Древнерусский язык

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Древнерусский язык
Самоназвание:

(на позднем этапе) рѹсьскꙑи ꙗꙁꙑкъ

Регионы:

Восточная Европа

Вымер:

развился в современные близкородственные восточнославянские языки[1]

Классификация
Категория:

Языки Евразии

Индоевропейская семья

Славянская группа
Восточнославянская подгруппа
Письменность:

кириллица, глаголица

Языковые коды
ГОСТ 7.75–97:

дрр 188

ISO 639-1:

ISO 639-2:

ISO 639-3:

orv

См. также: Проект:Лингвистика

Древнеру́сский язы́к (также древневосточнославянский язык) — язык восточных славян в период примерно с VI по XIIIXIV века[2], согласно ряду теорий, являвшийся общим предком белорусского, русского и украинского языков[3].





Название

Самоназвание рѹсьскъ (-ꙑи) ꙗꙁꙑкъ. Название «древнерусский язык» не означает преемственности исключительно с современным русским языком, а объясняется прежде всего самоназванием восточных славян (русьские), по имени государствообразующего этноса или социальной группы русов. В научных публикациях по исторической славистике используются термины нем. Altrussisch, англ. Old East Slavic, Old Ruthenian, Old Rus(s)ian, фр. le vieux russe, укр. давньоруська мова, белор. старажытнаруская мова.

Лингвогеография

Диалекты и социолекты

Древнерусский язык не был единым, а включал множество разных диалектов и представлял собой результат их конвергенции, которой способствовало объединение восточных славян в составе Древнерусского государства[3]. К XI—XII вв. в древнерусском языке выделяются диалектные зоны: юго-западная (киевские и галицко-волынские говоры), западная (смоленские и полоцкие говоры), юго-восточная (рязанские и курско-черниговские говоры), северо-западная (новгородские и псковские говоры), северо-восточная (ростово-суздальские говоры)[2].

А. А. Зализняк выделяет две диалектные зоны на территории древней Руси. Это северо-западный диалектный тип, который был распространён на псковских и новгородских землях, которые включают территории европейского севера современной России, а также территории северной Белоруссии. Другой диалектный тип был распространён на юге (будущая Украина), в центре (будущая средняя полоса России), на востоке (нынешняя восточная часть Европейской России). При этом территориальные говоры различаются уже в XI веке, а древненовгородский диалект отчётливо отличался от киевского[4].

Древнерусские диалектные различия не совпадают с современными восточнославянскими. Например, в древнерусском языке не было «аканья», которое отмечено с XIV века (хотя вопрос о его возможном возникновении в более ранний исторический период окончательно не решён). «Цоканье» же, напротив, существует с очень давних времён — примером могут служить древненовгородский и древнепсковский диалекты.

Своеобразием отличался диалект древнего Новгорода, известный по найденным берестяным грамотам.

Г. А. Хабургаев [5][6] выделяет в древнерусском языке пять диалектных зон: северо-западную, северо-восточную, центральную, юго-западную и южную. Образующие северо-западный ареал древненовгородский и древнепсковский диалекты сохранили взрывное образование [g] (как и северо-восточный ареал), в то время как в остальных древнерусских диалектах развился фрикативный [γ]; сохранили развившиеся ранее цоканье, известное среди древнерусских диалектов только в некоторых говорах северо-восточного ареала, и корреляцию задненёбных и средненёбных /x/ : /x’/, /k/ : /k’/, /g/ : /g’/. Для западной части северо-западного ареала (древнепсковского диалекта) фиксируется сохранение сочетания /gl/, /kl/, противопоставленное общевосточнославянскому l. Кроме того, для северо-западной диалектной зоны были характерны следующие черты[7]:

  • вокализм с рядом гласных верхне-среднего подъема /ê/ и /ô/ (данные гласные утратились в северо-восточной и центральной диалектных зонах);
  • отвердение конечных губных согласных после падения редуцированных: сем’ > сем «семь», как и в юго-западной и южной диалектных зонах (мягкие губные на конце слова сохранились в северо-восточном ареале);
  • развитие долгих мягких согласных на месте сочетаний с /j/: плат’jе > плат’:е «платье», подобное развитие отмечалось в юго-западной и южной диалектных зонах, в северо-восточном ареале сохранились сочетания согласных без ассимиляции /j/;
  • сонантизация звонких взрывных зубных и губных в сочетании с тождественными по месту образования сонорными: одно > он: о «одно»; обман > ом: ан «обман» и другие черты.

Кроме множества устных диалектов существовала и относительно стандартизированная письменная форма древнерусского языка, использовавшаяся в основном для юридических документов. Считается, что в основе этого письменного языка Древнерусского государства лежал древнекиевский диалект[8]. Графико-орфографическая система древнерусского языка начала складываться в середине XI в.[9]

В то же время основная масса литературы (летописи, религиозные сочинения и др.) писалась на древнерусском изводе церковнославянского языка[10].

Письменность

Буква Начер-
тание
Числовое
значение
МФА Чтение Название
А а 1 /a/ [а] азъ
Б б /b/ [б] бꙊки
В в 2 /w/ [ў] вѣди
Г г 3 /g/ [г] глаго́ль
Д д 4 /d/ [д] добро́
Є є 5 /jɛ/ [е] єсть
Ж ж /ʒ/ [ж] живѣть
Ѕ ѕ 6 /ʣʲ/ [з] sѣло́
З з 7 /z/ /zʲ/ [з] зємляꙗ
И и 8 /i/, /ɪ̯/ [и] и́же
І ї 10 [и] и
К к 20 /k/ [к] ка́ко
Л л 30 /lˠ/ /lʲ/ [л] [л'] лю́ди
М м 40 /m/ /mʲ/ [м] мслєть
Н н 50 /n/ /nʲ/ [н] [н'] нашъ
О о 70 /o/ [о] онъ
П п 80 /p/ [п] поко́и
Р р 100 /r/ /rʲ/ [р] [р'] рьцы
С с 200 /s/ /sʲ/ [с] [с'] сло́во
Т т 300 /t/ [т] твєрдо
Ꙋ ꙋ (400) /u/ [у] Ꙋкъ
Ф ф 500 /p/
/f/
[ф] фєртъ
Х х 600 [х] хѣръ
Ѡ ѡ 800 [о] ѿ
Ц ц 900 /ʦʲ/ [ц] ци
Ч ч 90 /ʨ/ [ч] чєрвь
Ш ш /ʃ/ [ш] ша
Щ щ /ʃt/~/ʃʨ/ [шч] ща
Ъ ъ /ə~ɤ/ краткое о єръ
Ы ы /ï/ [ы] єр
Ь ь /ɪ̯/ краткое е єрь
Ѣ ѣ IPA: [æː] или [ɪ̯ɛː] [ие] ꙗть
Ю ю /ju/ [йу] ю
Ꙗ ꙗ /ja/ [йа]
Ѧ ѧ (900) IPA: [ɛ̃] [йа] юсъ
Ѯ ѯ 60 IPA: [ks] [кс] ѯї
Ѱ ѱ 700 IPA: [ps] [пс] ѱї
Ѳ ѳ 9 IPA: [θ]~[f] [θ] или [ф] ѳѵта́
Ѵ ѵ 400 [и], [в] ѵжица

Возможно существование в дохристианскую эпоху у восточных славян докириллической письменности, но на данный момент не существует доказательств в виде сохранившихся памятников. Древнерусский язык всегда писался кириллицей; литературных глаголических памятников на территории Древнерусского государства не обнаружено (впрочем, сохранились некоторые граффити, выполненные глаголицей, и их фрагменты, например, в Софийском соборе Новгорода Великого).

Наследие Кирилла и Мефодия принесло на Русь кириллицу, называемое Первым южнославянским влиянием. Староболгарский язык, на который была переведена Библия, сильно повлиял на тогдашний древнерусский язык в области орфографии и особенно в области лексики.

В последние десятилетия XIV века и в первую половину XV века на Русь был перенесён большой корпус южнославянских текстов, что вылилось в полное изменение облика русской рукописной книги[11] — данное явление стало называться учёными Второе южнославянское влияние. Основные особенности влияния:

  1. На рубеже XIV—XV веков устав или образовавшийся из него и с ним тесно связанный старший полуустав (простой почерк, имеющий прямые буквы) были вытеснены балканскими почерками, среди которых господствующее положение занимает младший (или южнославянский) полуустав с наклоном букв к концу строки.
  2. В русскую письменность входят через посредство южнославянской греческие по происхождению надстрочные диакритические знаки ударения и придыхания: исо, оксия, вария, кендема, камора, великий апостроф. Первоначально использование этих надстрочных знаков было факультативным, но с XV века они постепенно стали характерным признаком книжной нормы.
  3. С конца XIV века в русское правописание входят запятая и точка с запятой (были типичными для греческого скорописного письма и южнославянской книжности).
  4. С конца XIV века постепенно устанавливается правило, по которому перед буквами гласных пишутся буквы 'ї', 'i' или 'ы', но не буква 'и' (например, страданiа, за братiю).

Гласные

Буква И обозначала не только обычный гласный [и], но также неслоговой краткий гласный звук и близкий к нему полугласный [й]. И краткой в древнерусском не было, и особый диакритический знак (так называемая «кратка») для их различения на Руси применяется только с XVII векаК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4144 дня] в ходе «книжной справы» времен патриарха Никона. Буква «ы» (старое название — «еры») первоначально являлась лигатурой: она была составлена из двух букв — «ъ» («ер») и «і» («и»); её название сложилось из названий её частей — «ер» и «и». Относительно позже, возможно, уже в царское время, для простоты её стали писать как современную «ы».

Согласные

История

Предполагают, что «древнерусский» язык, существовавший примерно в VI—XIV вв., был общим языком для всех восточных славян, многочисленных славянских племён, составлявших так называемую древнерусскую народность — предков белорусов, русских, украинцев. В истории древнерусского языка выделяют два периода: дописьменный — до X—XI веков, и письменный — с XI века. В XI—XIV веках, в связи с разделением Древнерусского государства на феодальные княжества, монголо-татарским нашествием, образованием новых государств на древнерусских землях, происходит распад древнерусского языка, усиливаются диалектные различия[12]. Первые письменные памятники относятся к XI в.; древнейшая надпись на сосуде, найденном при раскопках Гнёздовских курганов возле Смоленска, относится к X в.

Формирование

Как и другие славянские языки, древнерусский язык восходит к праславянскому языку и является результатом его распада и разделения на разные славянские языковые группы. К X в. восточные славяне развили ряд языковых черт, отделивших их от южных и западных славян. К этим чертам относились: полногласие, употребление [ч] и [ж] ([дж]) на месте праславянских сочетаний *tj и *dj; отсутствие носовых гласных и другие. В целом же фонетическая и грамматическая системы были унаследованы из праславянского.

Расцвет

Распад


Превращение прежде единого раннефеодального Древнерусского государства в XIXIV веках в конгломерат независимых и полунезависимых княжеств и последовавшее за тем разорение бо́льшей части восточнославянских земель монголами привело к тому, что к середине XIV века эти земли оказались разделены между несколькими государственными образованиями: Великим княжеством Литовским, Руским, Жомойтским и иных (позже вместе с Польшей образовавшим Речь Посполитую), Польшей (бо́льшая часть территории Галицко-Волынского княжества), Венгрией (Подкарпатская Русь), Господином Великим Новгородом, Псковской феодальной республикой и конгломератом северо-восточных русских княжеств, попавших в зависимость от Золотой Орды (впоследствии все северо-восточные княжества, а также Новгород и Псков были постепенно поглощены одним из северо-восточных княжеств — Великим княжеством Московским). Этот период обычно считают концом существования древнерусского языка как чего-то относительно единого и началом его распада (расщепления) на три близкородственных восточнославянских языка[12][13][14][15][16]. При этом границы между украинско-белорусской зоной диалектов, с одной стороны, и русской диалектной зоной — с другой — не всегда в точности совпадают с московско-литовской границей, а некоторые изоглоссы, разделяющие ныне три восточнославянских языка, восходят к достаточно ранним диалектным различиям, иногда ещё домонгольского времени.

