Дьяволицы (фильм, 1954)

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Дьяволицы»)
Перейти к: навигация, поиск
Дьяволицы
Les Diaboliques
Жанр

триллер

Режиссёр

Анри-Жорж Клузо

Продюсер

Анри-Жорж Клузо

Автор
сценария

Анри-Жорж Клузо
Жером Жероними
Пьер Буало (роман)
Тома Нарсежак (роман)

В главных
ролях

Симона Синьоре
Вера Клузо
Пол Мёрисс

Оператор

Арман Тирар

Композитор

Жорж ван Парис

Кинокомпания

Filmsonor, Vera Films

Длительность

116/107 мин.

Страна

Франция Франция

Язык

французский

Год

1954

IMDb

ID 0046911

К:Фильмы 1954 года

«Дьяволицы» — фильм французского режиссёра Анри-Жоржа Клузо, снятый в 1954 году по мотивам детективного романа Буало-Нарсежака «Та, которой не стало». В историю кинематографа вошёл как эталон психологического триллера[1] и один из первых европейских фильмов, созданных под влиянием американского жанра нуар — хотя и с заметным налётом немецкого экспрессионизма и национальной традиции гран-гиньоля[1]. Входит в 250 лучших фильмов по версии IMDb.





Сюжет

Мишель Деласаль управляет частной школой в Сен-Клу, которая принадлежит его больной, но очень набожной и сентиментальной жене Кристине. Сам же директор мало интересуется делами школы, зато не упускает случая даже в присутствии учеников унизить несчастную женщину. Постоянные колкости, грубости и оскорбления со стороны мужа доводят Кристину до отчаяния и глубокой депрессии. Единственный человек, с которым она может поделиться своими наболевшими чувствами — это бывшая любовница Мишеля по имени Николь, работающая в этой же школе учительницей. Мишель часто и демонстративно флиртует с Николь, чтобы досадить жене. Видя, как Кристина страдает и мучается, Николь делится с ней своей идеей — она предлагает подруге раз и навсегда решить все проблемы путём убийства Мишеля. Сначала Кристина ужасается от такой мысли и резко отвергает это предложение, но постепенно ей становится ясно, что другого пути нет. С большой неохотой и опасением Кристина, наконец, соглашается. Женщины, заманив Деласаля в далёкий Ньор и напоив до опьянения, топят его в ванне в квартире Николь. Затем, рискуя быть задержанными полицией, тайно перевозят тело в школу и посреди ночи бросают его в школьный бассейн. По их замыслу, всё должно выглядеть так, как будто пьяный Мишель утонул в бассейне.

На следующее утро Кристина с огромным нервным напряжением и трепетом подходит к окну, чтобы удостовериться, что тело мужа в бассейне всплыло на поверхность, но с ужасом обнаруживает, что тела нет. Тогда Кристина, безуспешно стараясь скрыть свою нервозность, приказывает консьержу слить воду из бассейна, надеясь, что тело мужа находится на дне. Однако резервуар, к её огромному изумлению, оказывается пуст. Это так глубоко шокирует Кристину, что она падает в обморок на краю бассейна. Придя в себя, она не в состоянии понять, что происходит. Вскоре после этого случаются ещё более странные и необъяснимые вещи. В школу привозят свежевычищенный костюм Мишеля, как будто он жив и собирается носить его. Но как это может быть? — недоумевает Кристина. Её начинает мучить вопрос: где Мишель? Жив он или мёртв, воскрес или никогда и не умирал, как олицетворение вечного и неистребимого зла? В какой-то момент она начинает подозревать, что, может быть, он на самом деле жив и снимает комнату в каком-то отеле… У Кристины начинается что-то вроде умопомрачения. Её начинают мучить галлюцинации и сюрреалистические видения. Для успокоения подруги Николь показывает Кристине газету, где сказано, что в Сене найдено тело мужчины без одежды. Несчастная женщина спешит в морг, где она с чувством содрогания пытается опознать труп. Однако оказывается, что это не труп её мужа. Там она случайно знакомится с отставным комиссаром полиции Альфредом Фише, который начинает проявлять интерес к этому странному делу.

