Журнал по проблемам языкознания и этнографии

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Журнал по проблемам языкознания и этнографии (нидерл.  Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde)
Специализация:

рецензируемый научный журнал по Юго-Восточной Азии и Индонезии

Периодичность:

ежеквартально

Язык:

нидерландский, английский

Адрес редакции:

Royal Netherlands Institute of Southeast Asian and Caribbean Studies

Главный редактор:

Фрик Коломбейн (Freek Colombijn)

Издатель:

Royal Netherlands Institute of Southeast Asian and Caribbean Studies

Страна:

Объём:

600 c. (четырёх номеров в год)

Тираж:

1000 экземпляров

Веб-сайт:

[booksandjournals.brillonline.com/content/journals/22134379 djournals.brillonline.com/content/journals/22134379]

Журнал по проблемам языкознания и этнографии (нидерл.  Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde) – один из старейших в мире востоковедческих журналов. Издавётся ежеквартально Королевским нидерландским институтом исследований Юго-Восточной Азии и Карибского региона (Royal Netherlands Institute of Southeast Asian and Caribbean Studies) в Лейдене (Нидерланды).

Журнал основан в 1852 году. Появление журнала тогда под названием Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde van Nederlandsch Indie (“Журнал по проблемам языкознания и этнографии Нидерландской Индии”) через год после создания института (первоначальное название Королевский институт языкознания и антропологии) явилось свидетельством повышения интереса голландских властей и политической элиты к колониальным делам. Становилось очевидным, что для управления колониями нужны не только сильная армия и хорошо подготовленные чиновники, но и научные и практические знания туземного общества [1].

Весь период существования журнала можно подразделить на несколько этапов. Первый - этап становления - занял почти 25 лет. В это время журнал выходил не всегда регулярно (между пятым и шестым номером прошло три года, между седьмым и восьмым - два), ощущалась нехватка авторов: большинство статей в первых выпусках принадлежали одному человеку - архивариусу Генерального государственного архива, бывшему офицеру королевских ВМС П. А. Лёпе, который писал в основном на основе архивных материалов. Нередки были случаи, когда весь номер занимал какой-либо отдельный доклад (например, N9 в 1862 году целиком содержал доклад по географии и этнографии Индонезии). Такое положение можно объяснить тем, что авторы, связанные с практической деятельностью в Индонезии, предпочитали отдавать свои материалы главным образом в издававшийся в Батавии Батавским обществом искусства и наук с 1853 по 1941 гг. близкий по профилю журнал Tijdschrift voor Indische Taal,- Land- en Volkenkunde (Журнал об индийском языкознании и и этнографии). Тем не менее, рукописи на восточных языках в этот период не принимались к публикации на основании того, что они представляют интерес “только для ученых”. В связи с принятым в 1857 году решением включить в сферу научных интересов КИЯА Вест – Индию, проблематика этого региона стала затрагиваться и на страницах журнала. Однако, публикации по Вест - Индии были редкими, что отражает относительно менее важное значением для Голландии этих колоний по сравнению с Индонезией. Интересно отметить, что журнал, будучи подчинен интересам колониальной политики, избегал публикации статей полемического характера по этой проблематике (о системе принудительных культур, об усилении голландской экспансии, о положении населения колоний и т. п.).

В целом, на этом этапе учредители журнала (редколлегия состояла в основном из членов руководящего совета института) не были довольны его содержанием. В ежегодном отчете института за 1871 год отмечалось, что “журнал - все еще собрание случайных статей, которые хотя и не лишены научной ценности, однако не вызывают интереса у большинства читателей , а порой и совсем не понятны для них” . Видимо, в этой связи первоначальный тираж в 500 экз. был уменьшен до 300.

