на смотрителя:
– Что ж, тебе два батальона конвоя дать, которого нет? Пустить их, и всё!
– Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.
– Верещагин! Он еще не повешен? – крикнул Растопчин. – Привести его ко мне.


К девяти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, что им надо было делать.
Граф велел подавать лошадей, чтобы ехать в Сокольники, и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.
Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.