Заговор Катилины

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
История Древнего Рима

Основание Рима
Царский период
Семь царей Рима

Республика
Ранняя республика
Пунические войны
и экспансия на Востоке
Союзническая война
Гражданская война 83—82 до н. э.
Заговор Катилины
Первый триумвират
Гражданская война 49—45 до н. э.
Второй триумвират

Империя
Список императоров
Принципат
Династия Юлиев-Клавдиев
Династия Флавиев
Династия Антонинов
Династия Северов
Кризис III века
Доминат
Западная Римская империя

За́говор Катили́ны (лат. Coniuratio Catilinae; Bellum Catilinae) — попытка части римского нобилитета захватить власть в результате вооружённого выступления. Событие названо по имени организатора тайного соглашения, Луция Сергия Катилины. В течение 60-х годов до н. э. произошло два заговора, наиболее известным из которых является последний.

В источниках сохранились разрозненные сведения о существовании «первого заговора Катилины», относящегося к 6665 годам до н. э. Историчность «первого заговора» признаётся не всеми историками, а его подробности неясны. Основные события заговора Катилины происходили позднее, в 63 году до н. э. Во второй половине этого года, после поражения отпрыска знатного рода Луция Сергия Катилины на выборах консулов, вокруг него объединились ряд римских нобилей, преследовавших цель захвата власти. Выдвинутое Катилиной требование полного списания долгов привлекло на сторону Сергия не только часть знати, задолжавшей кредиторам, но также тысячи разорившихся крестьян и ветеранов. Основные источники, повествующие о «втором заговоре» — прежде всего, Марк Туллий Цицерон и Гай Саллюстий Крисп, — настроены к Катилине враждебно и порой противоречат друг другу, что осложняет восстановление событий 63 года до н. э. Препятствует реконструкции истории заговора и изначально тайный характер соглашения.

Попытка переворота была раскрыта и подавлена, пять активных участников были казнены без суда, по специальному решению сената. Бежавший из столицы Катилина возглавил отряды повстанцев в Этрурии и погиб в битве с правительственной армией. Подавление заговора было использовано Цицероном для своего утверждения в качестве одного из неформальных политических лидеров Рима. Начиная с античной эпохи Катилину и его попытку переворота оценивали крайне негативно, но с середины XIX века начал складываться и образ революционера-идеалиста.





Первый заговор

Долгое время было распространено мнение о том, что в конце 66 — начале 65 года до н. э. патриций Луций Сергий Катилина был участником неудавшейся попытки захвата власти (в историографии эти события известны как «первый заговор Катилины»). Однако начиная с XX века правдоподобность этих событий всё чаще ставится под сомнение исследователями (см. конец раздела).

В 68 году до н. э. Катилина достиг должности претора, после чего был назначен наместником провинции Африка в ранге пропретора. В 66 году до н. э., вернувшись в Рим, он попытался участвовать в выборах консулов на следующий год, что было вершиной политической карьеры римских политиков[комм. 1]. Однако консул Луций Волькаций Тулл не допустил к выборам Сергия вследствие того, что против него началось судебное разбирательство за вымогательство и превышение полномочий[комм. 2] в своей провинции[1][2]. Из-за этого, по свидетельствам источников, Катилина предпринял попытку захвата власти. Другой причиной организации первого заговора стало отстранение избранных консулов на 65 год до н. э. Публия Автрония Пета и Публия Корнелия Суллы вследствие массовых подкупов избирателей. Желая вернуть купленную должность, Пет задумал захватить консульскую власть с помощью заговора[3]. Другими участниками сложившегося заговора источники называют молодого нобиля Гнея Кальпурния Пизона[4], а также неизбранного консула Публия Суллу[5][6].

Некоторые источники называют в числе участников или даже вдохновителей «первого заговора» богатейшего человека в Риме Марка Лициния Красса и амбициозного политика Гая Юлия Цезаря[4][5]. Утверждалось, что в результате переворота Красс должен был стать диктатором, а Цезарь — начальником конницы[комм. 3][7]. Однако в качестве основного источника информации для этих обвинений использовался не очень надёжный источник — труды Светония, который при рассказе о данных событиях заимствовал информацию из сочинений противников Цезаря[4]. После раскрытия заговора 63 года до н. э. многие политики обвиняли своих оппонентов в связях с Катилиной в прошлом, что наложило отпечаток на все сообщения о событиях 66-65 годов до н. э.[8] Цицерон и Саллюстий, современники описываемых событий, молчат об участии Красса и Цезаря в первом заговоре[9]. Некоторые исследователи также допускали причастность к тайному союзу Гнея Помпея[10].

По свидетельству Саллюстия, заговорщики планировали убить обоих консулов (Луция Аврелия Котту и Луция Манлия Торквата) в день их вступления в должность (1 января 65 года до н. э.), передать символы их власти — консульские фасции — Пету и Катилине (по другой версии, Пету и Сулле[11]), а Пизону дать армию и отправить в Испанию. По версии римского историка, их акция не удалась, но участники тайного соглашения перенесли выступление на начало февраля, надеясь убить не только консулов, но и ряд сенаторов. Неудачу заговора Саллюстий объясняет поспешностью Сергия: он подал сигнал к началу резни до сбора вооружённых сторонников. Версия Светония заметно отличается: он совершенно не упоминает Катилину применительно к первому заговору, а включает в число его лидеров Красса, Цезаря, Пета и Публия Суллу. Красс должен был стать диктатором, Цезарь — начальником конницы, а Автроний Пет и Публий Сулла должны были стать консулами после того, как Красс снял бы с себя чрезвычайные полномочия. Однако, по версии Светония, заговор был раскрыт ещё до вступления Цезаря в должность эдила (1 января 65 года до н. э.)[6][7][12][13]. Ссылаясь на свои источники, Светоний называет и причины неудачи попытки переворота: неявку Красса на форум в день выступления и отсутствие сигнала к началу мятежа со стороны Цезаря[7][комм. 4]. Хотя информация о первом заговоре стала известна многим римлянам, сенатское расследование так и не было начато из-за вето одного из трибунов[6]. Сенат ограничился предоставлением консулам вооружённой охраны, а Пизона, одного из участников тайного союза, отправил в Ближнюю Испанию с полномочиями пропретора, хотя он достиг лишь младшей должности квестора[6][15].

