Д’Артаньян

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Д’Артаньян
фр. d'Artagnan

Портрет д’Артаньяна с фронтлиста «Мемуаров…» Куртиля
Дата рождения

1613(1613)

Место рождения

Гасконь, Франция

Дата смерти

25 июня 1673(1673-06-25)

Место смерти

Маастрихт, Нидерланды

Принадлежность

Франция

Род войск

королевская гвардия

Звание

капитан-лейтенант мушкетёров,
полевой маршал

Шарль Ожье́ де Батц де Кастельмо́р, граф д’Артанья́н (фр. Charles Ogier de Batz de Castelmore, comte d'Artagnan; 1613, замок Кастельмор, Гасконь, Франция — 25 июня 1673, Маастрихт, Нидерланды) — гасконский дворянин, сделавший блестящую карьеру при Людовике XIV в роте королевских мушкетёров.





Биография

Детство и юность

Шарль де Батц Кастельмор родился в 1613 году[1] в замке Кастельмор возле Лупияка в Гаскони. Его отцом был Бертран де Батц, сын мещанина Пьера де Батца, присвоившего себе после женитьбы на Франсуазе де Куссоль дворянский титул, отец которого Арно Бац купил в графстве Фезансак Кастельморский «замок», принадлежавший ранее роду Пуи. Этот «доменжадюр» (фр. domenjadur) — господский дом, представляющий собой двухэтажное каменное строение, сохранился до сих пор и находится на границе графств Арманьяк и Фезансак на холме, между долинами рек Дуз и Желиз.

Шарль де Батц переехал в Париж в 1630-х годах под фамилией своей матери, Франсуазы де Монтескью д’Артаньян (de Montesquiou d’Artagnan), происходившей из обедневшей ветви знатной семьи графов де Монтескью, потомков древних графов Фезансак. Само скромное имение Артаньян (фр. Artagnan или Artaignan) возле Вик-де-Бигора в XVI веке перешло к Монтескью после женитьбы Полона де Монтескью, шталмейстера Наваррского короля Генриха д’Альбре, на Жакметте д’Эстен, г-же д’Артаньян. Сам д’Артаньян всегда писал своё имя с буквой «i» (сохраняя его архаическую форму) и всегда со строчной буквы.

В бумагах королевских составителей генеалогий д’Озье и Шерена была найдена запись, что сам Людовик XIII пожелал, чтобы кадет гвардии Шарль де Батц носил имя д’Артаньян в память об услугах, оказанных королю его дедом со стороны матери, что уравняло Батцев-Кастельморов, которые во всех отношениях стоят несравнимо ниже Монтескью, с Монтескью-Фезансаками. Шарль поступил в роту королевских мушкетёров в 1644 году, благодаря покровительству друга семьи — капитан-лейтенанта (фактического командира) роты господина де Тревиля, тоже гасконца. Будучи мушкетёром, д’Артаньян сумел снискать покровительство влиятельного кардинала Мазарини, главного министра Франции с 1643 года. В 1646 году мушкетёрская рота была расформирована, но д’Артаньян продолжал служить своему покровителю Мазарини.

Военная карьера

Д’Артаньян сделал карьеру в качестве курьера кардинала Мазарини в годы после первой Фронды. Благодаря преданной службе д’Артаньяна в этот период кардинал и Людовик XIV поручали ему много тайных и щекотливых дел, которые требовали полной свободы действий. Он следовал за Мазарини во время его изгнания в 1651 году в связи с враждебностью аристократии. В 1652 году д’Артаньян был повышен в чине до лейтенанта французской гвардии, потом до капитана в 1655 году. В 1658 году он стал вторым лейтенантом (то есть заместителем фактического командира) в воссозданной роте королевских мушкетёров. Это было продвижением по службе, поскольку мушкетёры были намного более престижными, чем французская гвардия. Фактически он принял на себя командование ротой (при номинальном командовании ею герцога Неверского, племянника Мазарини, и ещё более номинальном командовании короля).

Д’Артаньян был известен своей ролью в аресте Николя Фуке. Фуке был генеральным контролёром (министром) финансов Людовика XIV и стремился занять место Мазарини в качестве советника короля. Толчком к этому аресту стал грандиозный приём, устроенный Фуке в своём замке Во-ле-Виконт в связи с окончанием его постройки (1661). Роскошь этого приёма была такова, что каждый гость получил в подарок лошадь. Возможно, данная наглость сошла бы Фуке с рук, если бы он не разместил на своём гербе (червлёная белка на серебряном поле) девиз: «Куда я только не взберусь?» («Каких высот не достигну?»). Увидев его, Людовик был взбешён. 4 сентября 1661 года в Нанте король вызвал д’Артаньяна к себе и отдал ему приказ об аресте Фуке. Поражённый д’Артаньян потребовал письменного приказа, который и был ему вручён вместе с подробнейшей инструкцией. На следующий день д’Артаньян, отобрав 40 своих мушкетёров, попытался арестовать Фуке при выходе из королевского совета, но упустил его (Фуке затерялся в толпе просителей и успел сесть в карету). Кинувшись с мушкетёрами в погоню, он нагнал карету на городской площади перед Нантским собором и произвёл арест. Под его личной охраной Фуке был доставлен в тюрьму в Анже, оттуда в Венсенский замок, а оттуда в 1663 году — в Бастилию. Фуке охранялся мушкетёрами под личным руководством д’Артаньяна на протяжении 5 лет — вплоть до окончания суда, приговорившего его к пожизненному заключению.

