Душанский, Нахман Ноахович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Нахман Ноахович Душанский (Николай Николаевич, лит. Nachmanas Dušanskis; 29 декабря 1919, Шяуляй, Литва — 20 февраля 2008, Хайфа, Израиль) — советский офицер госбезопасности, сотрудник НКВД, НКГБ, МГБ, КГБ в Литовской ССР. Принимал активное участие в ликвидации отрядов вооруженного антисоветского националистического подполья — «лесных братьев». После получения Литвой независимости прокуратора Литовской республики обвинила его в военных преступлениях и пыталась привлечь к ответственности.



Биография

Родился в 1919 году в городе Шяуляй в Литве в семье потомственных военных. Дед Яков Душанский-Коган, из кантонистов, участник Крымской войны и обороны Севастополя, получил по указу российского императора право жить вне черты оседлости и право на земельный надел и поселился в Вильнюсе. Отец Ноах Душанский, солдат Первой Мировой войны, был отравлен в бою газами, попал в немецкий плен и вернулся домой инвалидом. После выселения еврейского населения из прифронтовой полосы в 1915 году, семья оказалось в Шяуляе, где отец работал грузчиком-носильщиком на вокзале.

Нахман с пяти лет учился в частном «хедере», а затем в частной школе Френкеля. Закончив шесть классов, с 13 лет пошел работать. В 14 лет познакомился подпольщиком Гринфельдом и вступил в подпольный комсомол Литвы. Участвовал в подпольной революционной деятельности, был ответственным за хранение и распространение нелегальной литературы.

В 1935 году был арестован, но несмотря на избиения, не выдал месторасположение тайника с коммунистической литературой, и вскоре был выпущен из тюрьмы. В 1936 после выпуска листовки «Воззвание к народу Литвы», в которой осуждался жестокий приговор по делу о крестьянском восстании в Сувалках, был снова арестован и отправлен в колонию для несовершеннолетних уголовников в Калнабержай, до достижения 17 лет. После этого, Окружным военным судом приговорен к шести годам тюремного заключения. Отбывал срок в Шяуляйской тюрьме, а потом в новой политической тюрьме в Расеняй. В 1938 году в тюрьме был принят в Компартию решением подпольного комитета.

19 июня 1940 года был освобожден новым советским правительством Литвы. В августе призван в Красную Армию и направлен в пограничные войска — в оперативную часть уездного отдела НКВД в Тельшяй, на должность помощника оперуполномоченного НКВД. Лично участвовал в пресечении попыток перехода границы немецкими агентами и литовскими националистами из LAF (Литовский фронт активистов). Также был привлечен к массовым арестам «врагов народа» в ходе июньской депортации 1941 года.

С 22 июня 1941 участвовал в боях, отступая с группой пограничников через Тришкяй — Валга — Псков — Дно — Ленинград. В октябре 1941 в составе спецгруппы НКВД направлен в Москву для охраны Кремля и других правительственных объектов. В 1942—1943 обучался в спецшколе НКВД под Москвой. Участвовал во фронтовых разведоперациях под Смоленском и в Белоруссии. В 1944 в составе спецгруппы НКГБ участвовал в захвате Вильнюса и Каунаса.

В январе 1943 года присвоено специальное звание младшего лейтенанта госбезопасности (приравнено к армейскому званию «старший лейтенант»), с 1945 — капитан. Был награждён орденами Отечественной Войны 1 и 2 степеней и медалью «За отвагу». В 1945 был представлен к званию Героя Советского Союза, но представление затерялось и только в 1967 по этому наградному листу был награждён орденом Ленина с личным поздравлением от председателя КГБ Ю. Андропова.

После войны работал начальником Отделения по борьбе с бандитизмом 5 отдела Каунасского управления МГБ Литвы, активно участвовал в ликвидации отрядов «лесных братьев» — вооруженного антисоветского националистического подполья. С 1953 работал в Вильнюсе, в отделе по розыску военных преступников республиканского управления госбезопасности, подполковник (1956). Закончил юридический факультет Вильнюсского университета (1964).