Сформировался западнорусский письменный язык («руськи езык»), использовавшийся в Великом княжестве Литовском[17]. Выделяются тексты этого периода с белорусскими (старобелорусскими) и украинскими (староукраинскими) чертами. В основу белорусского языка легли говоры дреговичей, части кривичей, радимичей и северян[18].

Современный русский литературный язык представляет собой продукт соединения двух старых диалектных традиций древнерусского языка: Северо-Запад (Новгород, Псков) и Центр-Восток (Ростов, Суздаль, Рязань, чуть позже Москва)[4].

Литературный язык Московского княжества частично подвергся польскому влиянию (в XVI—XVII вв. был заимствован ряд польских лексических и синтаксических явлений, а также некоторые служебные слова, возможно через белорусское посредство). В Москве всячески стремились сохранять старые литературные традиции, основанные в значительной степени на церковнославянском языке. В итоге русский язык продолжал развиваться под мощным воздействием церковнославянского языка, и это влияние оставило яркий отпечаток, прежде всего на словарном составе (лексике) русского языка, но также и на его синтаксисе, морфологии и правописании. Тем не менее русский (великорусский) язык в некоторых отношениях также развил некоторые новые черты, отсутствующие в церковнославянском и одновременно противопоставившие его украинскому и белорусскому языкам: так, утратилось чередование к/ц, г/з, х/с при склонении, иначе изменился словарный состав, исчезло IV склонение и т. д. Период истории XIV—XVII веков иногда называют старорусским (великорусским) периодом истории русского языка[19].

Таким образом, на протяжении XVII—XIX вв. формируется современный литературный русский язык.

Распад древнерусского языка происходил одновременно с распадом единой редакции богослужебного церковславянского языка. На основе древнерусского извода церковнославянского языка в Великом княжестве Литовском сформировались украинско-белорусский (сейчас используется Украинской грекокатолической церковью), а в Великом княжестве Московском — старомосковский (сейчас используется староверами) изводы церковнославянского языка.[20]

Лингвистическая характеристика

Фонетика и фонология

До XII века (падения редуцированных) в древнерусском действовал закон открытого слога, за исключением заимствованных из церковно-славянского слов.

История фонетических изменений:

  • сер. X века — деназализация (утрата носовых гласных [ɛ̃] и [ɔ̃]), произошла ещё в дописьменный период. В древненовгородском диалекте данные гласные превратились в закрытые э и о (с возможностью дифтонгизации в ей и оу в ряде позиций), в остальных диалектах — в я и у.
  • сер. XI века — вторичное смягчение согласных, произошедшее в большинстве говоров южнорусского наречия (за исключением западных); переход полумягких согласных в мягкие затронул все согласные звуки, кроме губных и звука «р».
  • конец XI века — начало XIII века — падение редуцированных гласных ъ и ь.
  • XII—XV вв. — переход ['е] в ['о] перед твёрдым согласным (рус., бел. ё, укр. ьо).
  • XII—XVI века — появление мягких заднеязычных [г', к', х']; переход гы, кы, хы > ги, ки, хи (закрепилось в великорусских и белорусских говорах).
  • с начала XIII в. — движение [и] в сторону смешения с исходным [ы] через [ъ]-образную стадию (закрепилось в украинских говорах и большинстве говоров курско-орловской и рязанской подгрупп южнорусского наречия; отмечается в киевских надписях с начала XIII в.).

Согласные

Таблица согласных фонем древнерусского языка
губные переднеязычные палатальные велярные
губно-губные губно-зубные альвеолярные постальвеолярные
твёрдые мягкие мягкие
Шумные взрывные зв. б /b/ д /d/ г /g/
гл. п /p/ т /t/ к /k/
аффрикаты зв. дж /ʥ/
гл. ц' /ʦʲ/ ч /ʨ/
фрикативные зв. з /z/ з' /zʲ/ ж /ʑ/ г /ɣ/
гл. ф /f/* с /s/ с' /sʲ/ ш /ɕ/ х /x/
составные зв. щ /ɕʨ/
гл. ждж /ʑʥ/
Сонорные носовые н /n/ н' /nʲ/
боковые л /l/ л' /lʲ/
скользящие в /w/ в /ʋ/ и /j/
дрожащие р /r/ р' /rʲ/
Легенда:
красным цветом отмечены звуки, характерные только для южных диалектов
бежевым цветом отмечены звуки, характерные только для северо-западных диалектов
* только в заимствованных словах

Система согласных была унаследована из праславянского языка. Общее количество согласных 26 фонем. Набор признаков согласных был таким же, как в современном русском языке: по участию голоса и шума, по месту образования, по способу образования, по наличию/отсутствию палатализации.

В древнерусском языке г, к, х были всегда твёрдыми, а ш’, ж’, ч’, ц’ — всегда мягкими (вторично мягкие). Пять пар согласных различались по твёрдости/мягкости: з-з’, с-с’, л-л’, н-н’, р-р’. Остальные согласные, испытывали позиционную мену параллельного типа: перед гласными переднего ряда твёрдые согласные смягчались и становились полумягкими: б· , д· , т·. После X века усиливается процесс палатализации согласных: к сер.-к. XI в. все полумягкие согласные стали мягкими (это непереходное смягчение, то есть качество звука не меняется): сѣно, тѣло.

Звук в /w/ возник из праславянского языка на базе неслоговой гласной /u/. Эта особенность проявляется по сей день в том, что глухие согласные не озвончаются перед звуком /v/ («ответить» [ɐt.ˈvʲe.tʲɪtʲ] и «сват» [svat]). В различных диалектах произносился как билабиальный (так, происходят переходы «в» легко переходит в «у» и наоборот у → в: учить → вчите (укр.), в руке — у руці), в других — как лабио-дентальный. До падения редуцированных фонемы /f/ в древнерусском не существовало: несмотря на заимствования из греческого слов, содержащих фонему (напр., фарисей, фараон, февраль), носителям языка был более удобен звук «п» (Stefanos → Степанъ). Фонема стала употребляться после падения редуцированных, когда звук /v/ на конце слов начал оглушаться.

Морфология

Древнерусский язык существенно отличался от современных восточнославянских языков не только по своему звуковому строю, но и по грамматике.

Имя существительное

В древнерусском языке существительное изменялось по семиК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2895 дней] падежам и трём числам: единственному, множественному и двойственному (дъва стола, дъвѣ рыбѣ, дъвѣ озёрѣ). Система именного склонения, которая в основных чертах проступает в древнерусском языке к началу письменности, сложилась в индоевропейскую эпоху и была почти полностью унаследована праславянским языком. В ранний период праславянского языка каждый тип склонения характеризовался последним звуком основы в паре с древним словообразовательным суффиксом имён существительных. В праславянском языке в их качестве выступали окончания *-ā (-jā), *-ŏ (-jŏ), *-ŭ, -ǐ, -ū, а также словообразовательные суффиксы, включавшие в свой состав конечный согласный — типа *-en, *-men, *-os (-es), *-ter, *-ent и, в дальнейшем, примкнувшие по особенностям словоизменения имена с древним суффиксом *-ū (который в большинстве падежных форм выступал на ступени чередования *-ъv).

В эпоху появления первых письменных памятников русского языка состав типов именного склонения был следующим:

  1. В склонение с основой на *-ā (-jā) входили существительные женского рода, которые в им.п. ед. имели окончания (): жена, земля, душа, сестра, овьца, а также окончание -ыни: кънѧгыни, рабыни; существительные мужского рода с окончанием им.п. ед. (): староста, воевода, судья; собирательные существительные женского рода с окончанием Им. ед . (): стража, братия, литва, меря. В зависимости от мягкости или твердости конечного согласного основы в этом типе склонения различались мягкий и твёрдый варианты
  2. В склонение с основой на *-ŏ (-jŏ) входили имена существительные мужского рода, которые в Им. ед . имели окончания -ъ, -ь, -и (<*jь), а также существительные среднего рода, которые в Им. ед. имели окончания -о, -е. Например: городъ, вълкъ, ножь, конь, корабль, край, вой (воин), село, мѣсто, поле, вече, копне, учение. В этом склонении в зависимости от качества конечного согласного основы также различались твёрдый и мягкий варианты. Мягкие согласные основы возникли или под воздействием суффикса *-jо (др.-рус. ножь), или в результате третьей палатализации (др.-рус. отьць, юньць, храбрьць) .
  3. Тип склонения с основой на *-ŭ стал разрушаться ещё в дописьменный период и к началу письменного периода в его состав входили лишь несколько слов мужского рода с окончанием в Им. ед .: домъ, сынъ, медъ, полъ (половина), вьрхъ, волъ, долъ.
  4. К типу склонения на *-ĭ относились существительные мужского и женского рода с окончанием в Им. ед.: гость, тьсть, зять, лось, рысь, локъть, путь, мышь, горесть. Существительные мужского рода этого типа склонения имели в основе мягкий согласный, который развился на базе праславянской полумягкости (в отличие от исконно мягких согласных в основе существительных типа склонения на -jŏ).
  5. В склонение с основой на согласный входили слова:
    • мужского рода с суффиксом *-en: камы (камене), ремы (ремене), пламы (пламене), дьнь (только в форме, осложненной суффиксом);
    • слова женского рода с суффиксом *-ter: мати (матере), дъчи (дъчере)
    • с суффиксом *-ъѵ: свекры (свекръве), любы (любъве), моркы (моркъве);
    • слова среднего рода с суффиксом *-еs/-оs: небо (небесе), слово (словесе), коло (колесе)
    • с суффиксом *-ent > др.-рус. -ат, -ят: теля (теляте), дѣтя (дѣтяте)
    • с суффиксом *-men > др.-рус. -мя: сѣмя (сѣмене), племя (племене), имя (имене).

Разрушение этой системы склонения произошло к концу древнерусского периода. В современном же русском литературном языке существует 3 продуктивных типа склонения, которые объединяют бывшие типы следующим образом:

  1. скл.:
    • слова с бывшей основой на *ā, *ū: вода, буква
  2. скл.:
    • слова с бывшей основой на *ŏ: волк, море
    • слова с бывшей основой на *ǔ: сын
    • слова с бывшей основой на *ĭ: гость
    • слова с бывшей основой на н: камень
    • слова с бывшей основой на с: чудо
    • слова с бывшей основой на т: теленок
  3. скл.:
    • слова с бывшей основой на *ĭ: ночь
    • слова с бывшей основой на *ū: церковь
    • слова с бывшей основой на р: дочь

Начиная с древнейших времен, в древнерусском языке у большинства слов присутствовала звательная форма, использовавшаяся при обращении к объекту. Отличалась от именительного падежа только в единственном числе, во множественном числе же — совпадала. На протяжении истории древнерусского языка тенденция частичной утраты звательной формы и замены её именительным падежом намечается довольно рано и отражается уже в Остромировом евангелии.

В склонении древнерусских существительных мужского рода не было разделения на одушевлённые и неодушевлённые и оба склонялись одинаково: винительный падеж совпадал с именительным (то есть человекъ увиделъ конь).

Местоимение

Подобно праиндоевропейскому, специального личного местоимения 3-го лица в древнерусском языке не было. Функцию указания на 3 лицо выполняли неличные, указательные местоимения и, , ѥ (для мужского, женского и среднего родов соответственно). Падежные формы указательных местоимений и, , ѥ — это формы косвенных падежей современных местоимений 3 лица. Формы именительного падежа — бывшие формы указательных местоимений онъ, она, оно (с изменённым ударением).