После того как он так отличился в деле Фуке, д’Артаньян становится доверенным лицом короля. Д’Артаньян стал использовать герб, «разделённый на четыре поля: на первом и четвёртом золотом поле чёрный орел с распростёртыми крыльями; на втором и третьем поле на лазуревом фоне серебряный замок с двумя башнями по бокам, с намётом из серебра, все пустые поля красного цвета». С 1665 года в документах его начинают называть «граф д’Артаньян», а в одном договоре д’Артаньян даже именует себя «кавалером королевских орденов», каковым он являться не мог по причине худородства. Истинный гасконец — «вельможа в случае» мог теперь позволить это себе, так как был уверен в том, что король не станет возражать.

В 1667 году д’Артаньян был повышен в чине до капитан-лейтенанта мушкетёров, фактически командира первой роты, поскольку номинальным капитаном был король. Под его руководством рота стала образцовой воинской частью, в которой стремились приобрести военный опыт многие молодые дворяне не только Франции, но и из-за рубежа. В 1667 году за заслуги при осаде города Лилля был назначен его губернатором. В должности губернатора д’Артаньяну не удалось обрести популярности, поэтому он стремился вернуться в армию. Ему это удалось, когда Людовик XIV воевал с Голландской республикой в Франко-голландской войне. В 1672 он получил звание «полевого маршала» (генерал-майора).

Гибель

Д’Артаньян был убит пулей в голову (по свидетельству лорда Алингтона) при осаде Маастрихта 25 июня 1673 года, в ходе ожесточённого боя за одно из укреплений, в безрассудной атаке по открытой местности, организованной молодым герцогом Монмутом.

Гибель д’Артаньяна была воспринята как большое горе при дворе и в армии, где его бесконечно уважали. По свидетельству Пелиссона, Людовик XIV был очень опечален потерей такого слуги и сказал, что тот был «почти единственный человек, который сумел заставить людей любить себя, не делая для них ничего, что обязывало бы их к этому», а по свидетельству д’Алиньи, король написал королеве: «Мадам, я потерял д’Артаньяна, которому в высшей степени доверял и который годился для любой службы». Маршал д’Эстрад, который много лет служил под командованием д’Артаньяна, позже сказал: «Лучших французов трудно найти».

После этого боя, в присутствии Пьера и Жозефа де Монтескью д’Артаньян — двух его кузенов, тело капитана мушкетёров д’Артаньяна было погребено у стен Маастрихта. Долгое время точное место захоронения было неизвестно, однако французский историк Одиль Борда (Odile Bordaz), проанализировав информацию из исторических хроник, заявляет, что мушкетёр похоронен в небольшой церкви Святых Петра и Павла на окраине Маастрихта (сейчас городской район Вольдер)[2].

Несмотря на его добрую славу, незаконность присвоения д’Артаньяном графского титула при жизни не вызывала сомнений, и после смерти д’Артаньяна претензии его семьи на дворянство и титулы оспаривались через суд, но Людовик XIV велел прекратить какие бы то ни было преследования и оставить в покое семью своего слуги.

Семья

Жена

С 1659 года супругой д’Артаньяна была Анна Шарлотта Кристина де Шанлеси (1624 — 31 декабря 1683), дочь Шарля Буайе де Шанлеси, барона де Сент-Круа, происхождением из древнего шаролезского рода. На гербе рода была изображена «на золотом фоне лазурная колонна, усеянная серебряными каплями», и имелся девиз «имя и суть мои — добродетель».

Дети

  • Луи (16601709), крёстными отцом и матерью его были Людовик XIV и королева Мария-Терезия, был пажом, потом знаменосцем, а затем лейтенантом в полку французской гвардии, после неоднократных ранений оставил военную службу и после смерти старшего брата отца Поля жил в Кастельморе, не был женат;
  • Луи (1661 — ?), крёстными отцом и матерью его были Людовик Великий Дофин и Мадемуазель де Монпансье, был младшим лейтенантом гвардии, компаньоном Дофина, полковником кавалерийского полка и кавалером ордена Св. Людовика, после отставки он жил в родовом поместье матери Сент-Круа. Его женой с 1707 года была Мария-Анна Амэ, дочь торговца винами из Реймса. У них было два сына: Луи-Габриэль и Луи Жан Батист (умер в молодости). В 1717 году имел возможность лицезреть российского царя Петра I во время визита последнего во Францию. «5 июня Петр смотрел экзерциции французской гвардии и мушкетёров. Войска были расположены на Елисейских полях. Дюк де-Шон с сыном командовали конницей, д’Артаньян и Капильяк — двумя ротами мушкетёров»[3].