В освещении событий первого заговора в источниках существует ряд противоречий и неточностей. Так, ряд деталей в версии событий Саллюстия видятся неправдоподобными: подвергается сомнению сама возможность организации переворота очень небольшой группой должников и маргинальных нобилей, ставится под сомнение возможность захвата власти в результате убийства консулов[16]. Среди противоречий событий 66-65 годов до н. э. называется также незаинтересованность самого́ Катилины в участии в восстании, а также молчание Цицерона, заинтересованного в предании этих событий огласке (первый заговор упоминается им лишь вскользь и без подробностей)[17]. В историографии существуют два основных мнения по вопросу о реальности этой попытки переворота — одни историки отрицают существование первого заговора, другие верят в его историчность и пытаются объяснить существующие противоречия в источниках[18]. Важным фактом для интерпретации первого заговора считается отсутствие какого-либо наказания для его участников. Одни исследователи (в частности, Ф. Джонс, Э. Сэлмон[en] и Х. Скаллард) полагают, что прощение было следствием вмешательством влиятельных покровителей Катилины и его союзников; как правило, указывают на возможное вмешательство Красса[11][16][19]. Другие историки (в частности, С. Л. Утченко) считают отсутствие наказания свидетельством незначительности событий, а также преувеличением его значимости и введением вымышленных подробностей более поздними авторами[17]. С середины XX века часто встречается точка зрения, что первого заговора вовсе не существовало[20][21]. Э. Грюн[en] осторожно замечает: «[остаётся сомнительным] существование чего-либо, что может быть квалифицировано как „заговор“», а также призывает воздерживаться от спекуляций при исследовании этих событий[22].

Заговор 63 года до н. э.

В 64 году до н. э., после оправдания на суде по делу о превышении полномочий в Африке, Катилина выставил свою кандидатуру в консулы[комм. 5]. Ему грозило новое судебное преследование — сенат начал привлекать к ответственности исполнителей проскрипций, — однако председатель суда Гай Юлий Цезарь неожиданно добился оправдания Сергия. У Катилины были хорошие шансы на успешное избрание вместе с Гаем Антонием Гибридой, и они вместе действовали против Цицерона, третьего по силе кандидата, указывая, что тот не должен занимать высшую магистратуру из-за своего низкого происхождения (его полупрезрительно называли homo novus)[комм. 6]. Цицерон, в свою очередь, публично напомнил о тёмном прошлом своих оппонентов и, прежде всего, Катилины[24]. В результате энергичной предвыборной кампании вместо Сергия был выбран Цицерон; вторым консулом стал Антоний[комм. 7]. Саллюстий относит возникновение нового заговора именно к 64 году до н. э., но современные исследователи предполагают, что римский историк ошибся на год[28][29].

Причины. Социальная база заговора

Важнейшей предпосылкой к возникновению заговора стала сложная экономическая ситуация в Италии. Проблемы в экономике и социальной сфере существовали не первый год, но на 63 год до н. э. пришлось обострение экономической ситуации. Годом ранее Гней Помпей Великий закончил Третью Митридатову войну, благодаря которой римляне восстановили контроль над богатой провинцией Азия и присоединили новые территории (прежде всего, Сирию и часть Понтийского царства Митридата Евпатора). До этого Помпей уничтожил основные базы пиратов, которые наносили огромный урон морской торговле. Поскольку для многих финансистов вложения на Востоке были выгоднее, чем операции в Италии, они начали перемещать свои капиталы в ранее недоступные из-за войн и пиратов восточные провинции. Ранее кредиторы предпочитали не тревожить крупных должников в Италии; напротив, в отсутствие более выгодных способов вложения денег они предпочитали дожидаться накопления серьёзных сумм по процентам в дополнение к основному долгу. После побед Помпея и открытия азиатского рынка кредиторы начали требовать возврата долгов у италийских должников, чтобы инвестировать их в более прибыльные восточные предприятия. В Италии же ставки по кредитам начали быстро меняться, а финансисты отныне вкладывались только в надёжные и стабильно доходные дела. Для приостановки вывоза капиталов в восточные провинции в 63 году до н. э. сенат был вынужден временно запретить вывоз золота и серебра из Италии[30][31]. При этом именно середина I века до н. э. отмечена огромными тратами отдельных сенаторов как на предметы роскоши (например, именно в этот период проводились вошедшие в поговорку пиры Лукулла), так и на подкупы на выборах[32]. Наконец, именно на 60-е годы пришлось массовое недовольство, направленное против богатых римлян из сословия всадников. В этой обстановке лозунг Катилины по отмене долгов, выдвинутый ещё на выборах консулов, получил широкую поддержку[33]. У заговора были и политические причины: в частности, усиление конкуренции между кандидатами в магистраты на выборах и исключение 64 человек из сената цензорами в 70 году до н. э.[34] Самого Катилину к организации заговора подтолкнули нереализованные личные амбиции, которые он не сумел удовлетворить в законном русле[35]. Различные исследователи предполагают у лидера заговора как отсутствие далеко идущих целей, кроме захвата власти[36][37][38][39], так и первоочередной интерес к личному обогащению[40] или даже поддержку идей реформ в интересах мелкого и безземельного крестьянства[41]. Нереализованные личные амбиции подтолкнули к подготовке переворота и многих знатных римлян. Основные источники информации о заговорщиках, Саллюстий и Цицерон, рисуют их отбросами общества, но на деле социальная база восставших была значительно шире[42][комм. 8]. Прежде всего, среди заговорщиков было много нобилей, в том числе и бывший консул Публий Корнелий Лентул Сура, изгнанный из сената цензорами «за безнравственность». К участию в тайной организации Лентула могло подвигнуть пророчество Сивиллы, будто трём римлянам из рода Корнелиев предначертана власть над Римом. Первыми двумя из них традиционно считались четырёхкратный консул Луций Корнелий Цинна и диктатор Луций Корнелий Сулла[44]. Т. А. Бобровникова излагает иной вариант предания: будто бы Сивилла предрекала власть трём людям с именем на букву «К» (латинская «C»)[45]. Другие нобили в кругу Катилины, напротив, не сумели достичь высших должностей, которые занимали их предки, и надеялись занять эти магистратуры с помощью захвата власти. Схожие цели преследовали некоторые представители богатого, но слабо вовлечённого в политику сословия всадников. К тайному союзу примкнуло немало представителей столичной «золотой молодёжи», отвергавших возвышение по традиционной карьерной лестнице (cursus honorum). Весьма много было крупных должников, привлечённых обещанием кассации долгов. Нередко к должникам относят и самого Катилину. По некоторым версиям, он даже был банкротом, однако Саллюстий указывает, что во время подготовки к вооружённому выступлению ему всё ещё ссужали достаточно крупные суммы для организации вооружённых отрядов, что было невозможно в случае банкротства[46][47][48]. Об участии Красса и Цезаря во втором заговоре единого мнения нет. Версия о поддержке Катилины на выборах видится историкам более вероятной, но отмечается отсутствие мотивации к участию в заговоре[49][50][51][52]. Позднее Красс содействовал раскрытию заговора, а Цезарь голосовал за пожизненное заключение в качестве меры наказания, соглашаясь с виновностью конспираторов (см. ниже раздел «Получение доказательств, расследование, казнь»). Нет единого мнения и об участии в тайном союзе второго консула, Гая Антония Гибриды, хотя чаще его относят к осведомлённым, сочувствующим или участвующим в заговоре напрямую[53].