Склонение личных местоимений
Лицо 1 л. 2 л. 3 л. возвр.
единств. число
им. п. ꙗзъ, ты
рд. п. мене тебе себе
дт. п. мънѣ, ми тобѣ, ти собѣ, си
вн. п. мене, мѧ тебе, тѧ себе, сѧ
тв. п. мъною тобою собою
мс. п. мънѣ тобѣ собѣ
двойств. число
им. п. вѣ ва
рд. п. наю ваю себе
дт. п. нама вама собѣ, си
вн. п. на ва себе, сѧ
тв. п. нама вама собою
мс. п. наю ваю собѣ
множеств. число
им. п. мы вы
рд. п. насъ васъ себе
дт. п. намъ, ны вамъ, вы собѣ, си
вн. п. насъ, ны васъ, вы себе, сѧ
тв. п. нами вами собою
мс. п. насъ васъ собѣ

Также, были и остальные местоимения:

  • указательные: было три степени удалённости неличного местоимения: сь, се, си (о предметах, наиболее близких к говорящему), тъ, та, то (о предметах, удалённых от говорящего, но близких к собеседнику), о́нъ, о́на, о́но (о наиболее удалённых предметах). Также использовались и, , ѥ и овъ, ова, ово (употреблялись при противопоставлении).
  • притяжательные: мои, моꙗ, моѥ; твои, твоꙗ, твоѥ; свои, своꙗ, своѥ; нашь, наша, наше; вашь, ваша, ваше
  • определительные: вьсь, вьсꙗ, вьсе; вьсѧкъ, вьсѧка, вьсѧко; такъ, така, тако; сиць (, ), гакъ (, ); самъ, сама, само; мъногъ, многа, много
  • вопросительные: къто, чьто; кыи, каѩ, коѥ; чии, чиѩ, чиѥ
  • неопределенные: инъ, ина, ино; ѥтеръ, ѥтера, ѥтеро (некий), которыи, которыꙗ, которыѥ (какой-нибудь); то же значение приобретали вопросительные местоимения с приставкой нѣ-: нѣкъто, нѣчьто, нѣкоторыи.
  • отрицательные: никътоже (реже никъто), ничьтоже (реже ничьто)
  • относительные: иже, ѥже, ꙗже, образованные от указательного местоимения и, ѥ, с частицей же
  • количественные: коликъ, толикъ (столько), селикъ, геликъ

Указательные местоимения древнерусского языка заслуживают отдельного упоминания: существовали препозитивные тот (той), та, то и постпозитивные указательные местоимения -тъ (-отъ), -та, -то, восходящие к общеславянскому указательному местоимению *tъ. Среди исследователей нет единого мнения относительно языкового статуса -тъ. Учёные считают, что препозитивное употребление служило указательной, дейктической функцией, постпозитивное — анафорической функцией[21] (отсылки к уже указанному, известному), однако, как и в староболгарском, никогда не обладало функцией определённого артикля, поскольку последовательности, регулярности в выражении артиклем значения определенности не наблюдается. Однако постепенно, к XVII в., в постпозитивной позиции у местоимения начала складываться функция определённого артикля (о чем можно судить по языку сочинений Аввакума[22] и былинам[23]), однако в дальнейшем развитии язык ушёл с этого пути (в отличие от современного болгарского), хотя в определённой степени эта частица и до сих пор используется в северно-великорусских говорах, в современной русской разговорной речи.

Прилагательное

В древнерусском языке, как и в старославянском, было два типа прилагательных — именные (нечленные, краткие) и местоименные (членные, полные). И те, и другие изменялись по родам, числам и падежам, причём форма рода, числа и падежа прилагательного зависела от рода, числа и падежа существительного, к которому данное прила­гательное было отнесено как определение. От качественного прилагательного могла образовываться сравнительная степень.

В ряде случаев между именными прилагательными и су­ществительными не было никаких структурных различий и склонялись они как существительные с основой на (для муж. и ср. р., напр.: «добр молодец, добра молодца, добру молодцу») и на (для жен. р.: «красна девица, красны девицы, красну девицу»), и лишь контекст показывает, является ли данная форма существительным или прилагательным. Причём, подобные прилагательные не только склонялись, но и могли употребляться не только как сказуемые («этот человек — добр») как краткие прилагательные в современном русском языке, но и как определения («добр молодец», «красна девица»).

Данная форма выродилась в краткую форму прилагательного современного русского языка. Позже эти краткие прилагательные перестали склоняться, стали употребляться исключительно в роли сказуемого. Но следы старого склонения сохранились до сих пор в отдельных выражениях: «на босу ногу», «средь бела дня», «по белу свету». Такие формы часто встречаются в народной поэзии: «сел на добра коня», «поехал во чисто поле». Эти формы нередки и у поэтов XIX в. Так, у Пушкина они встречаются довольно часто: «В долгу ночь на ветке дремлет», «В тёплый край за сине море улетает до весны».

Местоименные прилагательные образовывались посредством сочетания формы имен­ного прилагательного с указательным местоимением и (м.р.), ѥ (ср.р.), (ж.р.) соответствующего рода, числа и падежа, например им. п. ед. ч.:

новъ + и > новꙑи (из *nŏvŭ + jĭ)
нова + ꙗ > новаꙗ (из *nŏvā + ja)
ново + ѥ > новоѥ (из *nŏvŏ + jo)

Таким образом, в мужском роде из формы молодъ+и получилось молодой, в женском роде из молода+я получилось молодая, в среднем роде из молодо+е получилось молодое. Подобным же образом из слияния с местоимениями получились формы других падежей: из молода + его получилось молодого; из молоду + ему получилось молодому и т. д. Именительный падеж этого местоимения давно исчез из языка, но косвенные его падежи сохранились (с изменениями) и употребляются в современном языке как косвенные падежи местоимения он, она, оно: его, ему, ей, им и т. д. Древнерусскому, как и другим древним славянским языкам, было свойственно такое слияние прилагательного с указательным местоимением, однако тут получившиеся в результате местоименные прилагательные закрепились как самостоятельная категория прилагательных (в отличие от, например, болгарского языка), но в то же время не вытеснили именные, «краткие» формы, как в польском языке, а сосуществовали с ними.

Местоименные прилагательные принято называть также членными, поскольку в определённый момент развития языка указательное местоимение, по-видимому, выполняло функцию, подобную функции определённого члена или артикля современных западноевропейских языков[22][23], однако у подобной точки зрения существует много противниковК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3960 дней].

Глагол

Глагол обладал двойственным числом, однако оно стало исчезать довольно рано: в берестяных грамотах последние примеры относятся к XIII в. Инфинитив глагола заканчивался на -ти либо -чи; супин заканчивался на -тъ. Возвратная частица «ся» (или «си») не была приклеена к глаголу, а могла перемещаться в предложении по закону Ваккернагеля. К тому времени не сформировалось деепричастие, но его роль «второстепенного сказуемого» часто выполняли действительные причастия.

Спряжение в настоящем времени
Форма быти вести дати ѣсть имати молити
единств. число
1л. (ꙗзъ) ѥсмь веду дамъ ѣмь имамь молѭ
2л. (ты) ѥси ведеши даси ѣси имаши молиши
3л. (и, ꙗ, є) ѥсть ведеть дасть ѣсть имать молить
двойств. число
1л. (вѣ) ѥсвѣ ведевѣ давѣ ѣвѣ имавѣ моливѣ
2л. (ва) ѥста ведета даста ѣста имата молита
3л. (ꙗ, и, и) ѥста ведета даста ѣста имата молита
множеств. число
1л. (мы) ѥсмъ ведемъ дамъ ѣмъ имамъ молимъ
2л. (вы) ѥстє ведетє дастє ѣстє иматє молитє
3л. (и, ꙗ, ꙗ) сѫть ведуть дадѧть ѣдѧть имуть молѧть
Спряжение в имперфекте
Форма быти нести писати носити
единств. число
1л. (ꙗзъ) бѧхъ несѧхъ писахъ носѧхъ
2л. (ты) бѧше несѧше писаше носѧше
3л. (и, ꙗ, є) бѧше несѧше писаше носѧше
двойств. число
1л. (вѣ) бѧховѣ несѧховѣ писаховѣ носѧховѣ
2л. (ва) бѧста несѧста
(-ѧшета)
писаста
(-ашета)
носѧста
(-ѧшета)
3л. (ꙗ, и, и) бѧста несѧста
(-ѧшета)
писаста
(-ашета)
носѧста
(-ѧшета)
множеств. число
1л. (мы) бѧхомъ несѧхомъ писахомъ носѧхомъ
2л. (вы) бѧсте несѧсте
(-ѧшете)
писасте
(-ашете)
носѧсте
(-ѧшете)
3л. (и, ꙗ, ꙗ) бѧху несѧху писаху носѧху

Также, к тому времени у древнерусского глагола ещё не сформировалось категории вида (то есть перфективного аспекта). Совершённость и несовершённость действия выражалась с помощью сложной системы грамматических времён. У глагола существовало 2 формы простого прошедшего времени и 2 формы сложного:

  1. имперфект (для выражения длящегося или повторяющегося события в прошлом; аналог несовершенного вида в русском языке и Imparfait во французском),
  2. аорист (для выражения действия, как мгновенного, так и длительного, совершённого в прош­лом и осознаваемое (говорящим) как целое, неделимое, не расчленённое на отдельные моменты; аналог совершенного вида в русском языке и Past Simple в английском),
Спряжение в аористе
Форма быти нести купити речи
единств. число
1л. (ꙗзъ) быхъ несохъ купихъ рекохъ
2л. (ты) бы несе купи рече
3л. (и, ꙗ, є) бысть несе купи рече
двойств. число
1л. (вѣ) быховѣ несоховѣ купиховѣ рекоховѣ
2л. (ва) быста несоста куписта рекоста
3л. (ꙗ, и, и) быста несоста куписта рекоста
множеств. число
1л. (мы) быхомъ несохомъ купихомъ рекохомъ
2л. (вы) бысте несосте куписте рекосте
3л. (и, ꙗ, ꙗ) быша несоша купиша рекоша
  1. перфект (для выражения отнесённого к насто­ящему времени состояния, являющегося результатом совершённого в прошлом действия; аналог Present Perfect в английском),
  2. плюсквамперфект (также называется давнопрошедшим; описывает действие, совершённое до описываемого события в прошлом; аналог Past Perfect в английском).
Спряжение в перфекте
Форма писати
единств. число
1л. (ꙗзъ) написалъ ѥсмь
2л. (ты) написалъ ѥси
3л. (и, ꙗ, є) написалъ ѥсть
двойств. число
1л. (вѣ) написалѣ ѥсвѣ
2л. (ва) написала ѥста
3л. (ꙗ, и, и) написала ѥста
множеств. число
1л. (мы) написали ѥсмъ
2л. (вы) написали ѥстє
3л. (и, ꙗ, ꙗ) написали суть
Спряжение в плюсквамперфекте
Форма писати
единств. число
1л. (ꙗзъ) написалъ бѧхъ (бѣхъ)
2л. (ты) написалъ бѧше (бѣ)
3л. (и, ꙗ, є) написалъ бѧше (бѣ)
двойств. число
1л. (вѣ) написалѣ бѧховѣ (бѣховѣ)
2л. (ва) написала бѧста (бѣста)
3л. (ꙗ, и, и) написала бѧста (бѣста)
множеств. число
1л. (мы) написали бѧхомъ (бѣхомъ)
2л. (вы) написали бѧсте (бѣстѣ)
3л. (и, ꙗ, ꙗ) написали бѧху (бѣша)

Будущее время в древнерусском языке складывалось сложным образом: сочетанием вспомогательного глагола имати (также стабильно удерживались формы от глаголов начати, почати, учати, имѣти и др.) и неопределённой формой смыслового глагола. Также, в древнерусском существовало преждебудущее время, спорно[24] считаемое некоторыми лингвистами не грамматическим временем, а формой наклонения. Эта форма обозначала действие в будущем, совершённое раньше другого дейст­вия в будущем. Для образования преждебудущего времени образовывалось сочетанием вспомогательного глагола буду и действительного причастия прошедшего времени на -л- (см. формы для перфекта).