Потомки

Внук д’Артаньяна Луи-Габриэль родился около 1710 года в Сент-Круа, и как его знаменитый дед, тоже стал мушкетёром, потом капитаном драгунского полка и помощником майора жандармерии. Он, как и его дед-гасконец, был блестящим офицером с манией величия и именовал себя «шевалье де Батц, граф д’Артаньян, маркиз де Кастельмор, барон де Сент-Круа и де Люпиак, владельцем Эспа, Аверона, Мейме и других мест». Такое подчёркнуто родовитое дворянство показалось подозрительным, и его заставили объяснить происхождение этих явно вымышленных титулов. Но ему повезло, так как были обнаружены бумаги, где его дед именовался «мессир Шарль де Кастельмор, граф д’Артаньян, барон Сент-Круа, капитан-лейтенант королевских мушкетёров», что подтвердило статус рода, и его герб — на красном фоне три серебряные башни на ажурном поле — был включен в гербовник. Его состояние не соответствовало претензиям. Нуждаясь в деньгах, он продал Сент-Круа в 1741 году за 300 тысяч ливров, которые прокутил. Вскоре он оставил военную службу и задёшево уступил советнику налогового ведомства колыбель своих предков — Кастельмор. С тех пор он жил в столице, где женился 12 июля 1745 года на баронессе Констанции Габриэль де Монсель де Лурэй, даме де Вильмюр. Последние свои дни он доживал в бедности в меблированных комнатах в Париже.

У него был сын Луи Константен де Батц, граф де Кастельмор, родившийся в 1747 году. Он был помощником майора в иностранных королевских войсках. В армии его ценили как весьма любившего своё дело. Он стал последним в роду Шарля Ожье д’Артаньяна, хотя уже и не носил имени своего славного прадеда.

В культуре

Литература

Жизнь д’Артаньяна, обильнейше сдобренная различного рода фантастическими эпизодами, легла в основу трёхтомных «Мемуаров г-на д’Артаньяна», изданных в 1700 году. В действительности этот текст (как и ряд других псевдомемуаров) сочинён писателем Гасьеном де Куртиль де Сандра; сам д’Артаньян ничего не писал и вообще, как показывают его бумаги, был малограмотен.

В XIX веке, когда Александр Дюма-отец создавал на основе этой книги свой цикл о мушкетёрах («Три мушкетёра» (1844), «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон»), фантастичность «мемуаров д’Артаньяна» была уже хорошо известна. Для того чтобы сделать свои книги более правдоподобными, в предисловии к «Трём мушкетёрам» он добавил факты, якобы доказывающие реальность «мемуаров». Дюма включил в героизированную биографию д’Артаньяна ряд уже существовавших полулегендарных сюжетов XVII века, изначально с ним не связанных (эпизод с подвесками Анны Австрийской, попытка спасти Карла I, легенда о Железной Маске — якобы брате Людовика XIV и др.). Также д’Артаньян Дюма в период между событиями, описанными во второй и третьей книгах трилогии, появляется в пьесе «Молодость короля Людовика XIV».

У Дюма д’Артаньян перед смертью получает жезл маршала Франции, в действительности он был «полевым маршалом» (по современному ранжиру — генерал-майор). Маршалом был с 1709 года другой граф д’Артаньян, его двоюродный брат по матери Пьер де Монтескью д’Артаньян, губернатор Арраса, который позже был опекуном внуков д’Артаньяна. (Известный философ Шарль де Монтескьё, в свою очередь, никакого отношения к д’Артаньянам не имеет, так как происходит из совсем другого рода.)

Французский поэт Эдмон Ростан написал пьесу «Сирано де Бержерак» в 1897 году. После одной из знаменитых сцен пьесы, в которой Сирано побеждает Вальвера в поединке, заканчивая стихотворение, д’Артаньян приближается к Сирано и поздравляет его с прекрасным фехтованием.

У Александра Бушкова есть роман в двух книгах «Д`Артаньян — гвардеец кардинала», в предисловии к которому написано:

Подлинная история юности мессира д’Артаньяна, дворянина из Беарна, содержащая множество Вещей Личных и Секретных, происшедших при Правлении Его Христианнейшего Величества, Короля Франции Людовика XIII в Министерстве Его Высокопреосвященства Кардинала и Герцога Армана Жана дю Плесси де Ришелье, а также поучительное повествование о Свершениях, Неудачах и прихотливых путях Любви и Ненависти.

В этой книге молодой д’Артаньян, описанный у Дюма, по дороге в Париж останавливается на другом постоялом дворе, и вместо того, чтобы поссориться с Рошфором и миледи Винтер, вступает в конфронтацию с мушкетёрами и оказывается на стороне гвардейцев кардинала. История д’Артаньяна «выворачивается наизнанку»: он получает отказ в помощи от де Тревиля, становится другом графа Рошфора и кандидатом в гвардейцы кардинала, вдобавок влюбляется без памяти в миледи Винтер, оказавшуюся прекрасной, вполне добродетельной молодой женщиной. Интересно, что главной злодейкой в книге является Констанция Бонасье, в прошлом — жена графа де Рошфора, заклеймённая судом Венеции за соучастие в отравлениях. Эпизод с юной графиней, у которой муж обнаружил на плече клеймо, позаимствован Дюма из «Мемуаров господина д’Артаньяна», сочинённых Гасьеном де Куртилем, причём у де Куртиля речь идёт именно о жене Рошфора[4].