Упомянутые ранее экономические причины обеспечили серьёзную поддержку радикальных лозунгов на Апеннинском полуострове. Сторонников Катилины там активно поддерживало население Этрурии, Пицена, а также некоторых городов центра и юга полуострова (в частности, Террацины и Кротона); возможно, их поддерживали также в Апулии[комм. 9]. Прежде всего, заговорщиков активно поддерживали ветераны Суллы, расселённые диктатором по всей Италии после победы в гражданской войне. Радикальная программа Сергия нашла понимание и у части крестьян из Этрурии, чью землю Сулла передал тем же ветеранам[55][56]. Среди причин, вынудивших ветеранов Суллы идти на крайние меры, называют неумение или нежелание возделывать свои участки[57] (эта точка зрения подвергается критике — многие из ветеранов происходили как раз из крестьян[58]) либо получение многими из 120 тысяч ветеранов неплодородной земли, которая не позволяла организовать доходное хозяйство[59]. Многие жители Этрурии лишились своих участков из-за задолженностей, другие сохранили землю, но их долги всё равно были серьёзными[60]. По свидетельству Саллюстия, именно долги подтолкнули этих людей к вооружённому выступлению на стороне Катилины[61][62]. Дион Кассий упоминает о проекте земельного закона Сергия[63], но современные историки затрудняются определить правдивость сообщения этого позднего историка[64][комм. 10][65]. Хотя Катилина и многие его сторонники раньше поддерживали Суллу, к заговорщикам присоединялись и дети жертв проскрипций диктатора[59]: сенат по-прежнему отказывался реабилитировать их и вернуть им полные политические права. Помимо обещаний отмены долгов, крестьянам сулили избавление от произвола римских магистратов[66]. Незадолго до событий 63 года до н. э. трибун Публий Сервилий Рулл представил достаточно радикальный законопроект, нацеленный, прежде всего, на наделение землёй массы обезземеленных крестьян и городской бедноты, но без экспроприаций. Некоторые исследователи (в частности, Р. Ю. Виппер) видят прямую связь между неудачей законопроекта Рулла и заговором Катилины[67]. В рамках предположения о связи Рулла с Катилиной допускается и существование направляющего «генштаба революции» (по выражению Т. А. Бобровниковой) в составе Красса и Цезаря, которые якобы руководили полностью их действиями[68].

Заговорщики также рассчитывали на поддержку римских горожан. Последние были недовольны высокими ставками аренды жилья, плохими условиями проживания, высокой безработицей, приостановкой выведения колоний и прекращением раздачи земель из государственного фонда ager publicus[69]. Впрочем, расчёт на поддержку городского плебса не оправдался: в случае потрясений их имущество и жизни были в опасности, и потому они только приветствовали разгром заговора[70]. Х. Скаллард замечает, что чересчур радикальная программа Катилины настроила против него не только многих сенаторов, но также большинство всадников, мелких торговцев и простых рабочих[71].

Хотя источники сообщают о планах по привлечению рабов к восстанию, характер этих свидетельств очень туманный. Кроме того, среди заговорщиков не было единства в этом вопросе: наибольшую активность в этом вопросе проявлял Лентул, но щедрые обещания Катилины распространялись только на граждан[комм. 11]. Поскольку лидеры тайного союза не выдвигали лозунги реформирования системы рабовладения (Э. Грюн характеризует цель Сергия как политический путч, а не социальную революцию), у рабов не было причин для массового присоединения к подполью[73][74]. Ц. Явец считает, что обещания Лентула были вызваны потребностью заговорщиков в солдатах, но ни в коем случае не стремлением к масштабному пересмотру системы рабовладения. Впрочем, слухи о всеобщем освобождении рабов широко распространились[72]. Множество рабов, в том числе беглецов от хозяев (лат. fugitivi), вступали в контакты с заговорщиками по собственной инициативе, в результате чего отряды Катилины пополнились значительным числом беглых рабов[55]. Более того, уже после ареста Лентула рабы в Риме предпринимали попытки его освобождения[72]. С другой стороны, Цицерон причислял к своим сторонникам в борьбе против заговора часть рабов, живущих «в сколько-нибудь сносных условиях»: П. Ф. Преображенский определяет их как домашних рабов[75].

Помимо опоры на недовольное население Рима и Италии, заговорщики надеялись, что начавшееся восстание поддержат в провинциях, и прежде всего в Африке[76]. Они также вели переговоры с некоторыми союзными Риму племенами — в частности, с аллоброгами: население Нарбонской (Трансальпийской) Галлии, где жили аллоброги, страдало не только от долгов, но и от римских наместников, следивших за исполнением долговых обязательств и грабивших провинцию[77]. Некоторое время Катилина также надеялся на выступление Пизона в Ближней Испании[78][79][80], но вскоре тот погиб и не смог присоединиться к восстанию.

Формирование заговора

Проиграв выборы Цицерону и Антонию, Катилина в следующем году выставил свою кандидатуру на очередных выборах консулов. Дата их проведения неизвестна: выборы проводились либо, как обычно, в июле, либо позднее — в сентябре[81] или даже октябре[82] 63 года до н. э. Незадолго до голосования по инициативе Цицерона был принят новый закон против нарушений на выборах (lex Tullia de ambitu), направленный прежде всего против часто прибегавшего к подкупам Катилины[81][83]. Во время предвыборной кампании он не скрывал своё тяжёлое финансовое положение. Напротив, Катилина заявлял, что только он — человек с огромными долгами — может отстаивать интересы бедняков[84]. Для привлечения новых сторонников он выдвинул лозунг полной кассации долгов (tabulae novae — «новые таблички» [для ведения учёта долгов])[71]. Возможно, Сергия на выборах поддерживали Цезарь и Красс. При этом участие последнего могло быть непосредственным: Красс был одним из главных кредиторов перспективных политиков, ссужавшим им деньги для ведения предвыборных кампаний[85]. Впрочем, старших магистратов выбирали в центуриатных комициях, где решающими были голоса богатых граждан[84], и консулами стали Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена.

Отчаявшись достичь консулата легальным путём, Катилина окончательно перешёл к насильственным способам достижения карьерных целей[86]. Источники расходятся в определении времени тайного соглашения между Сергием и другими отчаявшимися аристократами, но сообщают некоторые подробности о процессе его оформления. В частности, упоминается о ритуальном распитии вина, смешанного с человеческой кровью[87]; Плутарх же сообщает, будто заговорщики скрепили клятву ритуальным убийством человека и поеданием его мяса[88], а Дион Кассий утверждает, будто в жертву принесли ребёнка[89]. Одни исследователи считают это свидетельством исполнения ритуала некоей «демонической религии Востока», хотя многие отрицают историчность эпизода, признавая эти слухи следствием более поздней пропаганды[комм. 12]. Кроме того современников настораживал тайный характер приносимых клятв: по традиции, в Древнем Риме клялись публично[94].

Последовательность событий на этапе формирования заговора и их датировка достоверно неизвестны. В частности, датировка выборов консулов летними месяцами не является общепринятой: допускается их перенос (возможно даже неоднократный), вследствие чего они иногда датируются 20, 21, 28 октября либо 4 ноября[95]. Т. Моммзен относит к октябрю 63 года до н. э. не только выборы консулов, но и окончательное формирование тайного союза[96]. С. Л. Утченко считает, что заговор сформировался летом, но ещё до выборов консула[97]. Саллюстий же явно ошибочно относит формирование заговора к 64 году до н. э.[28][29], что вносит дополнительную путаницу.