Сравнение спряжения в будущем времени в древнерусском и русском языках
Древнерусский язык Современный русский
Время Сложное будущее Преждебудущее Будущее сложное Будущее простое
единств. число
1л. (ꙗзъ) имамь купити буду купилъ буду покупать куплю
2л. (ты) имаши купити будеши купилъ будешь покупать купишь
3л. (и, ꙗ, є) имать купити будеть купилъ будет покупать купит
двойств. число
1л. (вѣ) имавѣ купити будевѣ купила
2л. (ва) имата купити будета купила
3л. (ꙗ, и, и) имата купити будета купила
множеств. число
1л. (мы) имамъ купити будемъ купили будем покупать купим
2л. (вы) имате купити будете купили будете покупать купите
3л. (и, ꙗ, ꙗ) имуть купити будуть купили будут покупать купят

В древнерусском языке было три наклонения: изъявительное, повелительное и сослагательное. Также, была особая форма глагола: л-причастие, — изменявшаяся по родам и числам и употреблявшаяся в составе составных времен (перфект, плюсквамперфект, будущее сложное); в разговорной речи она довольно рано стала обозначать прошедшее время. От него произошли современные формы прошедшего времени глагола, а также некоторые прилагательные (например, «былой», «бывалый», «прошлый», «дохлый», «пошлый», «загорелый», «лежалый» и др.).

Наречие

Наречие начинает формироваться в праславянском языке и в исходной системе древнерусского языка выступает как особая часть речи. Но, несмотря на древность происхождения наречий, они являются «вторичными», так как обнаруживают своё возникновение из других частей речи — существительных, местоимений, прилагательных, глаголов. Процесс образования наречий из других частей речи шёл на протяжении всей истории русского языка и продолжается и сейчас.

В составе наречий древнерусского языка можно выделить 2 группы:

  1. первичные — не имели соотношений с корнями других частей речи (абие, уже, пакы). Установить их происхождение из какой-либо части речи невозможно. Они образовывались:
    • от местоименных корней къ (ко, ку), тъ (то, ту), сь (се, сю), вьс- с помощью суффиксов -уд- (-юд-) и окончаний -а, -ы, -у: куда (куды), туда (туды), сюда (сюды), вьсюду.
    • от местоименных корней с помощью суффикса -гд- и окончаниями -ѣ, -а: къгдѣ, къгда, тъгда (а также от корней ин- (иной) и ов-: иногда, овогда); с суф. -д- и окончанием : къдѣ, индѣ, вьсьдѣ; с суффиксом -м- и окончанием : семо, тамо, овамо; с суффиксом -ли: коли.
  2. адвербиализированные формы других частей речи (подобру, назад, помалу, изнова, трижды, можно), образовывавшиеся:
    • за счёт перехода в наречие падежных форм имен существительных, в частности форм Т.п. ед.ч.: мимоходом, нагишом, пешком, ничком, торчком.
    • на базе адвербиализации прилагательных: в ДРЯ уже начального периода его истории были наречия на -о, -ѣ, соотносительные с прилагательными: добро, здорово, люто, дързостьнѣ, зълѣ. Эта группа наречий имела значение обстоятельства образа и способа действия, а их производящей основой служили качественные прилагательные.
    • на базе местоименных наречий возникали образования с приставками от-, до-, по-: оттуда, откуда, отсюда; докуда, дотуда; покуда. Эта группа наречий в истории русского языка подверглась сокращению, что было связано с сокращением самих корней, от которых они образовывались. Но в относительно позднее время возникли новые местоименные наречия, но уже на базе адвербиализации предложных сочетаний падежных форм различных местоимений: потом, вовсе, почему, по-моему.

Определённый интерес представляют наречия, соотносительные с предложно-падежными формами прилагательных: въмалѣ, съмолоду, издавьна, помногу, помалу. Объяснить их происхождение непосредственно из таких форм нельзя, так как русскому языку сочетания прилагательных с предлогами несвойственны. Существуют различные объяснения происхождения данных наречий, одно из которых заключается в том, что они возникли в результате «свёртывания» атрибутивно-именных словосочетаний с последующей адвербиализацией прилагательного.

История формирования наречий недостаточно изучена: неясен сам состав древнерусских наречий. Поэтому невозможно окончательно решить вопрос об истории складывания и развития наречий, как части речи в русском языке.

См. также

Напишите отзыв о статье "Древнерусский язык"

Примечания

  1. Советский энциклопедический словарь. Изд-во "Советская энциклопедия". М.: 1979. — С. 416.
  2. 1 2 [slovari.yandex.ru/~книги/Гуманитарный%20словарь/Древнерусский%20язык/ Российский гуманитарный энциклопедический словарь. Древнерусский язык](недоступная ссылка с 14-06-2016 (2930 дней))
  3. 1 2 Г. А. Хабургаев. Древнерусский язык // Языки мира. Славянские языки. М., Academia, 2005, с. 418—438
  4. 1 2 [www.polit.ru/article/2006/11/30/zalizniak Новгородская Русь по берестяным грамотам — Лекция Андрея Зализняка — портал Полит.ру]
  5. Хабургаев, 2005, с. 418.
  6. Хабургаев, 2005, с. 420.
  7. Хабургаев, 2005, с. 434—436.
  8. С. Б. Бернштейн. Константин-философ и Мефодий. М., 1984; А. А. Зализняк. Древненовгородский диалект, М., 2004
  9. Миронова Т. Л. Как формировалась древнерусская орфография: социолингвистическая реконструкция книгописания конца XI века //Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2003. № 1 (11). С. 48-55.
  10. Славянизм // [slovari.yandex.ru/славянизм/Гуманитарный%20словарь/Славянизм/ Российский гуманитарный энциклопедический словарь]. — М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС: Филол. фак. С.-Петерб. гос. ун-та, 2002.
  11. Соболевский А. И. История русского литературного языка. Л., 1980
  12. 1 2 Русинов Н. Д., Древнерусский язык. Изд.3, 2010.
  13. Филин Ф. П. Происхождение русского, украинского и белорусского языков. — 2-е изд. — М., 2006. — С. 81. — ISBN 5-484-00518-3. — ISBN 978-5-484-00518-5.
  14. Филин Ф. П. [www.philology.ru/linguistics2/filin-82.htm О словарном составе языка великорусского народа] // Вопросы языкознания. — 1982. — № 5. — С. 18-28.
  15. [www.mling.ru/iazik/russe/gramm_hist/ В. В. Иванов. Историческая грамматика русского языка] (недоступная ссылка с 19-12-2013 (3838 дней))
  16. Иванов В. В. [www.tapemark.narod.ru/les/143c.html Древнерусский язык] // Лингвистический энциклопедический словарь. — 1990. — С. 143. — ISBN 5-85270-031-2.
  17. Sussex R., Cubberley P. The Slavic Languages. — Cambridge University Press. — Cambridge, 2006. — С. 88.
  18. Филин Ф.П. Происхождение русского, украинского и белорусского языков. — 2-е изд. — М., 2006. — С. 61. — ISBN 5-484-00518-3. — ISBN 978-5-484-00518-5.
  19. Горшкова К.В., Хабургаев Г.А. Историческая грамматика русского языка. — Высшая школа. — М., 1981. — С. 28.
  20. Успенский Б. А. История русского литературного языка (ХІ-ХѴІІ). — М.: Аспект-Пресс, 2002. — 560 с. — ISBN 5-7567-0146-X.
  21. Сабитова, З. К. Постпозитивное -тъ, -та, -то в древнерусском и древнеболгарском языках // Acta Linguistica Petropolitana. — 2008. — Т. 1. — Ч. 1.
  22. 1 2 Иорданиди, С. И. Из наблюдений над употреблением постпозитивного -т в русском языке XVII в. : на материале сочинений Аввакума // Исследования по исторической морфологии русского языка. — М. : Наука, 1978. — 183 с.
  23. 1 2 Иорданиди, С. И. Основа выделения определенного артикля и семантика постпозитивного -тъ в языке былин. — Тбилиси, 1973. — 26 с.
  24. А. А. Потебня. Из записок до русской грамматике, т. I—II. М; 1958, стр. 238

Литература

  • А. И. Соболевский. Очерки из истории русского языка. Киев, 1884.
  • Елизаровский И. А. [elib.shpl.ru/ru/nodes/21585-elizarovskiy-i-a-russkiy-yazyk-xi-xvii-vv-opyt-postroeniya-kursa-istorii-russkogo-yazyka-arhangelsk-1935#page/1/mode/grid/zoom/1 Русский язык XI—XVII веков.] — Архангельск, 1935. — 108 с.
  • И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам, т. I—III, СПб., 1890—1912; Репринтное издание: М. 1989, электронное pdf издание: [imwerden.de/cat/modules.php?name=books&pa=showbook&pid=895 Том 1], [imwerden.de/cat/modules.php?name=books&pa=showbook&pid=896 Том 2], [imwerden.de/cat/modules.php?name=books&pa=showbook&pid=897 Том 3].
  • А. А. Шахматов. Очерк древнейшего периода истории русского языка. Пг., 1915.
  • Н. Н. Дурново. Избранные работы по истории русского языка. М., 2000 (работы 1920-х гг.)
  • V. Kiparsky. Russische historische Grammatik. Bd. 1-3, Heidelberg, 1963—1975.
  • В. И. Борковский, П. С. Кузнецов. Историческая грамматика русского языка. М., 1965.
  • A. Issatschenko. Geschichte der russischen Sprache. Bd. 1, Heidelberg, 1980.
  • Историческая грамматика русского языка. Морфология. Глагол. М., 1982.
  • С. Л. Николаев. Раннее диалектное членение и внешние связи восточнославянских диалектов // Вопросы языкознания, 1994, № 3.
  • Древнерусская грамматика XII—XIII вв. М., 1995.
  • К. В. Горшкова, Г. А. Хабургаев. Историческая грамматика русского языка. 2 изд. М., 1997.
  • Б. А. Успенский. История русского литературного языка (XI—XVII вв.). 3 изд. М., 2002.
  • А. А. Зализняк. Древненовгородский диалект. 2 изд. М., 2004
  • Г. А. Хабургаев. Древнерусский язык // Языки мира: Славянские языки. М., Институт языкознания РАН — Academia, 2005, 418—437.
  • Т. Г. Винокур. Древнерусский язык. — М.: Лабиринт, 2004. — 112 с.
  • И. С. Улуханов. О языке Древней Руси. — М.: Азбуковник, 2002. — 192 с.
  • В. В. Колесов. История русского языка. — М.: Академия, 2005. — 672 с.
  • А. М. Камчатнов О СЕМАНТИЧЕСКОМ СЛОВАРЕ ДРЕВНЕРУССКОГО ЯЗЫКА //Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2000. № 1. С. 62-65.