Кино и телевидение

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Много кинематографистов были вдохновлены романами Александра Дюма. Среди актёров, которые играли д’Артаньяна на экране:

Памятники

  • В Оше есть памятник д’Артаньяну, которого местные жители почитают за земляка.
  • В Маастрихте, где он погиб.
  • Памятник работы Густава Доре установлен в 17-м округе Парижа на площади генерала Катру (Catroux). Правда, он не столько д’Артаньяну, сколько Александру Дюма — он сидит наверху в домашнем кресле, а мушкетёр словно присел на минутку у подножия возле своего литературного отца[5].
  • В Париже, в самом начале Рю дю Бак (фр.) (на доме номер 1) есть мемориальная доска, указывающая, что в этом доме жил капитан-лейтенант королевских мушкетёров Шарль Д’Артаньян.

В топонимике

  • В честь д’Артаньяна в 1855 году участниками американской экспедиции Д. Роджерса была названа гора на чукотском острове Аракамчечен. Впоследствии это название было заменено на чукотское[6].

В нумизматике

В 2009 году Национальный банк Белоруссии выпустил в обращение серию монет, посвящённую героям романа Дюма, в том числе д’Артаньяну[7]. Монета в честь д’Артаньяна достоинством 20 белорусских рублей изготовлена из серебра 925 пробы, диаметром 38,61 мм. На аверсе монеты изображены идущие фигуры Портоса, д’Артаньяна, Атоса и Арамиса на фоне парижской улицы, на реверсе — поясной портрет д’Артаньяна, справа от него — изображение Констанции Бонасье.

Напишите отзыв о статье "Д’Артаньян"

Примечания

  1. «…Дата его рождения смещается к 1613 году, с возможной ошибкой на 3-4 года в сторону увеличения возраста» // [adjudant.ru/lib/pt01.htm Птифис Ж.-К. Истинный д`Артаньян. М.: Молодая гвардия, 2004] / Пер. с фр., комментарии и вступительная статья Э. М. Драйтовой. Научная редакция и послесловие заслуженного деятеля науки Российской Федерации А. П. Левандовского; «Этот гасконец, сделавший блестящую карьеру при короле Людовике XIV, родился где-то в промежутке между 1610 и 1620 годами. Точная дата его появления на свет неизвестна… где-то примерно 1613 год, с возможной ошибкой на два-три года в ту или иную сторону» // Нечаев С. Три д’Артаньяна: Исторические прототипы героев романов «Три мушкетёра», «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон» — М.: Астрель: ACT CORPUS, 2009. — С. 16.
  2. [lenta.ru/news/2008/11/16/dumas/_Printed.htm Французская учёная вычислила расположение могилы д’Артаньяна] // Lenta.ru, 16.11.2008 г.([news.tut.by/kaleidoscope/121724.html копия])
  3. Корх А. С. Пётр I. Северная война. — М.:Внешторгиздат, 1990. — С. 117.
  4. То есть в данном случае сначала Дюма «перевернул» первоисточник, приписав несчастную женитьбу Атосу, а затем Бушков, переделав Дюма, вернул историю в оригинальный вид.
  5. travelfrog. [travelfrog.livejournal.com/37955.html Один за всех, или Три памятника Д'Артаньяну] (20 октября 2009 года).
  6. С. Попов. [toponimika.ru/index.php?id=95 Топонимика Арктики]. Мушкетёры на Чукотке. Полярный круг — М.: Мысль, 1986. Проверено 20 августа 2016.
  7. [www.nbrb.by/CoinsBanknotes/Coins/Commemorative/?id=170 Национальный банк республики Беларусь. Памятные монеты «Д’Артаньян»]

Ссылки

  • [www.vokrugsveta.ru/tv/vs/cast/70/ Франция. История прототипа Д`Артаньяна.]
  • [www.vostlit.info/haupt-Dateien/index-Dateien/D.phtml?id=2045 Д’Артаньян, Шарль де Баатц. Мемуары]. Восточная литература. Проверено 13 сентября 2014. [www.webcitation.org/61BxXn9Is Архивировано из первоисточника 25 августа 2011 года].
  • [adjudant.ru/lib/pt00.htm Жан-Кристиан Птифис. Истинный д’Артаньян].
  • [vokrugsveta.ru/publishing/vs/archives/?item_id=2913 Вадим Эрлихман. Д’Артаньян о трех головах].
  • [posters.ec/b/326051 Сергей Нечаев. Три д’Артаньяна: Исторические прототипы героев романов «Три мушкетёра», «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон»] — М.: Астрель: ACT CORPUS, 2009. — 411 c.
  • [gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k111996v/f55.image Dictionnaire des familles françaises anciennes ou notables à la fin du XIXe siècle] / Imprimerie de Charles Hérissey. — Évreux, 1904. — P. 51—52.
  • [www.echo.msk.ru/programs/vsetak/1522996-echo/ Наталия Басовская. Шарль Ожьё де Бац де Кастельмор, или реальный Д’Артаньян]