С 1971 года в отставке. С 1989 проживал в Израиле.

В 1996 году литовская прокуратура возбудила против него уголовное дело, обвиняя в репрессиях против литовских антисоветских партизан (в частности, в резне в Райняйском лесу (англ.)). Однако Израиль отказался сотрудничать и не реагировал на запросы Литвы о привлечении Душанского к ответственности или его экстрадиции на том основании, что дело носит антисемитский характер. Израильская сторона утверждает, что существуют по меньшей мере 20 сотрудников КГБ и НКВД, которые были вовлечены в аналогичные меры возмездия и живут в Литве, но не преследуются по закону.

Нахман Душанский умер в Хайфе в феврале 2008 года.

Семья

Вся семья Душанского погибла в годы войны. Отец Ноах и мать Фрейдл были убиты литовскими полицаями в гетто; сестра Рохл и брат Пейсах застрелены литовской полицией при попытке уйти в СССР.

См. также

  • [iremember.ru/nkvd-i-smersh/dushanskiy-nakhman-noakhovich.html Я помню. Воспоминания ветеранов ВОВ]
  • [lenta.ru/news/2008/02/25/dushansky/ В Израиле умер обвиняемый в геноциде литовцев]

Напишите отзыв о статье "Душанский, Нахман Ноахович"