Ссылки

  • [incubator.wikimedia.org/wiki/Wp/orv/Главнаѩ_страніца Главная страница]. Википедия на древнерусском языке в инкубаторе Викимедиа.
В Викисловаре список слов древнерусского языка содержится в категории «Древнерусский язык»

Отрывок, характеризующий Древнерусский язык

– По нашему делу разве увеземся? – сказал Ферапонтов. – Дай до Дорогобужа по семи рублей за подводу. И я говорю: креста на них нет! – сказал он.
– Селиванов, тот угодил в четверг, продал муку в армию по девяти рублей за куль. Что же, чай пить будете? – прибавил он. Пока закладывали лошадей, Алпатыч с Ферапонтовым напились чаю и разговорились о цене хлебов, об урожае и благоприятной погоде для уборки.
– Однако затихать стала, – сказал Ферапонтов, выпив три чашки чая и поднимаясь, – должно, наша взяла. Сказано, не пустят. Значит, сила… А намесь, сказывали, Матвей Иваныч Платов их в реку Марину загнал, тысяч осьмнадцать, что ли, в один день потопил.
Алпатыч собрал свои покупки, передал их вошедшему кучеру, расчелся с хозяином. В воротах прозвучал звук колес, копыт и бубенчиков выезжавшей кибиточки.
Было уже далеко за полдень; половина улицы была в тени, другая была ярко освещена солнцем. Алпатыч взглянул в окно и пошел к двери. Вдруг послышался странный звук дальнего свиста и удара, и вслед за тем раздался сливающийся гул пушечной пальбы, от которой задрожали стекла.
Алпатыч вышел на улицу; по улице пробежали два человека к мосту. С разных сторон слышались свисты, удары ядер и лопанье гранат, падавших в городе. Но звуки эти почти не слышны были и не обращали внимания жителей в сравнении с звуками пальбы, слышными за городом. Это было бомбардирование, которое в пятом часу приказал открыть Наполеон по городу, из ста тридцати орудий. Народ первое время не понимал значения этого бомбардирования.
Звуки падавших гранат и ядер возбуждали сначала только любопытство. Жена Ферапонтова, не перестававшая до этого выть под сараем, умолкла и с ребенком на руках вышла к воротам, молча приглядываясь к народу и прислушиваясь к звукам.
К воротам вышли кухарка и лавочник. Все с веселым любопытством старались увидать проносившиеся над их головами снаряды. Из за угла вышло несколько человек людей, оживленно разговаривая.
– То то сила! – говорил один. – И крышку и потолок так в щепки и разбило.
– Как свинья и землю то взрыло, – сказал другой. – Вот так важно, вот так подбодрил! – смеясь, сказал он. – Спасибо, отскочил, а то бы она тебя смазала.
Народ обратился к этим людям. Они приостановились и рассказывали, как подле самих их ядра попали в дом. Между тем другие снаряды, то с быстрым, мрачным свистом – ядра, то с приятным посвистыванием – гранаты, не переставали перелетать через головы народа; но ни один снаряд не падал близко, все переносило. Алпатыч садился в кибиточку. Хозяин стоял в воротах.
– Чего не видала! – крикнул он на кухарку, которая, с засученными рукавами, в красной юбке, раскачиваясь голыми локтями, подошла к углу послушать то, что рассказывали.
– Вот чуда то, – приговаривала она, но, услыхав голос хозяина, она вернулась, обдергивая подоткнутую юбку.
Опять, но очень близко этот раз, засвистело что то, как сверху вниз летящая птичка, блеснул огонь посередине улицы, выстрелило что то и застлало дымом улицу.
– Злодей, что ж ты это делаешь? – прокричал хозяин, подбегая к кухарке.
В то же мгновение с разных сторон жалобно завыли женщины, испуганно заплакал ребенок и молча столпился народ с бледными лицами около кухарки. Из этой толпы слышнее всех слышались стоны и приговоры кухарки:
– Ой о ох, голубчики мои! Голубчики мои белые! Не дайте умереть! Голубчики мои белые!..
Через пять минут никого не оставалось на улице. Кухарку с бедром, разбитым гранатным осколком, снесли в кухню. Алпатыч, его кучер, Ферапонтова жена с детьми, дворник сидели в подвале, прислушиваясь. Гул орудий, свист снарядов и жалостный стон кухарки, преобладавший над всеми звуками, не умолкали ни на мгновение. Хозяйка то укачивала и уговаривала ребенка, то жалостным шепотом спрашивала у всех входивших в подвал, где был ее хозяин, оставшийся на улице. Вошедший в подвал лавочник сказал ей, что хозяин пошел с народом в собор, где поднимали смоленскую чудотворную икону.
К сумеркам канонада стала стихать. Алпатыч вышел из подвала и остановился в дверях. Прежде ясное вечера нее небо все было застлано дымом. И сквозь этот дым странно светил молодой, высоко стоящий серп месяца. После замолкшего прежнего страшного гула орудий над городом казалась тишина, прерываемая только как бы распространенным по всему городу шелестом шагов, стонов, дальних криков и треска пожаров. Стоны кухарки теперь затихли. С двух сторон поднимались и расходились черные клубы дыма от пожаров. На улице не рядами, а как муравьи из разоренной кочки, в разных мундирах и в разных направлениях, проходили и пробегали солдаты. В глазах Алпатыча несколько из них забежали на двор Ферапонтова. Алпатыч вышел к воротам. Какой то полк, теснясь и спеша, запрудил улицу, идя назад.
– Сдают город, уезжайте, уезжайте, – сказал ему заметивший его фигуру офицер и тут же обратился с криком к солдатам:
– Я вам дам по дворам бегать! – крикнул он.
Алпатыч вернулся в избу и, кликнув кучера, велел ему выезжать. Вслед за Алпатычем и за кучером вышли и все домочадцы Ферапонтова. Увидав дым и даже огни пожаров, видневшиеся теперь в начинавшихся сумерках, бабы, до тех пор молчавшие, вдруг заголосили, глядя на пожары. Как бы вторя им, послышались такие же плачи на других концах улицы. Алпатыч с кучером трясущимися руками расправлял запутавшиеся вожжи и постромки лошадей под навесом.
Когда Алпатыч выезжал из ворот, он увидал, как в отпертой лавке Ферапонтова человек десять солдат с громким говором насыпали мешки и ранцы пшеничной мукой и подсолнухами. В то же время, возвращаясь с улицы в лавку, вошел Ферапонтов. Увидав солдат, он хотел крикнуть что то, но вдруг остановился и, схватившись за волоса, захохотал рыдающим хохотом.
– Тащи всё, ребята! Не доставайся дьяволам! – закричал он, сам хватая мешки и выкидывая их на улицу. Некоторые солдаты, испугавшись, выбежали, некоторые продолжали насыпать. Увидав Алпатыча, Ферапонтов обратился к нему.
– Решилась! Расея! – крикнул он. – Алпатыч! решилась! Сам запалю. Решилась… – Ферапонтов побежал на двор.
По улице, запружая ее всю, непрерывно шли солдаты, так что Алпатыч не мог проехать и должен был дожидаться. Хозяйка Ферапонтова с детьми сидела также на телеге, ожидая того, чтобы можно было выехать.
Была уже совсем ночь. На небе были звезды и светился изредка застилаемый дымом молодой месяц. На спуске к Днепру повозки Алпатыча и хозяйки, медленно двигавшиеся в рядах солдат и других экипажей, должны были остановиться. Недалеко от перекрестка, у которого остановились повозки, в переулке, горели дом и лавки. Пожар уже догорал. Пламя то замирало и терялось в черном дыме, то вдруг вспыхивало ярко, до странности отчетливо освещая лица столпившихся людей, стоявших на перекрестке. Перед пожаром мелькали черные фигуры людей, и из за неумолкаемого треска огня слышались говор и крики. Алпатыч, слезший с повозки, видя, что повозку его еще не скоро пропустят, повернулся в переулок посмотреть пожар. Солдаты шныряли беспрестанно взад и вперед мимо пожара, и Алпатыч видел, как два солдата и с ними какой то человек во фризовой шинели тащили из пожара через улицу на соседний двор горевшие бревна; другие несли охапки сена.
Алпатыч подошел к большой толпе людей, стоявших против горевшего полным огнем высокого амбара. Стены были все в огне, задняя завалилась, крыша тесовая обрушилась, балки пылали. Очевидно, толпа ожидала той минуты, когда завалится крыша. Этого же ожидал Алпатыч.
– Алпатыч! – вдруг окликнул старика чей то знакомый голос.
– Батюшка, ваше сиятельство, – отвечал Алпатыч, мгновенно узнав голос своего молодого князя.
Князь Андрей, в плаще, верхом на вороной лошади, стоял за толпой и смотрел на Алпатыча.
– Ты как здесь? – спросил он.
– Ваше… ваше сиятельство, – проговорил Алпатыч и зарыдал… – Ваше, ваше… или уж пропали мы? Отец…
– Как ты здесь? – повторил князь Андрей.
Пламя ярко вспыхнуло в эту минуту и осветило Алпатычу бледное и изнуренное лицо его молодого барина. Алпатыч рассказал, как он был послан и как насилу мог уехать.
– Что же, ваше сиятельство, или мы пропали? – спросил он опять.
Князь Андрей, не отвечая, достал записную книжку и, приподняв колено, стал писать карандашом на вырванном листе. Он писал сестре:
«Смоленск сдают, – писал он, – Лысые Горы будут заняты неприятелем через неделю. Уезжайте сейчас в Москву. Отвечай мне тотчас, когда вы выедете, прислав нарочного в Усвяж».
Написав и передав листок Алпатычу, он на словах передал ему, как распорядиться отъездом князя, княжны и сына с учителем и как и куда ответить ему тотчас же. Еще не успел он окончить эти приказания, как верховой штабный начальник, сопутствуемый свитой, подскакал к нему.
– Вы полковник? – кричал штабный начальник, с немецким акцентом, знакомым князю Андрею голосом. – В вашем присутствии зажигают дома, а вы стоите? Что это значит такое? Вы ответите, – кричал Берг, который был теперь помощником начальника штаба левого фланга пехотных войск первой армии, – место весьма приятное и на виду, как говорил Берг.
Князь Андрей посмотрел на него и, не отвечая, продолжал, обращаясь к Алпатычу:
– Так скажи, что до десятого числа жду ответа, а ежели десятого не получу известия, что все уехали, я сам должен буду все бросить и ехать в Лысые Горы.
– Я, князь, только потому говорю, – сказал Берг, узнав князя Андрея, – что я должен исполнять приказания, потому что я всегда точно исполняю… Вы меня, пожалуйста, извините, – в чем то оправдывался Берг.
Что то затрещало в огне. Огонь притих на мгновенье; черные клубы дыма повалили из под крыши. Еще страшно затрещало что то в огне, и завалилось что то огромное.
– Урруру! – вторя завалившемуся потолку амбара, из которого несло запахом лепешек от сгоревшего хлеба, заревела толпа. Пламя вспыхнуло и осветило оживленно радостные и измученные лица людей, стоявших вокруг пожара.
Человек во фризовой шинели, подняв кверху руку, кричал:
– Важно! пошла драть! Ребята, важно!..
– Это сам хозяин, – послышались голоса.
– Так, так, – сказал князь Андрей, обращаясь к Алпатычу, – все передай, как я тебе говорил. – И, ни слова не отвечая Бергу, замолкшему подле него, тронул лошадь и поехал в переулок.