Следующий этап связан с периодом расцвета колониальной политики Голландии в Индонезии и охватывает временной промежуток с 1876 года, когда было отмечено 25-летие КИЯА, до начала Первой мировой войны. Журнал стал выходить регулярно - один раз в год. Постепенно стал увеличиваться тираж: в 1880 году снова составил 500 экземпляров, к началу века достиг 900, в 1920 году -1000 экземпляров. Новым явлением стало появление статей индонезийцев. Первая такая статья опубликована в 1878 году - это был небольшой материал о некоторых яванских словосочетаниях, написанный регентом Кудуса Р. М. А. Чондронегорой. Через два года появилась принадлежащая ему же более пространная статья о развитии яванского языка, а почти через 20 лет в 1899 году - статья его младшего брата Р. М. А. А. Сосронинграта о брачных обрядах индийцев в Индонезии. Любопытно отметить, что эту статью иногда приписывают известной индонезийской просветительнице Картини. Если это так, то Картини - первая женщина и самый молодой автор журнала. Справедливости ради надо отметить, однако, что статьи индонезийцев в этот период были весьма редки и составляли около одного процента всех публиковавшихся материалов. Несмотря на то, что недостатка в рукописях теперь не было, руководители КИЯА продолжали практиковать публикацию одного материала на весь журнал. Так, например, N33 в 1885 году (600 страниц!) полностью занимал доклад К. Ф. ван Делдена Ларне министру колоний о производстве кофе в мире в сопоставлении Бразилии с Нидерландской Индией, N 43 в 1894 году - монография Л. В. К. ван ден Берга об истории права на Южном Сулавеси, N 48 в 1898 году - материал В. П. Груневелдта о проникновении голландцев в Китай. К началу века тематика статей стала разнообразней, хотя многие из них по-прежнему были неправомерно пространными. Регулярно печатались П. Х. ван дер Кемп, специалист по истории XIX , и Й. Х. К. Керн, профессор - санскритолог Лейденского университета, самый плодовитый за всю историю журнала автор, разрабатывавший проблемы древнеяванской литературы.

В 1930-е годы журнал испытывал определенные трудности финансового порядка в связи с мировым экономическим кризисом. Вновь упал тираж (к 1940 г. до 650 экземпляров), сократился объем (до 200 страниц), увеличилось время прохождения рукописей (до трех лет), усилилась конкуренция со стороны других журналов. Несмотря на это, сохранилась практика публикации одного материала, занимающего весь номер журнала. В N 64 (1910 г.) опубликована “Хроника по истории Амбона” Г. Е. Румфиуса, в NN 57 (1907 г.), 87 (1913 г.), 91 (1943 г.), 93 (1935 г.), 96 (1938 г.) - собрание договоров Нидерландской колониальной администрации с индонезийскими княжествами XVII-XVIII вв. под общим заголовком Corpus Diplomaticum Neederlando-Indicum под редакцией Й. Е. Хереса и Ф. В. Стапела. В 1941 году на 90-й год существования КИЯА, несмотря на оккупацию страны Германией, вышел сотый номер журнала. К этому времени на его страницах было опубликовано более тысячи статей, из которых 2/5 были посвящены истории и археологии, 1/3 - языку и литературе, 1/5 -географии и этнологии, остальные - юриспруденции и проблемам управления. В 1942 г. удалось осуществить еще один выпуск журнала, но затем наступил семилетний перерыв.

Издание было возобновлено лишь в 1949 г. В связи с тем, что Нидерландской Индии больше не существовало и вместо неё появилась Индонезия, в название журнала было внесено соответствующее изменение (были изъяты слова van Nederlandsch Indie). Одновременно изменился и статус журнала - он стал более самостоятельным (теперь в состав редколлегии избирался только один член руководящего совета Института). Было принято решение начать публикацию рецензий, стали высказываться идеи о необходимости помещать в журнале материалы на английском языке. Первый номер с рецензиями вышел в 1951 г. (N 107) и с тех пор 1/6 журнала стала отводиться рецензиям. Увеличилось число статей в каждом номере (с 10 до 25), в том числе за счет уменьшения их объема (от 50 до 15-20 страниц). С 1958 г. в журнале стало два редактора: профессор малаистики Лейденского университета А. Тэу (ответственный за статьи) и профессор культурологии и антропологии П. Е. де Йосселинг де Йонг (ответственный за рецензии). Активизировался процесс “интернационализации”: к 1960 г. увеличилось число статей иностранных авторов на английском языке - свидетельство того, что индонезийские исследования в Европе больше уже не являлись прерогативой исключительно голландской науки. Более того, уже в 70-е гг. статьи на английском языке стали превалировать. Расширилась географическая сфера исследований: от Индонезии, Суринама и Антильских островов до всей ЮВА и Океании. В начале 1970-х гг. тираж поднялся до 1500, в 1986 г. - до 2000, а в 1990-е гг. - до 2500 экземпляров. В 1965 г.в журнале опубликована статья советских исследователей Ю. Сирка и Б. Парникеля об австронезийской филологии в Советском Союзе [2]. Стали выпускаться тематически однородные номера: N136 (1980 г.) посвящён индонезийским исследованиям в СССР[3] и N 149 (1993 г.) - Океании. Повысилось внимание к проблемам антропологии (1/3 всех статей в последних 50 номерах). Сохранилась, однако, верность аполитичности: на страницах журнала не нашли отражения ни вопрос о Западном Ириане, ни развитие внутриполитической ситуации в Индонезии после событий 1965 г.