Отрывок, характеризующий Д’Артаньян


О той партии пленных, в которой был Пьер, во время всего своего движения от Москвы, не было от французского начальства никакого нового распоряжения. Партия эта 22 го октября находилась уже не с теми войсками и обозами, с которыми она вышла из Москвы. Половина обоза с сухарями, который шел за ними первые переходы, была отбита казаками, другая половина уехала вперед; пеших кавалеристов, которые шли впереди, не было ни одного больше; они все исчезли. Артиллерия, которая первые переходы виднелась впереди, заменилась теперь огромным обозом маршала Жюно, конвоируемого вестфальцами. Сзади пленных ехал обоз кавалерийских вещей.
От Вязьмы французские войска, прежде шедшие тремя колоннами, шли теперь одной кучей. Те признаки беспорядка, которые заметил Пьер на первом привале из Москвы, теперь дошли до последней степени.
Дорога, по которой они шли, с обеих сторон была уложена мертвыми лошадьми; оборванные люди, отсталые от разных команд, беспрестанно переменяясь, то присоединялись, то опять отставали от шедшей колонны.
Несколько раз во время похода бывали фальшивые тревоги, и солдаты конвоя поднимали ружья, стреляли и бежали стремглав, давя друг друга, но потом опять собирались и бранили друг друга за напрасный страх.
Эти три сборища, шедшие вместе, – кавалерийское депо, депо пленных и обоз Жюно, – все еще составляли что то отдельное и цельное, хотя и то, и другое, и третье быстро таяло.
В депо, в котором было сто двадцать повозок сначала, теперь оставалось не больше шестидесяти; остальные были отбиты или брошены. Из обоза Жюно тоже было оставлено и отбито несколько повозок. Три повозки были разграблены набежавшими отсталыми солдатами из корпуса Даву. Из разговоров немцев Пьер слышал, что к этому обозу ставили караул больше, чем к пленным, и что один из их товарищей, солдат немец, был расстрелян по приказанию самого маршала за то, что у солдата нашли серебряную ложку, принадлежавшую маршалу.
Больше же всего из этих трех сборищ растаяло депо пленных. Из трехсот тридцати человек, вышедших из Москвы, теперь оставалось меньше ста. Пленные еще более, чем седла кавалерийского депо и чем обоз Жюно, тяготили конвоирующих солдат. Седла и ложки Жюно, они понимали, что могли для чего нибудь пригодиться, но для чего было голодным и холодным солдатам конвоя стоять на карауле и стеречь таких же холодных и голодных русских, которые мерли и отставали дорогой, которых было велено пристреливать, – это было не только непонятно, но и противно. И конвойные, как бы боясь в том горестном положении, в котором они сами находились, не отдаться бывшему в них чувству жалости к пленным и тем ухудшить свое положение, особенно мрачно и строго обращались с ними.
В Дорогобуже, в то время как, заперев пленных в конюшню, конвойные солдаты ушли грабить свои же магазины, несколько человек пленных солдат подкопались под стену и убежали, но были захвачены французами и расстреляны.
Прежний, введенный при выходе из Москвы, порядок, чтобы пленные офицеры шли отдельно от солдат, уже давно был уничтожен; все те, которые могли идти, шли вместе, и Пьер с третьего перехода уже соединился опять с Каратаевым и лиловой кривоногой собакой, которая избрала себе хозяином Каратаева.
С Каратаевым, на третий день выхода из Москвы, сделалась та лихорадка, от которой он лежал в московском гошпитале, и по мере того как Каратаев ослабевал, Пьер отдалялся от него. Пьер не знал отчего, но, с тех пор как Каратаев стал слабеть, Пьер должен был делать усилие над собой, чтобы подойти к нему. И подходя к нему и слушая те тихие стоны, с которыми Каратаев обыкновенно на привалах ложился, и чувствуя усилившийся теперь запах, который издавал от себя Каратаев, Пьер отходил от него подальше и не думал о нем.
В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей, и что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка; но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину – он узнал, что на свете нет ничего страшного. Он узнал, что так как нет положения, в котором бы человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором бы он был бы несчастлив и несвободен. Он узнал, что есть граница страданий и граница свободы и что эта граница очень близка; что тот человек, который страдал оттого, что в розовой постели его завернулся один листок, точно так же страдал, как страдал он теперь, засыпая на голой, сырой земле, остужая одну сторону и пригревая другую; что, когда он, бывало, надевал свои бальные узкие башмаки, он точно так же страдал, как теперь, когда он шел уже босой совсем (обувь его давно растрепалась), ногами, покрытыми болячками. Он узнал, что, когда он, как ему казалось, по собственной своей воле женился на своей жене, он был не более свободен, чем теперь, когда его запирали на ночь в конюшню. Из всего того, что потом и он называл страданием, но которое он тогда почти не чувствовал, главное были босые, стертые, заструпелые ноги. (Лошадиное мясо было вкусно и питательно, селитренный букет пороха, употребляемого вместо соли, был даже приятен, холода большого не было, и днем на ходу всегда бывало жарко, а ночью были костры; вши, евшие тело, приятно согревали.) Одно было тяжело в первое время – это ноги.
Во второй день перехода, осмотрев у костра свои болячки, Пьер думал невозможным ступить на них; но когда все поднялись, он пошел, прихрамывая, и потом, когда разогрелся, пошел без боли, хотя к вечеру страшнее еще было смотреть на ноги. Но он не смотрел на них и думал о другом.
Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму.
Он не видал и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и, очевидно, скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления.