От Смоленска войска продолжали отступать. Неприятель шел вслед за ними. 10 го августа полк, которым командовал князь Андрей, проходил по большой дороге, мимо проспекта, ведущего в Лысые Горы. Жара и засуха стояли более трех недель. Каждый день по небу ходили курчавые облака, изредка заслоняя солнце; но к вечеру опять расчищало, и солнце садилось в буровато красную мглу. Только сильная роса ночью освежала землю. Остававшиеся на корню хлеба сгорали и высыпались. Болота пересохли. Скотина ревела от голода, не находя корма по сожженным солнцем лугам. Только по ночам и в лесах пока еще держалась роса, была прохлада. Но по дороге, по большой дороге, по которой шли войска, даже и ночью, даже и по лесам, не было этой прохлады. Роса не заметна была на песочной пыли дороги, встолченной больше чем на четверть аршина. Как только рассветало, начиналось движение. Обозы, артиллерия беззвучно шли по ступицу, а пехота по щиколку в мягкой, душной, не остывшей за ночь, жаркой пыли. Одна часть этой песочной пыли месилась ногами и колесами, другая поднималась и стояла облаком над войском, влипая в глаза, в волоса, в уши, в ноздри и, главное, в легкие людям и животным, двигавшимся по этой дороге. Чем выше поднималось солнце, тем выше поднималось облако пыли, и сквозь эту тонкую, жаркую пыль на солнце, не закрытое облаками, можно было смотреть простым глазом. Солнце представлялось большим багровым шаром. Ветра не было, и люди задыхались в этой неподвижной атмосфере. Люди шли, обвязавши носы и рты платками. Приходя к деревне, все бросалось к колодцам. Дрались за воду и выпивали ее до грязи.
Князь Андрей командовал полком, и устройство полка, благосостояние его людей, необходимость получения и отдачи приказаний занимали его. Пожар Смоленска и оставление его были эпохой для князя Андрея. Новое чувство озлобления против врага заставляло его забывать свое горе. Он весь был предан делам своего полка, он был заботлив о своих людях и офицерах и ласков с ними. В полку его называли наш князь, им гордились и его любили. Но добр и кроток он был только с своими полковыми, с Тимохиным и т. п., с людьми совершенно новыми и в чужой среде, с людьми, которые не могли знать и понимать его прошедшего; но как только он сталкивался с кем нибудь из своих прежних, из штабных, он тотчас опять ощетинивался; делался злобен, насмешлив и презрителен. Все, что связывало его воспоминание с прошедшим, отталкивало его, и потому он старался в отношениях этого прежнего мира только не быть несправедливым и исполнять свой долг.
Правда, все в темном, мрачном свете представлялось князю Андрею – особенно после того, как оставили Смоленск (который, по его понятиям, можно и должно было защищать) 6 го августа, и после того, как отец, больной, должен был бежать в Москву и бросить на расхищение столь любимые, обстроенные и им населенные Лысые Горы; но, несмотря на то, благодаря полку князь Андрей мог думать о другом, совершенно независимом от общих вопросов предмете – о своем полку. 10 го августа колонна, в которой был его полк, поравнялась с Лысыми Горами. Князь Андрей два дня тому назад получил известие, что его отец, сын и сестра уехали в Москву. Хотя князю Андрею и нечего было делать в Лысых Горах, он, с свойственным ему желанием растравить свое горе, решил, что он должен заехать в Лысые Горы.
Он велел оседлать себе лошадь и с перехода поехал верхом в отцовскую деревню, в которой он родился и провел свое детство. Проезжая мимо пруда, на котором всегда десятки баб, переговариваясь, били вальками и полоскали свое белье, князь Андрей заметил, что на пруде никого не было, и оторванный плотик, до половины залитый водой, боком плавал посредине пруда. Князь Андрей подъехал к сторожке. У каменных ворот въезда никого не было, и дверь была отперта. Дорожки сада уже заросли, и телята и лошади ходили по английскому парку. Князь Андрей подъехал к оранжерее; стекла были разбиты, и деревья в кадках некоторые повалены, некоторые засохли. Он окликнул Тараса садовника. Никто не откликнулся. Обогнув оранжерею на выставку, он увидал, что тесовый резной забор весь изломан и фрукты сливы обдерганы с ветками. Старый мужик (князь Андрей видал его у ворот в детстве) сидел и плел лапоть на зеленой скамеечке.
Он был глух и не слыхал подъезда князя Андрея. Он сидел на лавке, на которой любил сиживать старый князь, и около него было развешено лычко на сучках обломанной и засохшей магнолии.
Князь Андрей подъехал к дому. Несколько лип в старом саду были срублены, одна пегая с жеребенком лошадь ходила перед самым домом между розанами. Дом был заколочен ставнями. Одно окно внизу было открыто. Дворовый мальчик, увидав князя Андрея, вбежал в дом.
Алпатыч, услав семью, один оставался в Лысых Горах; он сидел дома и читал Жития. Узнав о приезде князя Андрея, он, с очками на носу, застегиваясь, вышел из дома, поспешно подошел к князю и, ничего не говоря, заплакал, целуя князя Андрея в коленку.
Потом он отвернулся с сердцем на свою слабость и стал докладывать ему о положении дел. Все ценное и дорогое было отвезено в Богучарово. Хлеб, до ста четвертей, тоже был вывезен; сено и яровой, необыкновенный, как говорил Алпатыч, урожай нынешнего года зеленым взят и скошен – войсками. Мужики разорены, некоторый ушли тоже в Богучарово, малая часть остается.
Князь Андрей, не дослушав его, спросил, когда уехали отец и сестра, разумея, когда уехали в Москву. Алпатыч отвечал, полагая, что спрашивают об отъезде в Богучарово, что уехали седьмого, и опять распространился о долах хозяйства, спрашивая распоряжении.
– Прикажете ли отпускать под расписку командам овес? У нас еще шестьсот четвертей осталось, – спрашивал Алпатыч.
«Что отвечать ему? – думал князь Андрей, глядя на лоснеющуюся на солнце плешивую голову старика и в выражении лица его читая сознание того, что он сам понимает несвоевременность этих вопросов, но спрашивает только так, чтобы заглушить и свое горе.
– Да, отпускай, – сказал он.
– Ежели изволили заметить беспорядки в саду, – говорил Алпатыч, – то невозмежио было предотвратить: три полка проходили и ночевали, в особенности драгуны. Я выписал чин и звание командира для подачи прошения.
– Ну, что ж ты будешь делать? Останешься, ежели неприятель займет? – спросил его князь Андрей.
Алпатыч, повернув свое лицо к князю Андрею, посмотрел на него; и вдруг торжественным жестом поднял руку кверху.
– Он мой покровитель, да будет воля его! – проговорил он.
Толпа мужиков и дворовых шла по лугу, с открытыми головами, приближаясь к князю Андрею.
– Ну прощай! – сказал князь Андрей, нагибаясь к Алпатычу. – Уезжай сам, увози, что можешь, и народу вели уходить в Рязанскую или в Подмосковную. – Алпатыч прижался к его ноге и зарыдал. Князь Андрей осторожно отодвинул его и, тронув лошадь, галопом поехал вниз по аллее.
На выставке все так же безучастно, как муха на лице дорогого мертвеца, сидел старик и стукал по колодке лаптя, и две девочки со сливами в подолах, которые они нарвали с оранжерейных деревьев, бежали оттуда и наткнулись на князя Андрея. Увидав молодого барина, старшая девочка, с выразившимся на лице испугом, схватила за руку свою меньшую товарку и с ней вместе спряталась за березу, не успев подобрать рассыпавшиеся зеленые сливы.
Князь Андрей испуганно поспешно отвернулся от них, боясь дать заметить им, что он их видел. Ему жалко стало эту хорошенькую испуганную девочку. Он боялся взглянуть на нее, по вместе с тем ему этого непреодолимо хотелось. Новое, отрадное и успокоительное чувство охватило его, когда он, глядя на этих девочек, понял существование других, совершенно чуждых ему и столь же законных человеческих интересов, как и те, которые занимали его. Эти девочки, очевидно, страстно желали одного – унести и доесть эти зеленые сливы и не быть пойманными, и князь Андрей желал с ними вместе успеха их предприятию. Он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на них еще раз. Полагая себя уже в безопасности, они выскочили из засады и, что то пища тоненькими голосками, придерживая подолы, весело и быстро бежали по траве луга своими загорелыми босыми ножонками.
Князь Андрей освежился немного, выехав из района пыли большой дороги, по которой двигались войска. Но недалеко за Лысыми Горами он въехал опять на дорогу и догнал свой полк на привале, у плотины небольшого пруда. Был второй час после полдня. Солнце, красный шар в пыли, невыносимо пекло и жгло спину сквозь черный сюртук. Пыль, все такая же, неподвижно стояла над говором гудевшими, остановившимися войсками. Ветру не было, В проезд по плотине на князя Андрея пахнуло тиной и свежестью пруда. Ему захотелось в воду – какая бы грязная она ни была. Он оглянулся на пруд, с которого неслись крики и хохот. Небольшой мутный с зеленью пруд, видимо, поднялся четверти на две, заливая плотину, потому что он был полон человеческими, солдатскими, голыми барахтавшимися в нем белыми телами, с кирпично красными руками, лицами и шеями. Все это голое, белое человеческое мясо с хохотом и гиком барахталось в этой грязной луже, как караси, набитые в лейку. Весельем отзывалось это барахтанье, и оттого оно особенно было грустно.
Один молодой белокурый солдат – еще князь Андрей знал его – третьей роты, с ремешком под икрой, крестясь, отступал назад, чтобы хорошенько разбежаться и бултыхнуться в воду; другой, черный, всегда лохматый унтер офицер, по пояс в воде, подергивая мускулистым станом, радостно фыркал, поливая себе голову черными по кисти руками. Слышалось шлепанье друг по другу, и визг, и уханье.
На берегах, на плотине, в пруде, везде было белое, здоровое, мускулистое мясо. Офицер Тимохин, с красным носиком, обтирался на плотине и застыдился, увидав князя, однако решился обратиться к нему:
– То то хорошо, ваше сиятельство, вы бы изволили! – сказал он.
– Грязно, – сказал князь Андрей, поморщившись.
– Мы сейчас очистим вам. – И Тимохин, еще не одетый, побежал очищать.
– Князь хочет.
– Какой? Наш князь? – заговорили голоса, и все заторопились так, что насилу князь Андрей успел их успокоить. Он придумал лучше облиться в сарае.
«Мясо, тело, chair a canon [пушечное мясо]! – думал он, глядя и на свое голое тело, и вздрагивая не столько от холода, сколько от самому ему непонятного отвращения и ужаса при виде этого огромного количества тел, полоскавшихся в грязном пруде.
7 го августа князь Багратион в своей стоянке Михайловке на Смоленской дороге писал следующее:
«Милостивый государь граф Алексей Андреевич.
(Он писал Аракчееву, но знал, что письмо его будет прочтено государем, и потому, насколько он был к тому способен, обдумывал каждое свое слово.)
Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его убедительнейшим образом, наконец и писал; но ничто его не согласило. Я клянусь вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удержал с 15 тысячами более 35 ти часов и бил их; но он не хотел остаться и 14 ти часов. Это стыдно, и пятно армии нашей; а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря велика, – неправда; может быть, около 4 тысяч, не более, но и того нет. Хотя бы и десять, как быть, война! Но зато неприятель потерял бездну…
Что стоило еще оставаться два дни? По крайней мере, они бы сами ушли; ибо не имели воды напоить людей и лошадей. Он дал слово мне, что не отступит, но вдруг прислал диспозицию, что он в ночь уходит. Таким образом воевать не можно, и мы можем неприятеля скоро привести в Москву…
Слух носится, что вы думаете о мире. Чтобы помириться, боже сохрани! После всех пожертвований и после таких сумасбродных отступлений – мириться: вы поставите всю Россию против себя, и всякий из нас за стыд поставит носить мундир. Ежели уже так пошло – надо драться, пока Россия может и пока люди на ногах…
Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по министерству; но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества… Я, право, с ума схожу от досады; простите мне, что дерзко пишу. Видно, тот не любит государя и желает гибели нам всем, кто советует заключить мир и командовать армиею министру. Итак, я пишу вам правду: готовьте ополчение. Ибо министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя. Большое подозрение подает всей армии господин флигель адъютант Вольцоген. Он, говорят, более Наполеона, нежели наш, и он советует все министру. Я не токмо учтив против него, но повинуюсь, как капрал, хотя и старее его. Это больно; но, любя моего благодетеля и государя, – повинуюсь. Только жаль государя, что вверяет таким славную армию. Вообразите, что нашею ретирадою мы потеряли людей от усталости и в госпиталях более 15 тысяч; а ежели бы наступали, того бы не было. Скажите ради бога, что наша Россия – мать наша – скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдаем сволочам и вселяем в каждого подданного ненависть и посрамление. Чего трусить и кого бояться?. Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно и ругают его насмерть…»