Конспираторы запланировали основные действия на конец октября, в чём сходятся как сторонники версии о летних выборах, так и историки, отстаивающие их проведение осенью. Ожидалось, что заговорщики поднимут восстание в столице и перебьют своих оппонентов, сторонники Сергия начнут мятежи в городах Италии, а Гай Манлий возглавит крупное восстание в Этрурии[71][98] (по другой версии, Манлий действовал независимо; см. ниже). Выступление было назначено на 28 октября[71]. Катилина обещал отменить все существующие долги, провести новые проскрипции, а между всеми активными участниками планировалось распределить основные магистратуры (в частности, сам лидер заговора должен был наконец стать консулом)[78][99]. Далеко идущих планов реформирования государственного устройства и социальных институтов конспираторы не строили (по крайней мере, свидетельств об этом не сохранилось). Некоторые исследователи (в частности, Г. М. Лившиц) сомневаются в том, что Катилина всерьёз планировал реализовывать свою экономическую программу, озвученную ещё на выборах и привлёкшую к нему внимание — она могла использоваться лишь для привлечения обездоленных ветеранов и крестьян[99]. Спорным является и вопрос о возможности проведения аграрной реформы (см. выше раздел «Причины. Социальная база заговора»).

В историографии также существует версия, что Катилина не был организатором и активным участником первого этапа заговора, но присоединился к нему уже в период вооружённого выступления[100]. Согласно этой версии, выдвинутой К. Уотерсом (англ. K. H. Waters) и Р. Сиджером (англ. Robin Seager), история о его активном участии была сфабрикована и растиражирована Цицероном[100]. Центральным лицом всего движения в этой версии становится Гай Манлий, который поддержал Катилину на выборах консулов, а после неудачи начал подготовку вооружённого восстания в Этрурии[61]. Однако эта версия базируется на большом количестве малоправдоподобных допущений, что вызывает настороженное отношение к ней[101].

Утечки информации, новый план действий, бегство Катилины из Рима

Первоначально планы заговора полагались в основном на внезапность выступления[102], но этот фактор был утерян из-за многочисленных утечек информации[103]: пёстрый социальный состав заговорщиков создал серьёзные проблемы в организации и в управлении их действиями[102]. Слухи о тайной организации широко распространились в Риме, однако точных сведений не было ни у кого. Сенаторы долгое время ничего не предпринимали, поскольку у них не было веских доказательств подготовки заговора.

В середине октября трое влиятельных римлян — Красс, Марцелл и Метелл Сципион — получили анонимные письма с предупреждениями о готовящемся заговоре, которые немедленно принесли Цицерону. Консул попросил адресатов писем зачитать их на заседании сената следующим утром как свидетельство надвигающейся угрозы[104]. Подтвердив слухи, Цицерон убедил сенаторов направить ожидавшие триумфа войска, стоявшие у стен города, в Апулию и Этрурию[105], а также принять чрезвычайный закон (senatus consultum ultimum)[98]. Точная хронология этих событий реконструируется с некоторыми различиями: в частности, передачу писем Цицерону Э. Салмон относит к вечеру 18 октября[98], а П. Грималь — к вечеру 20 октября[104]; Т. Моммзен в «Римской истории» относит заседание сената с прочтением писем и обвинением Катилины к 20 октября[96], П. Грималь — к 21 октября[104]. Ряд современных исследователей сомневается в подлинности писем, полученных Крассом, и приписывает их подделку Цицерону. По этой гипотезе, с помощью поддельных писем консул не только надеялся склонить на свою сторону сомневающихся сенаторов, но также узнавал отношение влиятельного Красса к заговору (в случая соучастия он не принёс бы письма Цицерону)[106]. Из-за разоблачения участники тайного союза в столице были вынуждены перенести свои планы, но Манлий всё же выступил в конце октября[107][108]. Начало восстания в Этрурии серьёзно укрепило позицию Цицерона: если ранее словам консула не доверяли из-за его предвзятости по отношению к Катилине и из-за несбывшихся предсказаний о скором начале восстания в столице, то состоявшееся выступление Манлия заставило сенаторов относиться к его словам с повышенным вниманием[109]. Цицерон также упоминает о неудавшихся планах Катилины захватить Пренесте 1 ноября[110], важную крепость недалеко от Рима, но это сообщение считается малоправдоподобным[111].

Отсутствие бесспорных доказательств не позволяло надеяться на успешное привлечение Катилины к ответственности, и сенат ограничился лишь началом расследования. Тем не менее, Луций Эмилий Павел выдвинул официальное обвинение против него (это произошло 1 или 2 ноября[112]). Сергий ответил, что до начала процесса он готов оставаться в Риме под домашним арестом в доме претора Метелла Целера или консула, но они отказались. После этого Катилина согласился на добровольный домашний арест[комм. 13] (по-видимому, для завершения приготовлений организатору заговора требовалось время, и он решил согласиться участвовать в предстоящем суде[115]). Однако в ночь на 6 ноября в доме Леки на улице Серповщиков состоялось тайное совещание катилинариев, на котором они решили убить Цицерона ближайшим утром[комм. 14]. Кроме того, они внесли коррективы в свои планы: по сообщению античных источников, теперь планировалось поджечь город (столицу якобы планировали разделить на двенадцать или даже сто участков, где должны были одновременно вспыхнуть пожары, а систему водопроводов должны были повредить, чтобы осложнить тушение пожара). Пожар в Риме должен был спровоцировать массовые беспорядки и хаос, и заговорщики планировали воспользоваться ситуацией, чтобы армия из недовольных крестьян, пастухов и гладиаторов захватила сначала Италию, а затем и Рим. В столице тем временем отряды конспираторов должны были убивать всех своих врагов, причём некоторым нобилям поручалось убийство родителей[113][117][118][119][120]. Первоочередной задачей, однако, было убийство Цицерона. Впрочем, один из участников заговора и информатор консула, Квинт Курий, предупредил его через свою любовницу Фульвию. Цицерон принял контрмеры и избежал покушения[113][117][комм. 15]. 7 или 8 ноября Цицерон созвал заседание сената в храме Юпитера Статора. Выбор места был обусловлен строительством храма в честь полулегендарного события, когда Ромул остановил отступавшую римскую армию. Тем самым консул намекал, что настало время остановить Катилину. Кроме того, храм было легко защищать в случае начала беспорядков, а при необходимости можно было бежать в расположенный поблизости дом консула. Выступление Цицерона, ещё не обладавшего доказательствами существования заговора, против Сергия, известно как первая речь против Катилины, или первая катилинария[комм. 16]. Лидер заговора присутствовал на заседании, но не отвечал на обвинения консула по существу, а ограничился оскорблениями о его недостойном происхождении[комм. 17]. Поскольку Катилину почти никто не поддержал, он вскоре покинул столицу. Хотя Катилина заявил, что уезжает в Массилию, на деле он присоединился к Манлию в Фезулах[комм. 18]. При этом в римской традиции добровольное изгнание приравнивалось к признанию вины[125][126]. Отмечается, что у Катилины были и иные причины бежать из города помимо политических: 13-го числа — в ноябрьские иды — наступал крайний срок выплаты долгов, что грозило ему банкротством[122]. 8 или 9 ноября Цицерон произнёс вторую речь против Катилины. На этот раз он выступал на форуме, обращаясь к народу[127]. Возможно, потребность в речи консула к горожанам была вызвана распространяемыми слухами о том, что Цицерон незаконно изгнал Катилину, любимца многих простых римлян, из города[128].