22 го числа, в полдень, Пьер шел в гору по грязной, скользкой дороге, глядя на свои ноги и на неровности пути. Изредка он взглядывал на знакомую толпу, окружающую его, и опять на свои ноги. И то и другое было одинаково свое и знакомое ему. Лиловый кривоногий Серый весело бежал стороной дороги, изредка, в доказательство своей ловкости и довольства, поджимая заднюю лапу и прыгая на трех и потом опять на всех четырех бросаясь с лаем на вороньев, которые сидели на падали. Серый был веселее и глаже, чем в Москве. Со всех сторон лежало мясо различных животных – от человеческого до лошадиного, в различных степенях разложения; и волков не подпускали шедшие люди, так что Серый мог наедаться сколько угодно.
Дождик шел с утра, и казалось, что вот вот он пройдет и на небе расчистит, как вслед за непродолжительной остановкой припускал дождик еще сильнее. Напитанная дождем дорога уже не принимала в себя воды, и ручьи текли по колеям.
Пьер шел, оглядываясь по сторонам, считая шаги по три, и загибал на пальцах. Обращаясь к дождю, он внутренне приговаривал: ну ка, ну ка, еще, еще наддай.
Ему казалось, что он ни о чем не думает; но далеко и глубоко где то что то важное и утешительное думала его душа. Это что то было тончайшее духовное извлечение из вчерашнего его разговора с Каратаевым.
Вчера, на ночном привале, озябнув у потухшего огня, Пьер встал и перешел к ближайшему, лучше горящему костру. У костра, к которому он подошел, сидел Платон, укрывшись, как ризой, с головой шинелью, и рассказывал солдатам своим спорым, приятным, но слабым, болезненным голосом знакомую Пьеру историю. Было уже за полночь. Это было то время, в которое Каратаев обыкновенно оживал от лихорадочного припадка и бывал особенно оживлен. Подойдя к костру и услыхав слабый, болезненный голос Платона и увидав его ярко освещенное огнем жалкое лицо, Пьера что то неприятно кольнуло в сердце. Он испугался своей жалости к этому человеку и хотел уйти, но другого костра не было, и Пьер, стараясь не глядеть на Платона, подсел к костру.
– Что, как твое здоровье? – спросил он.
– Что здоровье? На болезнь плакаться – бог смерти не даст, – сказал Каратаев и тотчас же возвратился к начатому рассказу.
– …И вот, братец ты мой, – продолжал Платон с улыбкой на худом, бледном лице и с особенным, радостным блеском в глазах, – вот, братец ты мой…
Пьер знал эту историю давно, Каратаев раз шесть ему одному рассказывал эту историю, и всегда с особенным, радостным чувством. Но как ни хорошо знал Пьер эту историю, он теперь прислушался к ней, как к чему то новому, и тот тихий восторг, который, рассказывая, видимо, испытывал Каратаев, сообщился и Пьеру. История эта была о старом купце, благообразно и богобоязненно жившем с семьей и поехавшем однажды с товарищем, богатым купцом, к Макарью.
Остановившись на постоялом дворе, оба купца заснули, и на другой день товарищ купца был найден зарезанным и ограбленным. Окровавленный нож найден был под подушкой старого купца. Купца судили, наказали кнутом и, выдернув ноздри, – как следует по порядку, говорил Каратаев, – сослали в каторгу.
– И вот, братец ты мой (на этом месте Пьер застал рассказ Каратаева), проходит тому делу годов десять или больше того. Живет старичок на каторге. Как следовает, покоряется, худого не делает. Только у бога смерти просит. – Хорошо. И соберись они, ночным делом, каторжные то, так же вот как мы с тобой, и старичок с ними. И зашел разговор, кто за что страдает, в чем богу виноват. Стали сказывать, тот душу загубил, тот две, тот поджег, тот беглый, так ни за что. Стали старичка спрашивать: ты за что, мол, дедушка, страдаешь? Я, братцы мои миленькие, говорит, за свои да за людские грехи страдаю. А я ни душ не губил, ни чужого не брал, акромя что нищую братию оделял. Я, братцы мои миленькие, купец; и богатство большое имел. Так и так, говорит. И рассказал им, значит, как все дело было, по порядку. Я, говорит, о себе не тужу. Меня, значит, бог сыскал. Одно, говорит, мне свою старуху и деток жаль. И так то заплакал старичок. Случись в их компании тот самый человек, значит, что купца убил. Где, говорит, дедушка, было? Когда, в каком месяце? все расспросил. Заболело у него сердце. Подходит таким манером к старичку – хлоп в ноги. За меня ты, говорит, старичок, пропадаешь. Правда истинная; безвинно напрасно, говорит, ребятушки, человек этот мучится. Я, говорит, то самое дело сделал и нож тебе под голова сонному подложил. Прости, говорит, дедушка, меня ты ради Христа.
Каратаев замолчал, радостно улыбаясь, глядя на огонь, и поправил поленья.
– Старичок и говорит: бог, мол, тебя простит, а мы все, говорит, богу грешны, я за свои грехи страдаю. Сам заплакал горючьми слезьми. Что же думаешь, соколик, – все светлее и светлее сияя восторженной улыбкой, говорил Каратаев, как будто в том, что он имел теперь рассказать, заключалась главная прелесть и все значение рассказа, – что же думаешь, соколик, объявился этот убийца самый по начальству. Я, говорит, шесть душ загубил (большой злодей был), но всего мне жальче старичка этого. Пускай же он на меня не плачется. Объявился: списали, послали бумагу, как следовает. Место дальнее, пока суд да дело, пока все бумаги списали как должно, по начальствам, значит. До царя доходило. Пока что, пришел царский указ: выпустить купца, дать ему награждения, сколько там присудили. Пришла бумага, стали старичка разыскивать. Где такой старичок безвинно напрасно страдал? От царя бумага вышла. Стали искать. – Нижняя челюсть Каратаева дрогнула. – А его уж бог простил – помер. Так то, соколик, – закончил Каратаев и долго, молча улыбаясь, смотрел перед собой.
Не самый рассказ этот, но таинственный смысл его, та восторженная радость, которая сияла в лице Каратаева при этом рассказе, таинственное значение этой радости, это то смутно и радостно наполняло теперь душу Пьера.