Напишите отзыв о статье "Журнал по проблемам языкознания и этнографии"



Примечания

  1. Погадаев, В.А. Рец. на кн.: Bijdragen tot de taal-, land- en volkenkunde. 150 volumes of Bijdragen. A backward glance and a forward glimpse. Ed. by H. A. Poeze, Leiden, 1994, p. 633 - 859 // Восток. 1997, N 6, c. 165 - 171.
  2. B. Parnickel, Ü. Sirk. Austronesian philology in the Soviet Union //Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde 121 (1965), no: 2, Leiden, 245-258
  3. Demidyuk L.N., Makarenko V.A. Indonesian Linguistics in the Soviet Union in the 60’s and 70’s // Bijdragen tot de taal, land- en folkenkunde. — Leiden, 1980. — Deel 136, 4-e Aflev.

Отрывок, характеризующий Журнал по проблемам языкознания и этнографии

– Напиши брату, чтоб подождал, пока умру… Не долго – скоро развяжу…
Княжна хотела возразить что то, но отец не допустил ее, и стал всё более и более возвышать голос.
– Женись, женись, голубчик… Родство хорошее!… Умные люди, а? Богатые, а? Да. Хороша мачеха у Николушки будет! Напиши ты ему, что пускай женится хоть завтра. Мачеха Николушки будет – она, а я на Бурьенке женюсь!… Ха, ха, ха, и ему чтоб без мачехи не быть! Только одно, в моем доме больше баб не нужно; пускай женится, сам по себе живет. Может, и ты к нему переедешь? – обратился он к княжне Марье: – с Богом, по морозцу, по морозцу… по морозцу!…
После этой вспышки, князь не говорил больше ни разу об этом деле. Но сдержанная досада за малодушие сына выразилась в отношениях отца с дочерью. К прежним предлогам насмешек прибавился еще новый – разговор о мачехе и любезности к m lle Bourienne.
– Отчего же мне на ней не жениться? – говорил он дочери. – Славная княгиня будет! – И в последнее время, к недоуменью и удивлению своему, княжна Марья стала замечать, что отец ее действительно начинал больше и больше приближать к себе француженку. Княжна Марья написала князю Андрею о том, как отец принял его письмо; но утешала брата, подавая надежду примирить отца с этою мыслью.
Николушка и его воспитание, Andre и религия были утешениями и радостями княжны Марьи; но кроме того, так как каждому человеку нужны свои личные надежды, у княжны Марьи была в самой глубокой тайне ее души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей главное утешение в ее жизни. Утешительную эту мечту и надежду дали ей божьи люди – юродивые и странники, посещавшие ее тайно от князя. Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала ее, тем более удивляла ее близорукость людей, ищущих здесь на земле наслаждений и счастия; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу, для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. «Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать свое счастие с другой женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и богатого супружества. И все они борются и страдают, и мучают, и портят свою душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало того, что мы сами знаем это, – Христос, сын Бога сошел на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за нее и думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? – думала княжна Марья. Никто кроме этих презренных божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы не пострадать от него, а для того, чтобы его не ввести в грех. Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям, и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!»
Была одна странница, Федосьюшка, 50 ти летняя, маленькая, тихенькая, рябая женщина, ходившая уже более 30 ти лет босиком и в веригах. Ее особенно любила княжна Марья. Однажды, когда в темной комнате, при свете одной лампадки, Федосьюшка рассказывала о своей жизни, – княжне Марье вдруг с такой силой пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка пошла спать, княжна Марья долго думала над этим и наконец решила, что как ни странно это было – ей надо было итти странствовать. Она поверила свое намерение только одному духовнику монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил ее намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и черный платок. Часто подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение ее намерения.
Часто слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для нее полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний от угодников к угодникам, и в конце концов, туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство.
«Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить – пойду дальше. И буду итти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где нибудь, и приду наконец в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!…» думала княжна Марья.
Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своем намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и племянника больше, чем Бога.