Начало первой речи
Цицерона против Катилины

«Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго ещё ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды? <…> Неужели ты не понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь, что твой заговор уже известен всем присутствующим и раскрыт? Кто из нас, по твоему мнению, не знает, что́ делал ты последней, что́ предыдущей ночью, где ты был, кого сзывал, какое решение принял? О, времена! О, нравы!»[129]

По сообщению Саллюстия, сенат пообещал каждому, кто донесёт о заговоре, значительную награду: 100 тысяч сестерциев и свободу рабу и 200 тысяч сестерциев и безнаказанность — свободному человеку[130]. Также, узнав о планах заговорщиков по поджогу города, Рим по ночам начала патрулировать ночная стража под руководством плебейских эдилов и ночных тресвиров[130]. Претор Квинт Помпей Руф был послан с отрядом для подавления восстания гладиаторов в Капуе (их связь с Катилиной неясна), а претор Квинт Цецилий Метелл Целер был отправлен в Пицен и Цизальпийскую Галлию. Получили задания и вернувшиеся из провинций с армиями проконсулы, ожидавшие разрешения на триумф. Квинта Марция Рекса отправили в Фезулы, а Квинта Цецилия Метелла Критского — в Апулию, где началось восстание рабов[130][131]. Марций Рекс вступил в переговоры с Манлием, но требования проконсула — сложить оружие и добиваться справедливости в обычном порядке — восставшие не выполнили[98].

Когда стало известно, что Катилина присоединился к Манлию, его объявили врагом государства[122]. В Этрурию, где обосновались Сергий и Манлий, были направлены новые войска, причём их возглавил Гай Антоний Гибрида, которого подозревали в сочувствии заговорщикам. Катилина к этому времени провозгласил себя консулом (тем самым он дал понять, что не признаёт результатов последних выборов консулов), но решительных действий не предпринимал, дожидаясь начала восстания в столице[132]. Он также рассылал письма многим знатным римлянам — возможно, это делалось для того, чтобы поссорить их с Цицероном[133].

Получение доказательств, расследование, казнь

Хотя Катилина бежал из Рима, в столице остались его сообщники, на которых была возложена миссия организации выступления. Впрочем, во главе тайной организации в столице Сергий оставил не самых способных и решительных заговорщиков, а самых именитых — нерешительного бывшего консула Лентула Суру и бывших преторов Публия Автрония Пета и Луция Кассия. Более энергичные Гай Корнелий Цетег, Луций Статилий и Публий Габиний Капитон, которые призывали к скорейшему выступлению и решительным действиям, были вынуждены подчиниться Лентулу, что было обусловлено следованием традиционной иерархии. Сигналом к началу восстания должен был стать созыв одним из трибунов — Луцием Бестией — народного собрания. Подпольщики намеревались убить Цицерона, поджечь город в двенадцати местах (по малоправдоподобной версии Плутарха, они надеялись разжечь даже сто пожаров одновременно[120]) и в обстановке всеобщего хаоса открыть ворота армии Катилины. Тем не менее, Лентул предпочёл дождаться Сатурналий (17 декабря), хотя Цетег настаивал на немедленном выступлении[134][135][136]. Именно в ноябре начался судебный процесс по делу Луция Лициния Мурены, избранного консулом на следующий год, но обвинённого другим кандидатом, юристом Сервием Сульпицием Руфом, в нарушении правил предвыборной агитации. У заговорщиков был шанс использовать противоречия, обнажившиеся во время процесса: Цицерон по тактическим соображениям защищал Мурену, который нарушил закон, проведённый им самим против Катилины (lex Tullia de ambitu), в то время как некоторые нобили требовали осуждения Мурены без оглядки на тяжёлую внутриполитическую ситуацию. Впрочем, конспираторы этим шансом не воспользовались: возможно, Лентул задерживал начало выступления из-за проблем Катилины с вербовкой сторонников в Этрурии[137].

Окончательные планы заговорщиков выдали прибывшие в Рим послы галльского племени аллоброгов. Это племя было недовольно откупщиками налогов и произволом римских наместников, но в столице жалобы их послов остались без внимания. После этого Лентул через своего агента Публия Умбрена рассказал им о готовящемся выступлении и раскрыл свои планы для того, чтобы склонить их к сотрудничеству. Однако послы аллоброгов, на словах согласившиеся помочь конспираторам, изменили своё решение и сообщили о своём разговоре покровителю (патрону) своей общины в Риме Квинту Фабию Санге. Тот немедленно рассказал об этом Цицерону. Вероятно, на смену решения галлами повлиял расчёт получить обещанную денежную награду вместо призрачного шанса добиться справедливости в результате опасного заговора[138][139]. Цицерон убедил послов притвориться, будто они готовы помочь заговору, для того, чтобы собрать как можно больше материалов, компрометирующих катилинариев. Вскоре после этого им, следуя указаниям Цицерона, удалось убедить оставшихся в Риме заговорщиков написать письма, в которых они указывали свои обязательства и скрепляли их личными печатями. Послы аллоброгов обещали использовать эти письма для переубеждения своих соплеменников. Зная о времени отъезда послов из Рима, преторы Луций Валерий Флакк и Гай Помптин по просьбе Цицерона организовали засаду на Мульвиевом мосту в ночь на 3 декабря. При этом вместе с аллоброгами был задержан Тит Вольтурций, сопровождавший их к Катилине (путь в Нарбонскую Галлию пролегал через Этрурию); при нём обнаружили письмо от Лентула к Сергию[140][141]. После того как у послов были отобраны письма, Цицерон смог представить сенату доказательства намерений конспираторов (в порядке исключения дело рассматривалось именно в сенате, а не в суде и не на народном собрании).

Заседание состоялось 3 декабря в храме Согласия, куда привели всех заговорщиков, за исключением бежавшего в Апулию Цепария. Поскольку Лентул был действующим магистратом, его привёл на заседание лично Цицерон, старший по должности. Конспираторы признали подлинность печатей на письмах и вплоть до дальнейшего разбирательства сенаторы постановили заключить их под стражу (custodia libera) в дома известных римлян; двоих разместили в домах Цезаря и Красса[142]. В домах самих заговорщиков произвели обыск и нашли большие арсеналы с оружием[132].

4 декабря в сенате состоялись слушания показаний курьера заговорщиков, Луция Тарквиния, схваченного при попытке связаться с Катилиной. При рассказе о тайной организации он упомянул Марка Лициния Красса в качестве одного из координаторов действий всего подполья. Эти показания против влиятельного римлянина, который прямо содействовал раскрытию заговора, настроили сенаторов и против свидетеля, и даже против Цицерона, которого на некоторое время заподозрили в желании оклеветать Красса. Впрочем, Цицерон старался сохранять беспристрастность и даже отказал влиятельным сенаторам в привлечении к ответственности по этому же делу Цезаря — он находился под подозрением, но до обвинения дело не дошло[143][144].