Мучимая угрызениями совести, Кристина на грани нервного срыва признаётся в содеянном комиссару. Однако тот относится к рассказу женщины весьма скептически. Той же ночью Кристина с ужасом обнаруживает в школе явные следы присутствия Мишеля. Одержимая страстным желанием добраться до сути страшной тайны, она идёт по этим следам, которые, наконец, приводят её в ванную комнату, где Кристина вдруг обнаруживает мёртвое тело Мишеля, лежащее в переполненной водой ванне. При виде открывающего глаза утопленника, медленно встающего из воды, у женщины начинается сердечный приступ, и она умирает в мучительной агонии. Мишель спокойно встаёт из ванной, и к нему присоединяется Николь. Выясняется, что никакого убийства не было — всё было инсценировано Мишелем и Николь с целью завладения собственностью впечатлительной Кристины.

Концовка

Однако подельники рано торжествуют — в этот момент появляется Фише, который с удовлетворением сообщает, что следующие годы они проведут за решёткой. В последней фразе фильма содержится намёк на возможное «второе дно» сюжета. Один из учеников школы имеет репутацию лжеца, поэтому когда он говорит, что рогатку у него отнял пропавший без вести господин директор, ему никто не верит. Последующие события подтверждают его правоту. В последней сцене он появляется с рогаткой, объясняя, что ему её вернула госпожа директриса. Таким образом, нельзя исключать, что её смерть была инсценирована по договорённости с комиссаром и что на самом деле Кристина остаётся в живых.

За исключением Базена, которому эта попытка придать дополнительную глубину сюжету пришлась не по вкусу, на неё мало кто из критиков обращал внимание, хотя такой сюжетный разворот вполне в духе Клузо[2]. Структурно она сближает «Дьяволиц» с «Головокружением» Хичкока — фильмом, который весь построен на зыбкости того, кто является преступником, а кто — жертвой.

Актёры

Работа над фильмом

В книге «Хичкок / Трюффо» (1967) последний пишет, что, опоздав с приобретением прав на экранизацию «Той, которой не стало» всего на несколько часов, Хичкок заказал Буало и Нарсежаку новое произведение сходной сюжетики (необъяснимая тайна, окружающая смерть человека, оказывается результатом скрупулёзной инсценировки). Это произведение — «Из мира мёртвых» — и было экранизировано им в фильме «Головокружение». Нарсежак, однако, отрицал, что роман «Из мира мёртвых» был написан по заказу Хичкока.

С литературным материалом Клузо обошёлся весьма вольно. У Буало-Нарсежака две женщины, сплочённые лесбийской привязанностью, из желания получить страховку доводят до самоубийства склонного к вере в потустороннее супруга одной из них. Последний выступает в романе как преступник, жертва и сыщик в одном лице, причём поиски истины приводят его к самоуничтожению (мортидо)[2]. Вместо бассейна в романе фигурирует пруд, а возвращение «той, которой не стало» принимает совсем другие сюжетные формы, нежели в фильме.

Гомосексуальный подтекст был невозможен в кинематографе середины прошлого века. Клузо переписал фабулу с тем, чтобы изменить пол преступника-жертвы и отдать эту роль своей супруге, бразильянке Вере Амаду[2] (которая, по совпадению, умрёт от сердечной недостаточности через несколько лет после выхода фильма)[3]. Ради объяснения того, что сближает женщин, супруг жертвы был изображён в качестве патологического садиста[4]. Школа в качестве фона для преступления появилась достаточно поздно; её изображение основано на детских воспоминаниях самого режиссёра[2].

Съёмки фильма велись в атмосфере строжайшей секретности[5], а сам он заканчивается адресованной к зрителям просьбой по выходе из кинотеатра не пересказывать увиденное, чтобы не портить удовольствие тем, кто фильма ещё не видел (спойлер)[6]. Клузо в соответствии со своими режиссёрскими принципами пытался добиться от актёров максимальной психологической достоверности: дело доходило до того, что Мёрисса действительно погружали с головой в ванну[2]. В чемодане, правда, возили его дублёра[2].