– A vos places! [По местам!] – вдруг закричал голос.
Между пленными и конвойными произошло радостное смятение и ожидание чего то счастливого и торжественного. Со всех сторон послышались крики команды, и с левой стороны, рысью объезжая пленных, показались кавалеристы, хорошо одетые, на хороших лошадях. На всех лицах было выражение напряженности, которая бывает у людей при близости высших властей. Пленные сбились в кучу, их столкнули с дороги; конвойные построились.
– L'Empereur! L'Empereur! Le marechal! Le duc! [Император! Император! Маршал! Герцог!] – и только что проехали сытые конвойные, как прогремела карета цугом, на серых лошадях. Пьер мельком увидал спокойное, красивое, толстое и белое лицо человека в треугольной шляпе. Это был один из маршалов. Взгляд маршала обратился на крупную, заметную фигуру Пьера, и в том выражении, с которым маршал этот нахмурился и отвернул лицо, Пьеру показалось сострадание и желание скрыть его.
Генерал, который вел депо, с красным испуганным лицом, погоняя свою худую лошадь, скакал за каретой. Несколько офицеров сошлось вместе, солдаты окружили их. У всех были взволнованно напряженные лица.
– Qu'est ce qu'il a dit? Qu'est ce qu'il a dit?.. [Что он сказал? Что? Что?..] – слышал Пьер.
Во время проезда маршала пленные сбились в кучу, и Пьер увидал Каратаева, которого он не видал еще в нынешнее утро. Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к березе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось еще выражение тихой торжественности.
Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подернутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что то. Но Пьеру слишком страшно было за себя. Он сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел.
Когда пленные опять тронулись, Пьер оглянулся назад. Каратаев сидел на краю дороги, у березы; и два француза что то говорили над ним. Пьер не оглядывался больше. Он шел, прихрамывая, в гору.
Сзади, с того места, где сидел Каратаев, послышался выстрел. Пьер слышал явственно этот выстрел, но в то же мгновение, как он услыхал его, Пьер вспомнил, что он не кончил еще начатое перед проездом маршала вычисление о том, сколько переходов оставалось до Смоленска. И он стал считать. Два французские солдата, из которых один держал в руке снятое, дымящееся ружье, пробежали мимо Пьера. Они оба были бледны, и в выражении их лиц – один из них робко взглянул на Пьера – было что то похожее на то, что он видел в молодом солдате на казни. Пьер посмотрел на солдата и вспомнил о том, как этот солдат третьего дня сжег, высушивая на костре, свою рубаху и как смеялись над ним.
Собака завыла сзади, с того места, где сидел Каратаев. «Экая дура, о чем она воет?» – подумал Пьер.
Солдаты товарищи, шедшие рядом с Пьером, не оглядывались, так же как и он, на то место, с которого послышался выстрел и потом вой собаки; но строгое выражение лежало на всех лицах.