В числе бесчисленных подразделений, которые можно сделать в явлениях жизни, можно подразделить их все на такие, в которых преобладает содержание, другие – в которых преобладает форма. К числу таковых, в противоположность деревенской, земской, губернской, даже московской жизни, можно отнести жизнь петербургскую, в особенности салонную. Эта жизнь неизменна.
С 1805 года мы мирились и ссорились с Бонапартом, мы делали конституции и разделывали их, а салон Анны Павловны и салон Элен были точно такие же, какие они были один семь лет, другой пять лет тому назад. Точно так же у Анны Павловны говорили с недоумением об успехах Бонапарта и видели, как в его успехах, так и в потакании ему европейских государей, злостный заговор, имеющий единственной целью неприятность и беспокойство того придворного кружка, которого представительницей была Анна Павловна. Точно так же у Элен, которую сам Румянцев удостоивал своим посещением и считал замечательно умной женщиной, точно так же как в 1808, так и в 1812 году с восторгом говорили о великой нации и великом человеке и с сожалением смотрели на разрыв с Францией, который, по мнению людей, собиравшихся в салоне Элен, должен был кончиться миром.
В последнее время, после приезда государя из армии, произошло некоторое волнение в этих противоположных кружках салонах и произведены были некоторые демонстрации друг против друга, но направление кружков осталось то же. В кружок Анны Павловны принимались из французов только закоренелые легитимисты, и здесь выражалась патриотическая мысль о том, что не надо ездить во французский театр и что содержание труппы стоит столько же, сколько содержание целого корпуса. За военными событиями следилось жадно, и распускались самые выгодные для нашей армии слухи. В кружке Элен, румянцевском, французском, опровергались слухи о жестокости врага и войны и обсуживались все попытки Наполеона к примирению. В этом кружке упрекали тех, кто присоветывал слишком поспешные распоряжения о том, чтобы приготавливаться к отъезду в Казань придворным и женским учебным заведениям, находящимся под покровительством императрицы матери. Вообще все дело войны представлялось в салоне Элен пустыми демонстрациями, которые весьма скоро кончатся миром, и царствовало мнение Билибина, бывшего теперь в Петербурге и домашним у Элен (всякий умный человек должен был быть у нее), что не порох, а те, кто его выдумали, решат дело. В этом кружке иронически и весьма умно, хотя весьма осторожно, осмеивали московский восторг, известие о котором прибыло вместе с государем в Петербург.
В кружке Анны Павловны, напротив, восхищались этими восторгами и говорили о них, как говорит Плутарх о древних. Князь Василий, занимавший все те же важные должности, составлял звено соединения между двумя кружками. Он ездил к ma bonne amie [своему достойному другу] Анне Павловне и ездил dans le salon diplomatique de ma fille [в дипломатический салон своей дочери] и часто, при беспрестанных переездах из одного лагеря в другой, путался и говорил у Анны Павловны то, что надо было говорить у Элен, и наоборот.
Вскоре после приезда государя князь Василий разговорился у Анны Павловны о делах войны, жестоко осуждая Барклая де Толли и находясь в нерешительности, кого бы назначить главнокомандующим. Один из гостей, известный под именем un homme de beaucoup de merite [человек с большими достоинствами], рассказав о том, что он видел нынче выбранного начальником петербургского ополчения Кутузова, заседающего в казенной палате для приема ратников, позволил себе осторожно выразить предположение о том, что Кутузов был бы тот человек, который удовлетворил бы всем требованиям.
Анна Павловна грустно улыбнулась и заметила, что Кутузов, кроме неприятностей, ничего не дал государю.
– Я говорил и говорил в Дворянском собрании, – перебил князь Василий, – но меня не послушали. Я говорил, что избрание его в начальники ополчения не понравится государю. Они меня не послушали.
– Все какая то мания фрондировать, – продолжал он. – И пред кем? И все оттого, что мы хотим обезьянничать глупым московским восторгам, – сказал князь Василий, спутавшись на минуту и забыв то, что у Элен надо было подсмеиваться над московскими восторгами, а у Анны Павловны восхищаться ими. Но он тотчас же поправился. – Ну прилично ли графу Кутузову, самому старому генералу в России, заседать в палате, et il en restera pour sa peine! [хлопоты его пропадут даром!] Разве возможно назначить главнокомандующим человека, который не может верхом сесть, засыпает на совете, человека самых дурных нравов! Хорошо он себя зарекомендовал в Букарещте! Я уже не говорю о его качествах как генерала, но разве можно в такую минуту назначать человека дряхлого и слепого, просто слепого? Хорош будет генерал слепой! Он ничего не видит. В жмурки играть… ровно ничего не видит!
Никто не возражал на это.
24 го июля это было совершенно справедливо. Но 29 июля Кутузову пожаловано княжеское достоинство. Княжеское достоинство могло означать и то, что от него хотели отделаться, – и потому суждение князя Василья продолжало быть справедливо, хотя он и не торопился ого высказывать теперь. Но 8 августа был собран комитет из генерал фельдмаршала Салтыкова, Аракчеева, Вязьмитинова, Лопухина и Кочубея для обсуждения дел войны. Комитет решил, что неудачи происходили от разноначалий, и, несмотря на то, что лица, составлявшие комитет, знали нерасположение государя к Кутузову, комитет, после короткого совещания, предложил назначить Кутузова главнокомандующим. И в тот же день Кутузов был назначен полномочным главнокомандующим армий и всего края, занимаемого войсками.
9 го августа князь Василий встретился опять у Анны Павловны с l'homme de beaucoup de merite [человеком с большими достоинствами]. L'homme de beaucoup de merite ухаживал за Анной Павловной по случаю желания назначения попечителем женского учебного заведения императрицы Марии Федоровны. Князь Василий вошел в комнату с видом счастливого победителя, человека, достигшего цели своих желаний.
– Eh bien, vous savez la grande nouvelle? Le prince Koutouzoff est marechal. [Ну с, вы знаете великую новость? Кутузов – фельдмаршал.] Все разногласия кончены. Я так счастлив, так рад! – говорил князь Василий. – Enfin voila un homme, [Наконец, вот это человек.] – проговорил он, значительно и строго оглядывая всех находившихся в гостиной. L'homme de beaucoup de merite, несмотря на свое желание получить место, не мог удержаться, чтобы не напомнить князю Василью его прежнее суждение. (Это было неучтиво и перед князем Василием в гостиной Анны Павловны, и перед Анной Павловной, которая так же радостно приняла эту весть; но он не мог удержаться.)
– Mais on dit qu'il est aveugle, mon prince? [Но говорят, он слеп?] – сказал он, напоминая князю Василью его же слова.
– Allez donc, il y voit assez, [Э, вздор, он достаточно видит, поверьте.] – сказал князь Василий своим басистым, быстрым голосом с покашливанием, тем голосом и с покашливанием, которым он разрешал все трудности. – Allez, il y voit assez, – повторил он. – И чему я рад, – продолжал он, – это то, что государь дал ему полную власть над всеми армиями, над всем краем, – власть, которой никогда не было ни у какого главнокомандующего. Это другой самодержец, – заключил он с победоносной улыбкой.
– Дай бог, дай бог, – сказала Анна Павловна. L'homme de beaucoup de merite, еще новичок в придворном обществе, желая польстить Анне Павловне, выгораживая ее прежнее мнение из этого суждения, сказал.
– Говорят, что государь неохотно передал эту власть Кутузову. On dit qu'il rougit comme une demoiselle a laquelle on lirait Joconde, en lui disant: «Le souverain et la patrie vous decernent cet honneur». [Говорят, что он покраснел, как барышня, которой бы прочли Жоконду, в то время как говорил ему: «Государь и отечество награждают вас этой честью».]
– Peut etre que la c?ur n'etait pas de la partie, [Может быть, сердце не вполне участвовало,] – сказала Анна Павловна.
– О нет, нет, – горячо заступился князь Василий. Теперь уже он не мог никому уступить Кутузова. По мнению князя Василья, не только Кутузов был сам хорош, но и все обожали его. – Нет, это не может быть, потому что государь так умел прежде ценить его, – сказал он.
– Дай бог только, чтобы князь Кутузов, – сказала Анпа Павловна, – взял действительную власть и не позволял бы никому вставлять себе палки в колеса – des batons dans les roues.
Князь Василий тотчас понял, кто был этот никому. Он шепотом сказал:
– Я верно знаю, что Кутузов, как непременное условие, выговорил, чтобы наследник цесаревич не был при армии: Vous savez ce qu'il a dit a l'Empereur? [Вы знаете, что он сказал государю?] – И князь Василий повторил слова, будто бы сказанные Кутузовым государю: «Я не могу наказать его, ежели он сделает дурно, и наградить, ежели он сделает хорошо». О! это умнейший человек, князь Кутузов, et quel caractere. Oh je le connais de longue date. [и какой характер. О, я его давно знаю.]
– Говорят даже, – сказал l'homme de beaucoup de merite, не имевший еще придворного такта, – что светлейший непременным условием поставил, чтобы сам государь не приезжал к армии.
Как только он сказал это, в одно мгновение князь Василий и Анна Павловна отвернулись от него и грустно, со вздохом о его наивности, посмотрели друг на друга.