5 декабря 63 года до н. э. состоялось очередное заседание сената, подробности которого хорошо описаны в источниках. Некоторые известные сенаторы проигнорировали заседание — в частности, Красс[145]. Поскольку заговорщиков сочли виновными, на повестку дня был поставлен вопрос о наказании арестованных участников тайного союза. Цицерон, председательствовавший на заседании, предложил высказаться всем сенаторам. По традиции, первым выступил консул будущего года — Децим Юний Силан. По версии Саллюстия, он предложил смертную казнь[146], хотя в мирное время римские граждане не могли подвергаться смертной казни в обычном суде, а за тяжёлые преступления обычно изгоняли. Однако существует и предположение, что Силан уклончиво высказался за высшую меру наказания[147]. Силана поддерживали высказывавшиеся по очереди сенаторы, пока не настал черёд Цезаря, избранного на следующий год претором и выступавшего после избранных и бывших консулов, но перед многочисленными бывшими преторами и младшими магистратами[148]. Он призвал сенаторов к умеренности и предложил поместить заговорщиков под пожизненное заключение в разных городах, вдали друг от друга (предложение было необычным, поскольку римляне не практиковали тюремное заключение). Предложение Цезаря оказалось убедительным и некоторые из выступавших ранее, включая Силана, начали менять своё мнение. Однако слово взял Катон Младший. Он призвал сенаторов к решительным действиям в тяжёлое время и намекнул на причастность Цезаря к подполью. В завершении своей энергичной речи Катон потребовал для конспираторов смертной казни. После его выступления сенаторы высказались именно в поддержку его предложения. Поскольку сенат заседал при открытых дверях, толпа на улице попыталась напасть на Цезаря из-за озвученных Катоном подозрений в сочувствии заговорщикам[149]. Юридические предпосылки для смертной казни были весьма шаткими: хотя Цицерон получил чрезвычайную власть по senatus consultum ultimum, существовал ещё и закон Гая Гракха (lex Sempronia de capite civium), по которому казнь римского гражданина могло санкционировать только народное собрание. Цицерон же считал преступление против государства достаточным основанием для того, чтобы впредь не считать Катилину и других участников заговора римскими гражданами. Впрочем, Цезарь не был согласен с такой трактовкой, и выдвинутое им в сенате предложение было направлено против возможного нарушения закона Гракха. Выступивший последним Катон предложил приравнять заговорщиков, сознавшихся в планировании выступления, к исполнителям, и апеллировал к обычаям предков (mores maiorum), требовавшим смертной казни для уличённых в преступлениях против государства[151][152]. Принятое решение оказалось спорным и по другой причине: было нарушено право осуждённых на обращение к народному собранию (provocatio ad populum)[153].

В тот же день осуждённых отвели в Мамертинскую тюрьму и задушили. Всего 5 декабря было казнено пятеро римлян — Публий Корнелий Лентул Сура, Гай Корнелий Цетег, Публий Габиний Капитон, Марк Цепарий и Луций Статилий[150]. После казни Цицерон произнёс перед собравшейся толпой всего одно слово — vixerunt («[они] отжили»), после чего люди, по сообщению источников, приветствовали консула[154].

Битва при Пистории

После казни заговорщиков на Апеннинском полуострове остался один очаг сопротивления в Этрурии, возглавляемый Манлием и Катилиной. Кроме того, в северной Африке некоторое время действовали отряды Публия Ситтия.

Первоначально к Манлию и Катилине стекалось много добровольцев, и численность их армии выросла, по разным оценкам, до 7 или 20 тысяч солдат[155]. Впрочем, большинство прибывших в лагерь были плохо вооружены. После получения известий из столицы о разоблачении заговора и о казни пятерых лидеров организации армия повстанцев начала редеть. Сергий повёл войска на север, но там восставшие оказались заперты в долине возле Пистории (современная Пистоя): отряды Метелла закрывали путь на север, а войска Антония закрыли дорогу к югу. Желая избежать окружения, Катилина решил прорываться на юг[комм. 19]. В день сражения (январь 62 года до н. э.) Антоний передал командование войсками опытному боевому офицеру Марку Петрею; Катилина повёл своих сторонников в бой лично. Поскольку местом сражения стала узкая долина, оба полководца определили самых боеспособных солдат в первые ряды[комм. 20]. Переломным моментом ожесточённой битвы стал прорыв войск Петрея по центру с последующим окружением флангов восставших. Хотя положение последних стало безнадёжным, сражение продолжалось до последнего убитого мятежника: по сообщению Саллюстия, очень немногие сдавались в плен. Всего в сражении погибло около трёх тысяч сторонников Катилины, включая лидера заговора и Манлия[157][158].

…многие солдаты, вышедшие из лагеря осмотреть поле битвы и пограбить, находили, переворачивая тела врагов, один — друга, другой — гостеприимца или родича; некоторые узнавали и своих недругов, с которыми бились. Так всё войско испытывало разные чувства: ликование и скорбь, горе и радость.
Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины, 61.8-9 (пер. В. О. Горенштейна)

Труп Катилины, получившего множество ранений, был найден на поле боя; по сообщению Саллюстия, к моменту обнаружения войсками сената он ещё был жив[159]. Антоний, ещё не развеявший слухи о своём участии в заговоре, приказал отправить голову Катилины в столицу в качестве доказательства[160].

Последствия

Заговор значительно повлиял на римскую политическую жизнь[160]. По мнению С. Л. Утченко, сторонники Гнея Помпея попытались воспользоваться опасностью заговора, растиражированной Цицероном, и лоббировали идею военной диктатуры для своего покровителя. В частности, плебейский трибун Квинт Цецилий Метелл Непот предложил вызвать Помпея с Востока с армией для разгрома отрядов Катилины и Манлия, а также предоставить Гнею право избираться в консулы заочно[161]. За разгромом заговора последовало и начало множества судебных процессов против мнимых и реальных заговорщиков, причём некоторых из последних взялся защищать Цицерон[160]. Вскоре были проведены меры, которые расцениваются как уступки сочувствовавшим Катилине: в частности, законом Катона 62 года до н. э. была снижена цена на государственное зерно для граждан, а закон Клодия 58 года до н. э. сделал хлебные раздачи бесплатными. Кроме того, реакцией на движение Катилины считают аграрные законы 50-х годов до н. э., прежде всего законодательство Цезаря 59 года до н. э.[162]

Подавление заговора сыграло решающую роль в дальнейшей жизни Цицерона. Марк впоследствии неоднократно напоминал о своей роли в раскрытии и подавлении заговора, но со временем потерял чувство меры:

…[Цицерон] возбуждал общее недовольство постоянным самовосхвалением и самовозвеличиванием. Ибо ни сенат, ни суд не могли собраться без того, чтобы не услышать его разглагольствований о Катилине и Лентуле. Даже свои книги и писания он стал наполнять похвалами самому себе.
Плутарх. Цицерон, 24 (пер. В. В. Петуховой)