Реакция современников

После выхода фильма Буало и Нарсежак заклеймили его психологическую банальность; все литературные тонкости, по их мнению, были нивелированы, а новаторский сюжет — низведён до уровня «рассказа о продолжительном сердечном приступе»[2]. Газета Le Figaro в своей рецензии назвала главными героями фильма бассейн и ванную, а ключевым сюжетным элементом — водную стихию[2].

Первые рецензенты фильма обращали внимание на сюжетные нестыковки: непонятно, какое обвинение можно предъявить в суде виновникам смерти Кристины, ведь статьи «доведение до самоубийства» в то время французское уголовное законодательство не знало. Для зрителей 1950-х годов имела значение и социальная подоплёка показанных событий. Учителями школы Деласаля неслучайно оказываются изгои общества; по мнению отдельных киноведов, Клузо сознательно вскрыл выхолощенность институтов, которые лежат в основе французского общества, — не только брака, но и школы[7].

Более развёрнутный художественный анализ фильма дали идеологи нарождавшейся «новой волны» в Cahiers du cinéma. В 1955 году в издании было опубликовано три статьи о фильме. Андре Базен, в частности, попытался рассмотреть «Дьяволицы» в категориях стиля и жанра; его статья называлась Le style c’est le genre («Стиль — это жанр»). Признавая «Дьяволицы» наиболее совершенным фильмом Клузо, Базен вместе с тем сожалеет, что режиссёр ничего не смог добавить к жанровым канонам[8]. Персонажи фильма типизированы, что лишает их психологической глубины, а знаменитая и без конца имитируемая концовка — признак нарративной слабости: вместо того, чтобы поставить точку, зрителя заставляют ждать продолжения[8].

Ремейки

В 1991 году в СССР, снят фильм «Круг обречённых». В 1996 году в Голливуде был снят ремейк фильма «Дьяволицы» с Шэрон Стоун и Изабель Аджани в главных ролях. Фильм получил кислые отзывы кинокритиков и не особо впечатляющие кассовые сборы. Это третий ремейк фильма Клузо, отдельные сюжетные ходы которого давно стали хрестоматийными[1]. Вняв критике Базена, создатели ремейка развернули заложенный Клузо намёк в полноценное продолжение: под конец фильма главная героиня приходит в себя и «добивает» своего мучителя. Финальная сцена у бассейна полна насилия и крови[9].

Награды и оценки

Напишите отзыв о статье "Дьяволицы (фильм, 1954)"

Примечания

  1. 1 2 3 [www.allmovie.com/movie/v13579 Дьяволицы] (англ.) на сайте allmovie
  2. 1 2 3 4 5 6 7 8 Crime Scenes: Detective Narratives in European Culture Since 1945 (ed. Anne Mullen, Emer O’Beirne). Rodopi, 2000. ISBN 90-420-1223-4. Pages 43-47.
  3. Прочие занятые в фильме актёры не рассматривали её как серьёзную актрису.
  4. Hayward, Susan. Simone Signoret. Continuum, 2004. ISBN 0-8264-1394-3. Page 104.
  5. Hardy, Phil. The BFI Companion to Crime. British Film Institute, 1997. ISBN 0-304-33215-1. Page 105.
  6. Первым голливудским фильмом, съёмки которого были окружены подобной секретностью, был хичкоковский «Психо» (1960).
  7. Gorrara, Claire. The Roman Noir in Postwar French Culture: Dark Fictions. Oxford University Press, 2003. ISBN 0-19-924609-2. Pages 49-53.
  8. 1 2 Hayward, Susan. Les diaboliques (Henri-Georges Clouzot, 1955) . University of Illinois Press, 2005. ISBN 0-252-03089-3. Pages 102—104.
  9. Schwartz, Ronald. Noir, Now and Then: Film Noir Originals and Remakes, (1944—1999). Greenwood Publishing Group, 2001. Pages 134—135.