Депо, и пленные, и обоз маршала остановились в деревне Шамшеве. Все сбилось в кучу у костров. Пьер подошел к костру, поел жареного лошадиного мяса, лег спиной к огню и тотчас же заснул. Он спал опять тем же сном, каким он спал в Можайске после Бородина.
Опять события действительности соединялись с сновидениями, и опять кто то, сам ли он или кто другой, говорил ему мысли, и даже те же мысли, которые ему говорились в Можайске.
«Жизнь есть всё. Жизнь есть бог. Все перемещается и движется, и это движение есть бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий».
«Каратаев» – вспомнилось Пьеру.
И вдруг Пьеру представился, как живой, давно забытый, кроткий старичок учитель, который в Швейцарии преподавал Пьеру географию. «Постой», – сказал старичок. И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.
– Вот жизнь, – сказал старичок учитель.
«Как это просто и ясно, – подумал Пьер. – Как я мог не знать этого прежде».
– В середине бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он, Каратаев, вот разлился и исчез. – Vous avez compris, mon enfant, [Понимаешь ты.] – сказал учитель.
– Vous avez compris, sacre nom, [Понимаешь ты, черт тебя дери.] – закричал голос, и Пьер проснулся.
Он приподнялся и сел. У костра, присев на корточках, сидел француз, только что оттолкнувший русского солдата, и жарил надетое на шомпол мясо. Жилистые, засученные, обросшие волосами, красные руки с короткими пальцами ловко поворачивали шомпол. Коричневое мрачное лицо с насупленными бровями ясно виднелось в свете угольев.
– Ca lui est bien egal, – проворчал он, быстро обращаясь к солдату, стоявшему за ним. – …brigand. Va! [Ему все равно… разбойник, право!]
И солдат, вертя шомпол, мрачно взглянул на Пьера. Пьер отвернулся, вглядываясь в тени. Один русский солдат пленный, тот, которого оттолкнул француз, сидел у костра и трепал по чем то рукой. Вглядевшись ближе, Пьер узнал лиловую собачонку, которая, виляя хвостом, сидела подле солдата.
– А, пришла? – сказал Пьер. – А, Пла… – начал он и не договорил. В его воображении вдруг, одновременно, связываясь между собой, возникло воспоминание о взгляде, которым смотрел на него Платон, сидя под деревом, о выстреле, слышанном на том месте, о вое собаки, о преступных лицах двух французов, пробежавших мимо его, о снятом дымящемся ружье, об отсутствии Каратаева на этом привале, и он готов уже был понять, что Каратаев убит, но в то же самое мгновенье в его душе, взявшись бог знает откуда, возникло воспоминание о вечере, проведенном им с красавицей полькой, летом, на балконе своего киевского дома. И все таки не связав воспоминаний нынешнего дня и не сделав о них вывода, Пьер закрыл глаза, и картина летней природы смешалась с воспоминанием о купанье, о жидком колеблющемся шаре, и он опустился куда то в воду, так что вода сошлась над его головой.
Перед восходом солнца его разбудили громкие частые выстрелы и крики. Мимо Пьера пробежали французы.
– Les cosaques! [Казаки!] – прокричал один из них, и через минуту толпа русских лиц окружила Пьера.
Долго не мог понять Пьер того, что с ним было. Со всех сторон он слышал вопли радости товарищей.
– Братцы! Родимые мои, голубчики! – плача, кричали старые солдаты, обнимая казаков и гусар. Гусары и казаки окружали пленных и торопливо предлагали кто платья, кто сапоги, кто хлеба. Пьер рыдал, сидя посреди их, и не мог выговорить ни слова; он обнял первого подошедшего к нему солдата и, плача, целовал его.
Долохов стоял у ворот разваленного дома, пропуская мимо себя толпу обезоруженных французов. Французы, взволнованные всем происшедшим, громко говорили между собой; но когда они проходили мимо Долохова, который слегка хлестал себя по сапогам нагайкой и глядел на них своим холодным, стеклянным, ничего доброго не обещающим взглядом, говор их замолкал. С другой стороны стоял казак Долохова и считал пленных, отмечая сотни чертой мела на воротах.
– Сколько? – спросил Долохов у казака, считавшего пленных.
– На вторую сотню, – отвечал казак.
– Filez, filez, [Проходи, проходи.] – приговаривал Долохов, выучившись этому выражению у французов, и, встречаясь глазами с проходившими пленными, взгляд его вспыхивал жестоким блеском.
Денисов, с мрачным лицом, сняв папаху, шел позади казаков, несших к вырытой в саду яме тело Пети Ростова.


С 28 го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и изжаривающихся насмерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но в сущности своей процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился.
От Москвы до Вязьмы из семидесятитрехтысячной французской армии, не считая гвардии (которая во всю войну ничего не делала, кроме грабежа), из семидесяти трех тысяч осталось тридцать шесть тысяч (из этого числа не более пяти тысяч выбыло в сражениях). Вот первый член прогрессии, которым математически верно определяются последующие.
Французская армия в той же пропорции таяла и уничтожалась от Москвы до Вязьмы, от Вязьмы до Смоленска, от Смоленска до Березины, от Березины до Вильны, независимо от большей или меньшей степени холода, преследования, заграждения пути и всех других условий, взятых отдельно. После Вязьмы войска французские вместо трех колонн сбились в одну кучу и так шли до конца. Бертье писал своему государю (известно, как отдаленно от истины позволяют себе начальники описывать положение армии). Он писал:
«Je crois devoir faire connaitre a Votre Majeste l'etat de ses troupes dans les differents corps d'annee que j'ai ete a meme d'observer depuis deux ou trois jours dans differents passages. Elles sont presque debandees. Le nombre des soldats qui suivent les drapeaux est en proportion du quart au plus dans presque tous les regiments, les autres marchent isolement dans differentes directions et pour leur compte, dans l'esperance de trouver des subsistances et pour se debarrasser de la discipline. En general ils regardent Smolensk comme le point ou ils doivent se refaire. Ces derniers jours on a remarque que beaucoup de soldats jettent leurs cartouches et leurs armes. Dans cet etat de choses, l'interet du service de Votre Majeste exige, quelles que soient ses vues ulterieures qu'on rallie l'armee a Smolensk en commencant a la debarrasser des non combattans, tels que hommes demontes et des bagages inutiles et du materiel de l'artillerie qui n'est plus en proportion avec les forces actuelles. En outre les jours de repos, des subsistances sont necessaires aux soldats qui sont extenues par la faim et la fatigue; beaucoup sont morts ces derniers jours sur la route et dans les bivacs. Cet etat de choses va toujours en augmentant et donne lieu de craindre que si l'on n'y prete un prompt remede, on ne soit plus maitre des troupes dans un combat. Le 9 November, a 30 verstes de Smolensk».