В то время как это происходило в Петербурге, французы уже прошли Смоленск и все ближе и ближе подвигались к Москве. Историк Наполеона Тьер, так же, как и другие историки Наполеона, говорит, стараясь оправдать своего героя, что Наполеон был привлечен к стенам Москвы невольно. Он прав, как и правы все историки, ищущие объяснения событий исторических в воле одного человека; он прав так же, как и русские историки, утверждающие, что Наполеон был привлечен к Москве искусством русских полководцев. Здесь, кроме закона ретроспективности (возвратности), представляющего все прошедшее приготовлением к совершившемуся факту, есть еще взаимность, путающая все дело. Хороший игрок, проигравший в шахматы, искренно убежден, что его проигрыш произошел от его ошибки, и он отыскивает эту ошибку в начале своей игры, но забывает, что в каждом его шаге, в продолжение всей игры, были такие же ошибки, что ни один его ход не был совершенен. Ошибка, на которую он обращает внимание, заметна ему только потому, что противник воспользовался ею. Насколько же сложнее этого игра войны, происходящая в известных условиях времени, и где не одна воля руководит безжизненными машинами, а где все вытекает из бесчисленного столкновения различных произволов?
После Смоленска Наполеон искал сражения за Дорогобужем у Вязьмы, потом у Царева Займища; но выходило, что по бесчисленному столкновению обстоятельств до Бородина, в ста двадцати верстах от Москвы, русские не могли принять сражения. От Вязьмы было сделано распоряжение Наполеоном для движения прямо на Москву.
Moscou, la capitale asiatique de ce grand empire, la ville sacree des peuples d'Alexandre, Moscou avec ses innombrables eglises en forme de pagodes chinoises! [Москва, азиатская столица этой великой империи, священный город народов Александра, Москва с своими бесчисленными церквами, в форме китайских пагод!] Эта Moscou не давала покоя воображению Наполеона. На переходе из Вязьмы к Цареву Займищу Наполеон верхом ехал на своем соловом энглизированном иноходчике, сопутствуемый гвардией, караулом, пажами и адъютантами. Начальник штаба Бертье отстал для того, чтобы допросить взятого кавалерией русского пленного. Он галопом, сопутствуемый переводчиком Lelorgne d'Ideville, догнал Наполеона и с веселым лицом остановил лошадь.
– Eh bien? [Ну?] – сказал Наполеон.
– Un cosaque de Platow [Платовский казак.] говорит, что корпус Платова соединяется с большой армией, что Кутузов назначен главнокомандующим. Tres intelligent et bavard! [Очень умный и болтун!]
Наполеон улыбнулся, велел дать этому казаку лошадь и привести его к себе. Он сам желал поговорить с ним. Несколько адъютантов поскакало, и через час крепостной человек Денисова, уступленный им Ростову, Лаврушка, в денщицкой куртке на французском кавалерийском седле, с плутовским и пьяным, веселым лицом подъехал к Наполеону. Наполеон велел ему ехать рядом с собой и начал спрашивать:
– Вы казак?
– Казак с, ваше благородие.
«Le cosaque ignorant la compagnie dans laquelle il se trouvait, car la simplicite de Napoleon n'avait rien qui put reveler a une imagination orientale la presence d'un souverain, s'entretint avec la plus extreme familiarite des affaires de la guerre actuelle», [Казак, не зная того общества, в котором он находился, потому что простота Наполеона не имела ничего такого, что бы могло открыть для восточного воображения присутствие государя, разговаривал с чрезвычайной фамильярностью об обстоятельствах настоящей войны.] – говорит Тьер, рассказывая этот эпизод. Действительно, Лаврушка, напившийся пьяным и оставивший барина без обеда, был высечен накануне и отправлен в деревню за курами, где он увлекся мародерством и был взят в плен французами. Лаврушка был один из тех грубых, наглых лакеев, видавших всякие виды, которые считают долгом все делать с подлостью и хитростью, которые готовы сослужить всякую службу своему барину и которые хитро угадывают барские дурные мысли, в особенности тщеславие и мелочность.
Попав в общество Наполеона, которого личность он очень хорошо и легко признал. Лаврушка нисколько не смутился и только старался от всей души заслужить новым господам.
Он очень хорошо знал, что это сам Наполеон, и присутствие Наполеона не могло смутить его больше, чем присутствие Ростова или вахмистра с розгами, потому что не было ничего у него, чего бы не мог лишить его ни вахмистр, ни Наполеон.
Он врал все, что толковалось между денщиками. Многое из этого была правда. Но когда Наполеон спросил его, как же думают русские, победят они Бонапарта или нет, Лаврушка прищурился и задумался.
Он увидал тут тонкую хитрость, как всегда во всем видят хитрость люди, подобные Лаврушке, насупился и помолчал.
– Оно значит: коли быть сраженью, – сказал он задумчиво, – и в скорости, так это так точно. Ну, а коли пройдет три дня апосля того самого числа, тогда, значит, это самое сражение в оттяжку пойдет.
Наполеону перевели это так: «Si la bataille est donnee avant trois jours, les Francais la gagneraient, mais que si elle serait donnee plus tard, Dieu seul sait ce qui en arrivrait», [«Ежели сражение произойдет прежде трех дней, то французы выиграют его, но ежели после трех дней, то бог знает что случится».] – улыбаясь передал Lelorgne d'Ideville. Наполеон не улыбнулся, хотя он, видимо, был в самом веселом расположении духа, и велел повторить себе эти слова.
Лаврушка заметил это и, чтобы развеселить его, сказал, притворяясь, что не знает, кто он.
– Знаем, у вас есть Бонапарт, он всех в мире побил, ну да об нас другая статья… – сказал он, сам не зная, как и отчего под конец проскочил в его словах хвастливый патриотизм. Переводчик передал эти слова Наполеону без окончания, и Бонапарт улыбнулся. «Le jeune Cosaque fit sourire son puissant interlocuteur», [Молодой казак заставил улыбнуться своего могущественного собеседника.] – говорит Тьер. Проехав несколько шагов молча, Наполеон обратился к Бертье и сказал, что он хочет испытать действие, которое произведет sur cet enfant du Don [на это дитя Дона] известие о том, что тот человек, с которым говорит этот enfant du Don, есть сам император, тот самый император, который написал на пирамидах бессмертно победоносное имя.
Известие было передано.
Лаврушка (поняв, что это делалось, чтобы озадачить его, и что Наполеон думает, что он испугается), чтобы угодить новым господам, тотчас же притворился изумленным, ошеломленным, выпучил глаза и сделал такое же лицо, которое ему привычно было, когда его водили сечь. «A peine l'interprete de Napoleon, – говорит Тьер, – avait il parle, que le Cosaque, saisi d'une sorte d'ebahissement, no profera plus une parole et marcha les yeux constamment attaches sur ce conquerant, dont le nom avait penetre jusqu'a lui, a travers les steppes de l'Orient. Toute sa loquacite s'etait subitement arretee, pour faire place a un sentiment d'admiration naive et silencieuse. Napoleon, apres l'avoir recompense, lui fit donner la liberte, comme a un oiseau qu'on rend aux champs qui l'ont vu naitre». [Едва переводчик Наполеона сказал это казаку, как казак, охваченный каким то остолбенением, не произнес более ни одного слова и продолжал ехать, не спуская глаз с завоевателя, имя которого достигло до него через восточные степи. Вся его разговорчивость вдруг прекратилась и заменилась наивным и молчаливым чувством восторга. Наполеон, наградив казака, приказал дать ему свободу, как птице, которую возвращают ее родным полям.]
Наполеон поехал дальше, мечтая о той Moscou, которая так занимала его воображение, a l'oiseau qu'on rendit aux champs qui l'on vu naitre [птица, возвращенная родным полям] поскакал на аванпосты, придумывая вперед все то, чего не было и что он будет рассказывать у своих. Того же, что действительно с ним было, он не хотел рассказывать именно потому, что это казалось ему недостойным рассказа. Он выехал к казакам, расспросил, где был полк, состоявший в отряде Платова, и к вечеру же нашел своего барина Николая Ростова, стоявшего в Янкове и только что севшего верхом, чтобы с Ильиным сделать прогулку по окрестным деревням. Он дал другую лошадь Лаврушке и взял его с собой.


Княжна Марья не была в Москве и вне опасности, как думал князь Андрей.
После возвращения Алпатыча из Смоленска старый князь как бы вдруг опомнился от сна. Он велел собрать из деревень ополченцев, вооружить их и написал главнокомандующему письмо, в котором извещал его о принятом им намерении оставаться в Лысых Горах до последней крайности, защищаться, предоставляя на его усмотрение принять или не принять меры для защиты Лысых Гор, в которых будет взят в плен или убит один из старейших русских генералов, и объявил домашним, что он остается в Лысых Горах.
Но, оставаясь сам в Лысых Горах, князь распорядился об отправке княжны и Десаля с маленьким князем в Богучарово и оттуда в Москву. Княжна Марья, испуганная лихорадочной, бессонной деятельностью отца, заменившей его прежнюю опущенность, не могла решиться оставить его одного и в первый раз в жизни позволила себе не повиноваться ему. Она отказалась ехать, и на нее обрушилась страшная гроза гнева князя. Он напомнил ей все, в чем он был несправедлив против нее. Стараясь обвинить ее, он сказал ей, что она измучила его, что она поссорила его с сыном, имела против него гадкие подозрения, что она задачей своей жизни поставила отравлять его жизнь, и выгнал ее из своего кабинета, сказав ей, что, ежели она не уедет, ему все равно. Он сказал, что знать не хочет о ее существовании, но вперед предупреждает ее, чтобы она не смела попадаться ему на глаза. То, что он, вопреки опасений княжны Марьи, не велел насильно увезти ее, а только не приказал ей показываться на глаза, обрадовало княжну Марью. Она знала, что это доказывало то, что в самой тайне души своей он был рад, что она оставалась дома и не уехала.
На другой день после отъезда Николушки старый князь утром оделся в полный мундир и собрался ехать главнокомандующему. Коляска уже была подана. Княжна Марья видела, как он, в мундире и всех орденах, вышел из дома и пошел в сад сделать смотр вооруженным мужикам и дворовым. Княжна Марья свдела у окна, прислушивалась к его голосу, раздававшемуся из сада. Вдруг из аллеи выбежало несколько людей с испуганными лицами.
Княжна Марья выбежала на крыльцо, на цветочную дорожку и в аллею. Навстречу ей подвигалась большая толпа ополченцев и дворовых, и в середине этой толпы несколько людей под руки волокли маленького старичка в мундире и орденах. Княжна Марья подбежала к нему и, в игре мелкими кругами падавшего света, сквозь тень липовой аллеи, не могла дать себе отчета в том, какая перемена произошла в его лице. Одно, что она увидала, было то, что прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности. Увидав дочь, он зашевелил бессильными губами и захрипел. Нельзя было понять, чего он хотел. Его подняли на руки, отнесли в кабинет и положили на тот диван, которого он так боялся последнее время.
Привезенный доктор в ту же ночь пустил кровь и объявил, что у князя удар правой стороны.
В Лысых Горах оставаться становилось более и более опасным, и на другой день после удара князя, повезли в Богучарово. Доктор поехал с ними.
Когда они приехали в Богучарово, Десаль с маленьким князем уже уехали в Москву.
Все в том же положении, не хуже и не лучше, разбитый параличом, старый князь три недели лежал в Богучарове в новом, построенном князем Андреем, доме. Старый князь был в беспамятстве; он лежал, как изуродованный труп. Он не переставая бормотал что то, дергаясь бровями и губами, и нельзя было знать, понимал он или нет то, что его окружало. Одно можно было знать наверное – это то, что он страдал и, чувствовал потребность еще выразить что то. Но что это было, никто не мог понять; был ли это какой нибудь каприз больного и полусумасшедшего, относилось ли это до общего хода дел, или относилось это до семейных обстоятельств?
Доктор говорил, что выражаемое им беспокойство ничего не значило, что оно имело физические причины; но княжна Марья думала (и то, что ее присутствие всегда усиливало его беспокойство, подтверждало ее предположение), думала, что он что то хотел сказать ей. Он, очевидно, страдал и физически и нравственно.
Надежды на исцеление не было. Везти его было нельзя. И что бы было, ежели бы он умер дорогой? «Не лучше ли бы было конец, совсем конец! – иногда думала княжна Марья. Она день и ночь, почти без сна, следила за ним, и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти призкаки облегчения, но следила, часто желая найти признаки приближения к концу.
Как ни странно было княжне сознавать в себе это чувство, но оно было в ней. И что было еще ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни ее отца (даже едва ли не раньше, не тогда ли уж, когда она, ожидая чего то, осталась с ним) в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды. То, что годами не приходило ей в голову – мысли о свободной жизни без вечного страха отца, даже мысли о возможности любви и семейного счастия, как искушения дьявола, беспрестанно носились в ее воображении. Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после того, устроит свою жизнь. Это были искушения дьявола, и княжна Марья знала это. Она знала, что единственное орудие против него была молитва, и она пыталась молиться. Она становилась в положение молитвы, смотрела на образа, читала слова молитвы, но не могла молиться. Она чувствовала, что теперь ее охватил другой мир – житейской, трудной и свободной деятельности, совершенно противоположный тому нравственному миру, в который она была заключена прежде и в котором лучшее утешение была молитва. Она не могла молиться и не могла плакать, и житейская забота охватила ее.
Оставаться в Вогучарове становилось опасным. Со всех сторон слышно было о приближающихся французах, и в одной деревне, в пятнадцати верстах от Богучарова, была разграблена усадьба французскими мародерами.