Библейское предание говорит, что отсутствие труда – праздность была условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие всё тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие – сословие военное. В этой то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.
Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова.
Ростов сделался загрубелым, добрым малым, которого московские знакомые нашли бы несколько mauvais genre [дурного тона], но который был любим и уважаем товарищами, подчиненными и начальством и который был доволен своей жизнью. В последнее время, в 1809 году, он чаще в письмах из дому находил сетования матери на то, что дела расстраиваются хуже и хуже, и что пора бы ему приехать домой, обрадовать и успокоить стариков родителей.
Читая эти письма, Николай испытывал страх, что хотят вывести его из той среды, в которой он, оградив себя от всей житейской путаницы, жил так тихо и спокойно. Он чувствовал, что рано или поздно придется опять вступить в тот омут жизни с расстройствами и поправлениями дел, с учетами управляющих, ссорами, интригами, с связями, с обществом, с любовью Сони и обещанием ей. Всё это было страшно трудно, запутано, и он отвечал на письма матери, холодными классическими письмами, начинавшимися: Ma chere maman [Моя милая матушка] и кончавшимися: votre obeissant fils, [Ваш послушный сын,] умалчивая о том, когда он намерен приехать. В 1810 году он получил письма родных, в которых извещали его о помолвке Наташи с Болконским и о том, что свадьба будет через год, потому что старый князь не согласен. Это письмо огорчило, оскорбило Николая. Во первых, ему жалко было потерять из дома Наташу, которую он любил больше всех из семьи; во вторых, он с своей гусарской точки зрения жалел о том, что его не было при этом, потому что он бы показал этому Болконскому, что совсем не такая большая честь родство с ним и что, ежели он любит Наташу, то может обойтись и без разрешения сумасбродного отца. Минуту он колебался не попроситься ли в отпуск, чтоб увидать Наташу невестой, но тут подошли маневры, пришли соображения о Соне, о путанице, и Николай опять отложил. Но весной того же года он получил письмо матери, писавшей тайно от графа, и письмо это убедило его ехать. Она писала, что ежели Николай не приедет и не возьмется за дела, то всё именье пойдет с молотка и все пойдут по миру. Граф так слаб, так вверился Митеньке, и так добр, и так все его обманывают, что всё идет хуже и хуже. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и всё твое семейство несчастными», писала графиня.
Письмо это подействовало на Николая. У него был тот здравый смысл посредственности, который показывал ему, что было должно.
Теперь должно было ехать, если не в отставку, то в отпуск. Почему надо было ехать, он не знал; но выспавшись после обеда, он велел оседлать серого Марса, давно не езженного и страшно злого жеребца, и вернувшись на взмыленном жеребце домой, объявил Лаврушке (лакей Денисова остался у Ростова) и пришедшим вечером товарищам, что подает в отпуск и едет домой. Как ни трудно и странно было ему думать, что он уедет и не узнает из штаба (что ему особенно интересно было), произведен ли он будет в ротмистры, или получит Анну за последние маневры; как ни странно было думать, что он так и уедет, не продав графу Голуховскому тройку саврасых, которых польский граф торговал у него, и которых Ростов на пари бил, что продаст за 2 тысячи, как ни непонятно казалось, что без него будет тот бал, который гусары должны были дать панне Пшаздецкой в пику уланам, дававшим бал своей панне Боржозовской, – он знал, что надо ехать из этого ясного, хорошего мира куда то туда, где всё было вздор и путаница.