Хотя вскоре после ликвидации угрозы Катилины ему в обстановке всеобщего ликования был дарован почётный титул «отец отечества» (pater patriae или parens patriae), недоброжелатели консула не простили ему превышение полномочий при казни пятерых заговорщиков. Уже в конце 63 года до н. э. трибун Метелл Непот запретил ему выступать с традиционным отчётом о своём консульстве[154]. В 58 году до н. э. другой трибун, Клодий, добился принятия закона об изгнании из Рима всех магистратов, которые казнили римских граждан без суда. Закон имел обратную силу, и Цицерон был вынужден удалиться из столицы, хотя уже в следующем году ему позволили вернуться[163]. Наконец, казнь Лентула заложила основу для враждебного отношения будущего триумвира Марка Антония, приёмного сына Лентула, к организатору казни[164]. Спустя двадцать лет Антоний настоял на включении оратора в проскрипционные списки. По преданию, голову и руки Цицерона после казни выставили напоказ на Форуме, где он выступал перед римлянами[165].

Память о заговоре. Освещение событий в источниках и историографии

Для античной эпохи характерна демонизация образа Катилины, а вместе с ним и всего заговора. После разгрома заговора Цицерон не уставал напоминать окружающим о своих заслугах (см. выше раздел «Последствия»), что содействовало распространению его точки зрения на события 63 года до н. э. После подавления заговора многие политики обвиняли друг друга в связях с Катилиной, в результате чего сохранившиеся до наших дней свидетельства античных авторов полны отголосков пропагандистских баталий середины I века до н. э.[166][167] При этом сочинения Цицерона и Саллюстия — современников этих событий — не всегда согласуются друг с другом и в деталях, и в оценках: например, Саллюстий намекает на нерешительность консула из-за враждебного отношения к нему[168]. Широко распространялись и многочисленные слухи, порочащие самих участников тайного союза и их планы. Впоследствии эти слухи записывались античными историками (порой в преувеличенном и приукрашенном виде), причём нередко их свидетельства противоречили друг другу: например, среди известий о ритуальной клятве, скрепившей заговор, содержатся сообщения о распитии вина с кровью, одной лишь крови, человеческого мяса и внутренностей принесённого в жертву ребёнка (см. выше раздел «Формирование заговора»)[169]. Иных оценок этих событий придерживалась часть городского плебса и италиков, а также родственники заговорщиков: известно, что они возлагали цветы к могиле-кенотафу Катилины и поминали его ритуальными возлияниями[170][171].

Важнейшие источники для реконструкции событий заговора — отдельное сочинение «О заговоре Катилины» историка Гая Саллюстия Криспа[172] и четыре речи Цицерона против Катилины[173]. Цицерон также описал историю своего консульства в отдельном произведении, которое не сохранилось, но, возможно, привлекалось Плутархом для составления биографии оратора[174]. В сочинении Саллюстия заговор рассматривается прежде всего как проявление морального разложения римского нобилитета, хотя отмечается небрежность при реконструкции хронологии и значимые умолчания[175]. Плутарх достаточно подробно описывает события 63 года до н. э. в биографии Цицерона, но некоторые дополнения встречаются также в жизнеописаниях Цезаря, Красса и Катона Младшего[176]. Изложение истории заговора историком II века н. э. Аппианом имеет ряд общих черт с трудом Саллюстия, а автор III века н. э. Дион Кассий, вероятно, опирался на множество источников. Кроме того, некоторые сведения о заговоре Катилины содержатся у Веллея Патеркула, Тита Ливия, Гая Светония Транквилла, Диодора Сицилийского и Луция Аннея Флора[177], а также у писателей поздней античности.

Современные исследователи порой предлагают альтернативные интерпретации корпуса античных источников, которые критически настроены к Катилине и к действиям заговорщиков. Как замечает Ц. Явец, пристальное внимание историков Нового и Новейшего времени к заговору отчасти обусловлено во многом случайной сохранностью источников об этом событии. В то же время, не меньшим по размаху движениям Сатурнина, Друза, Сульпиция и Сертория уделяется значительно меньше внимания, поскольку источники освещают детали их деятельности не столь подробно. Кроме того, совершенно не сохранились документы, отражающие точку зрения сторонников Катилины[178]. П. Ф. Преображенский же видит в корпусе сохранившихся источников серьёзное искажение действительности, сравнивая отображение ими заговора с театральной постановкой[179].

Оценки заговора в литературе, начиная со Средних веков, тесно связаны с оценкой личности Катилины. Подобная персонализация заговора характерна в первую очередь для художественной литературы. До XVIII—XIX веков Катилина традиционно считался отрицательным героем (Бен Джонсон, Вольтер и другие). Перелом в массовом сознании случился в результате ряда революций, произошедших в Европе в 1848—1849 годах. Лидер заговорщиков, и ранее ассоциировавшийся с революцией, стал восприниматься как романтический борец за свободу с печальной судьбой: в этом духе написаны произведения Генрика Ибсена[комм. 21] и Александра Дюма-отца. Похожий образ вывел Рафаэлло Джованьоли в романе «Спартак», в том же русле Катилину оценивал Н. А. Добролюбов. В 1918 году поэт Александр Блок посвятил событиям заговора и его организатору отдельное сочинение в прозе «Катилина»[комм. 22], выдержанное в том же духе. Критические оценки «учёных филологов» поэт решительно отверг. Блок смотрел на Катилину через призму событий своего времени и увидел в нём «римского большевика», а действия Цицерона сравнил с «белым террором»[181][182][183].

Изучение событий заговора в историографии началось в середине XIX века с очерка Э. Гагена, реконструирующего хронологию движения Катилины, и исследования Г. Вирца, носящего преимущественно источниковедческий характер[184]. В конце XIX — начале XX века появились специальные исследования о заговоре К. Джона и Г. Буассье. Последнему принадлежит попытка пересмотреть распространённое благодаря источникам мнение об участии Красса и Цезаря в обоих заговорах в пользу их непричастности, но в оценке времени возникновения заговора он следует за Саллюстием. К. Джон же доказал, что выборы консулов на 62 года до н. э. проходили в июле, а не осенью, и заговор начал складываться уже после неудачи кандидатуры Катилины. Как и многие писатели этого периода, историки конца XIX — начала XX века нередко прибегали к сравнениям из современной им политической практики: К. Джон, отстаивая стремление Сергия к социальной революции, охарактеризовал его деятельность как анархистскую, а Г. Буассье сравнивает катилинариев не только с анархистами, но и с социалистами его эпохи[185]. Начало изучению событиям 63 года до н. э. в русскоязычной историографии положили И. М. Муравьёв-Апостол и Д. И. Нагуевский[186]. В советской историографии заговору Катилины уделялось много внимания, однако единого подхода к оценке его деятельности не существовало. Одни исследователи ставили Катилину в один ряд с Гракхами, причисляя его к представителям «демократического» (популярского) движения, другие видели в его действиях лишь стремление к захвату власти[187]. Среди специальных работ по этой теме выделяются исследования В. С. Сергеева, Ю. А. Иванова и несколько защищённых в середине XX века диссертаций[188]. В 1960 году Г. М. Лившиц издал монографию «Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины», основанную на своей кандидатской диссертации.