Ссылки

Отрывок, характеризующий Дьяволицы (фильм, 1954)

– Ничего. Подай книгу, – сказал проезжающий. Слуга подал книгу, которая показалась Пьеру духовною, и проезжающий углубился в чтение. Пьер смотрел на него. Вдруг проезжающий отложил книгу, заложив закрыл ее и, опять закрыв глаза и облокотившись на спинку, сел в свое прежнее положение. Пьер смотрел на него и не успел отвернуться, как старик открыл глаза и уставил свой твердый и строгий взгляд прямо в лицо Пьеру.
Пьер чувствовал себя смущенным и хотел отклониться от этого взгляда, но блестящие, старческие глаза неотразимо притягивали его к себе.


– Имею удовольствие говорить с графом Безухим, ежели я не ошибаюсь, – сказал проезжающий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно смотрел через очки на своего собеседника.
– Я слышал про вас, – продолжал проезжающий, – и про постигшее вас, государь мой, несчастье. – Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: «да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастье». – Весьма сожалею о том, государь мой.
Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с постели, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь.
– Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. – Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него.
– Вы несчастливы, государь мой, – продолжал он. – Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам.
– Ах, да, – с неестественной улыбкой сказал Пьер. – Очень вам благодарен… Вы откуда изволите проезжать? – Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но несмотря на то, и речь и лицо нового знакомца неотразимо привлекательно действовали на Пьера.
– Но если по каким либо причинам вам неприятен разговор со мною, – сказал старик, – то вы так и скажите, государь мой. – И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески нежной улыбкой.
– Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, – сказал Пьер, и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нем Адамову голову, знак масонства.
– Позвольте мне спросить, – сказал он. – Вы масон?
– Да, я принадлежу к братству свободных каменьщиков, сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. – И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.
– Я боюсь, – сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, – я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.
– Мне известен ваш образ мыслей, – сказал масон, – и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблуждение.
– Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, – сказал Пьер, слабо улыбаясь.
– Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, – сказал масон, всё более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. – Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога, – сказал масон и закрыл глаза.
– Я должен вам сказать, я не верю, не… верю в Бога, – с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.
Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие.
– Да, вы не знаете Его, государь мой, – сказал масон. – Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.
– Да, да, я несчастен, подтвердил Пьер; – но что ж мне делать?
– Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне. Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас! – строгим дрожащим голосом сказал масон.
Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.
– Ежели бы Его не было, – сказал он тихо, – мы бы с вами не говорили о Нем, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? – вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. – Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?… – Он остановился и долго молчал.
Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.
– Он есть, но понять Его трудно, – заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. – Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать Его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? – Он помолчал. – Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, – сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, – а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно… Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие… – Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всей душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона, и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своей опущенностью и безнадежностью; – но он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.
– Он не постигается умом, а постигается жизнью, – сказал масон.
– Я не понимаю, – сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. – Я не понимаю, – сказал он, – каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите.
Масон улыбнулся своей кроткой, отеческой улыбкой.
– Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, – сказал он. – Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.
– Да, да, это так! – радостно сказал Пьер.
– Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку – науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.
– Да, да, – подтверждал Пьер.
– Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своей жизнью?
– Нет, я ненавижу свою жизнь, – сморщась проговорил Пьер.
– Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтоб вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой! – После этих слов, масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, – и не смел прерывать молчание.
Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.
– Что лошади? – спросил он, не глядя на Пьера.
– Привели сдаточных, – отвечал слуга. – Отдыхать не будете?
– Нет, вели закладывать.
«Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?», думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона, и начиная ходить по комнате. «Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, думал Пьер, – а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными, старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухому и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:
– Вы куда теперь изволите ехать, государь мой?
– Я?… Я в Петербург, – отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. – Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтобы я был так дурен. Я всей душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтобы я был; но я ни в ком никогда не находил помощи… Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду… – Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.
Масон долго молчал, видимо что то обдумывая.
– Помощь дается токмо от Бога, – сказал он, – но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, – сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, – и успеха…