Отрывок, характеризующий Душанский, Нахман Ноахович

Княжна ошиблась ответом.
– Ну, как же не дура! – крикнул князь, оттолкнув тетрадь и быстро отвернувшись, но тотчас же встал, прошелся, дотронулся руками до волос княжны и снова сел.
Он придвинулся и продолжал толкование.
– Нельзя, княжна, нельзя, – сказал он, когда княжна, взяв и закрыв тетрадь с заданными уроками, уже готовилась уходить, – математика великое дело, моя сударыня. А чтобы ты была похожа на наших глупых барынь, я не хочу. Стерпится слюбится. – Он потрепал ее рукой по щеке. – Дурь из головы выскочит.
Она хотела выйти, он остановил ее жестом и достал с высокого стола новую неразрезанную книгу.
– Вот еще какой то Ключ таинства тебе твоя Элоиза посылает. Религиозная. А я ни в чью веру не вмешиваюсь… Просмотрел. Возьми. Ну, ступай, ступай!
Он потрепал ее по плечу и сам запер за нею дверь.
Княжна Марья возвратилась в свою комнату с грустным, испуганным выражением, которое редко покидало ее и делало ее некрасивое, болезненное лицо еще более некрасивым, села за свой письменный стол, уставленный миниатюрными портретами и заваленный тетрадями и книгами. Княжна была столь же беспорядочная, как отец ее порядочен. Она положила тетрадь геометрии и нетерпеливо распечатала письмо. Письмо было от ближайшего с детства друга княжны; друг этот была та самая Жюли Карагина, которая была на именинах у Ростовых:
Жюли писала:
«Chere et excellente amie, quelle chose terrible et effrayante que l'absence! J'ai beau me dire que la moitie de mon existence et de mon bonheur est en vous, que malgre la distance qui nous separe, nos coeurs sont unis par des liens indissolubles; le mien se revolte contre la destinee, et je ne puis, malgre les plaisirs et les distractions qui m'entourent, vaincre une certaine tristesse cachee que je ressens au fond du coeur depuis notre separation. Pourquoi ne sommes nous pas reunies, comme cet ete dans votre grand cabinet sur le canape bleu, le canape a confidences? Pourquoi ne puis je, comme il y a trois mois, puiser de nouvelles forces morales dans votre regard si doux, si calme et si penetrant, regard que j'aimais tant et que je crois voir devant moi, quand je vous ecris».
[Милый и бесценный друг, какая страшная и ужасная вещь разлука! Сколько ни твержу себе, что половина моего существования и моего счастия в вас, что, несмотря на расстояние, которое нас разлучает, сердца наши соединены неразрывными узами, мое сердце возмущается против судьбы, и, несмотря на удовольствия и рассеяния, которые меня окружают, я не могу подавить некоторую скрытую грусть, которую испытываю в глубине сердца со времени нашей разлуки. Отчего мы не вместе, как в прошлое лето, в вашем большом кабинете, на голубом диване, на диване «признаний»? Отчего я не могу, как три месяца тому назад, почерпать новые нравственные силы в вашем взгляде, кротком, спокойном и проницательном, который я так любила и который я вижу перед собой в ту минуту, как пишу вам?]
Прочтя до этого места, княжна Марья вздохнула и оглянулась в трюмо, которое стояло направо от нее. Зеркало отразило некрасивое слабое тело и худое лицо. Глаза, всегда грустные, теперь особенно безнадежно смотрели на себя в зеркало. «Она мне льстит», подумала княжна, отвернулась и продолжала читать. Жюли, однако, не льстила своему другу: действительно, и глаза княжны, большие, глубокие и лучистые (как будто лучи теплого света иногда снопами выходили из них), были так хороши, что очень часто, несмотря на некрасивость всего лица, глаза эти делались привлекательнее красоты. Но княжна никогда не видала хорошего выражения своих глаз, того выражения, которое они принимали в те минуты, когда она не думала о себе. Как и у всех людей, лицо ее принимало натянуто неестественное, дурное выражение, как скоро она смотрелась в зеркало. Она продолжала читать: 211
«Tout Moscou ne parle que guerre. L'un de mes deux freres est deja a l'etranger, l'autre est avec la garde, qui se met en Marieche vers la frontiere. Notre cher еmpereur a quitte Petersbourg et, a ce qu'on pretend, compte lui meme exposer sa precieuse existence aux chances de la guerre. Du veuille que le monstre corsicain, qui detruit le repos de l'Europe, soit terrasse par l'ange que le Tout Рuissant, dans Sa misericorde, nous a donnee pour souverain. Sans parler de mes freres, cette guerre m'a privee d'une relation des plus cheres a mon coeur. Je parle du jeune Nicolas Rostoff, qui avec son enthousiasme n'a pu supporter l'inaction et a quitte l'universite pour aller s'enroler dans l'armee. Eh bien, chere Marieie, je vous avouerai, que, malgre son extreme jeunesse, son depart pour l'armee a ete un grand chagrin pour moi. Le jeune homme, dont je vous parlais cet ete, a tant de noblesse, de veritable jeunesse qu'on rencontre si rarement dans le siecle оu nous vivons parmi nos villards de vingt ans. Il a surtout tant de franchise et de coeur. Il est tellement pur et poetique, que mes relations avec lui, quelque passageres qu'elles fussent, ont ete l'une des plus douees jouissances de mon pauvre coeur, qui a deja tant souffert. Je vous raconterai un jour nos adieux et tout ce qui s'est dit en partant. Tout cela est encore trop frais. Ah! chere amie, vous etes heureuse de ne pas connaitre ces jouissances et ces peines si poignantes. Vous etes heureuse, puisque les derienieres sont ordinairement les plus fortes! Je sais fort bien, que le comte Nicolas est trop jeune pour pouvoir jamais devenir pour moi quelque chose de plus qu'un ami, mais cette douee amitie, ces relations si poetiques et si pures ont ete un besoin pour mon coeur. Mais n'en parlons plus. La grande nouvelle du jour qui occupe tout Moscou est la mort du vieux comte Безухой et son heritage. Figurez vous que les trois princesses n'ont recu que tres peu de chose, le prince Basile rien, est que c'est M. Pierre qui a tout herite, et qui par dessus le Marieche a ete reconnu pour fils legitime, par consequent comte Безухой est possesseur de la plus belle fortune de la Russie. On pretend que le prince Basile a joue un tres vilain role dans toute cette histoire et qu'il est reparti tout penaud pour Petersbourg.