Напишите отзыв о статье "Заговор Катилины"

Комментарии

  1. Традиционная пирамида римских магистратур именовалась cursus honorum.
  2. Под латинским термином repetundis (вымогательство) изначально понималось получение взяток римскими магистратами, хотя законы, регламентировавшие этот род незаконной деятельности (leges de repetundis), со временем стали включать и другие виды нарушений при исполнений служебных обязанностей.
  3. Начальник конницы (лат. magister equitum) — помощник диктатора.
  4. Обычно в античной историографии источники сведений не назывались, и Светоний называет их, лишь когда желает снять с себя ответственность за спорные сведения[14]. Так он поступает и в случае с рассказом о первом заговоре.
  5. Из-за судебного преследования Катилина не сумел баллотироваться в консулы в 65 году до н. э.[23]
  6. Современники использовали выражение «homo novus» (букв., «новый человек») для пренебрежительного обозначения тех политиков, чьи предки никогда не занимали высоких магистратских должностей, но претендовавших на них.
  7. Существует предположение, что перед выборами Цицерон договорился с Антонием Гибридой о совместных действиях. В обмен Марк якобы пообещал уступить ему провинцию Македония вместо ожидавшейся ранее Цизальпийской Галлии. Для Антония Цизальпийская Галлия была плоха тем, что там нет возможностей для грабежа, а её географическая близость к Риму позволяла быстро узнать о любом нарушении закона в столице[25][26]. Впрочем, обмен провинциями мог состояться уже в следующем году[27].
  8. Иной позиции придерживается, например, Г. М. Лившиц: по его мнению, в заговоре участвовало очень мало нобилей[43].
  9. Впрочем, существует предположение, что восстание пастухов в Апулии в 63 году до н. э. началось независимо от заговора[54].
  10. Высказывается мнение, что Цицерон не упустил бы возможности раскритиковать аграрную программу Катилины, если бы таковая действительно существовала[39].
  11. Существует предположение, что переписка Лентула с Катилиной, на которой базируются основные выводы о позиции заговорщиков по вопросу об участии рабов, — подделка[72].
  12. Т. Петерссон[90], П. Грималь[91] и С. Л. Утченко[92] с недоверием относятся к сообщениям о распитии вина с кровью и о поедании человеческого мяса, но Т. А. Бобровникова считает описанное исполнением ритуала «демонической религии Востока»[93].
  13. П. Грималь полагает, что Катилина находился под домашним арестом в доме Марка Порция Леки[113], Г. М. Лившиц вслед за Цицероном считает, что местом его пребывания был дом Марка Метелла[111][114].
  14. Саллюстий относит заседание в доме Леки в середине октября, что обычно считают хронологической ошибкой римского автора[116].
  15. (Sall. Cat. 28) Саллюстий. О заговоре Катилины, 28: «И вот, когда все остальные были напуганы и растерянны, римский всадник Гней Корнелий, обещавший Катилине своё содействие, а вместе с ним сенатор Луций Варгунтей решили той же ночью, но позднее с вооружёнными людьми войти в дом Цицерона будто бы для утреннего приветствия, застигнуть его врасплох и заколоть в его же доме. Как только Курий понял, какая опасность угрожает консулу, он поспешил через Фульвию известить Цицерона о готовящемся покушении. Поэтому их не пустили на порог и попытка совершить столь тяжкое злодеяние не удалась».
  16. П. Грималь вслед за Цицероном высказывается в поддержку выбора храма Юпитера Статора как намёка на необходимость остановить Катилину[121], Т. П. Уайзмен полагает, что выбор в пользу Храма Юпитера Статора был обусловлен близостью к дому консула и простотой его защиты[122] (о последней причине говорит Цицерон).
  17. Наверняка вымышлены слова о намерении разрушить Рим, вложенные в уста Катилины Саллюстием[123]: «Так как недруги, окружив, преследуют меня и хотят столкнуть в пропасть, то пожар, грозящий мне, я потушу под развалинами»[124].
  18. В этом же городе в 78—77 годах до н. э. началось восстание Марка Эмилия Лепида.
  19. По-видимому, Катилина решил навязать сражение не Метеллу, а Антонию в надежде на то, что последний всё же перейдёт на его сторону[156].
  20. По римской традиции ведения войны, самые опытные солдаты — триарии — находились в последних рядах.
  21. П. Ф. Преображенский даже видит в Катилине Ибсена прообраз будущих героев норвежского писателя[180].
  22. Полное название работы — «Катилина. Страница из истории мировой революции».

Примечания

  1. Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 340.
  2. Ковалёв С. И. История Рима. — Л.: ЛГУ, 1948. — С. 433.
  3. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 76.
  4. 1 2 3 Gruen E. S. Notes on the «First Catilinarian Conspiracy» // Classical Philology. — 1969. — Vol. 64, No. 1. — P. 20.
  5. 1 2 Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 77.
  6. 1 2 3 4 Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 342.
  7. 1 2 3 (Suet. Iul. 9) Светоний. Божественный Юлий, 9.
  8. Gruen E. S. Notes on the «First Catilinarian Conspiracy» // Classical Philology. — 1969. — Vol. 64, No. 1. — P. 21.
  9. Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — С. 158.
  10. Gruen E. S. Notes on the «First Catilinarian Conspiracy» // Classical Philology. — 1969. — Vol. 64, No. 1. — P. 20-21.
  11. 1 2 Scullard H. H. From the Gracchi to Nero: A History of Rome from 133 B.C. to A.D. 68. — 5th edition. — London; New York: Routledge, 2011. — P. 91.
  12. Jones F. L. The First Conspiracy of Catiline // The Classical Journal. — 1939. — Vol. 34, № 7. — P. 411—412.
  13. (Sall. Cat. 18) Саллюстий. О заговоре Катилины, 18.
  14. Гаспаров М. Л. Светоний и его книга // Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. — М.: Правда, 1988. — С. 360.
  15. Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — N. Y.: American Philological Association, 1952. — P. 159.
  16. 1 2 Jones F. L. The First Conspiracy of Catiline // The Classical Journal. — 1939. — Vol. 34, № 7. — P. 411.
  17. 1 2 Утченко С. Л. Юлий Цезарь — М.: «Мысль», 1976. — С. 61-62.
  18. Jones F. L. The First Conspiracy of Catiline // The Classical Journal. — 1939. — Vol. 34, № 7. — P. 410.
  19. Salmon E. T. Catilina, Crassus, and Caesar // American Journal of Phililogy. — 1935. — Vol. 56. No. 4. — P. 306.
  20. Waters K. H. Cicero, Sallust and Catiline // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1970. — Bd. 19, H. 2. — P. 196.
  21. Ward A. M. Cicero’s Fight against Crassus and Caesar in 65 and 63 B.C. // Historia. — 1972. — Bd. 21. 2. — P. 244.
  22. Gruen E. S. Notes on the «First Catilinarian Conspiracy» // Classical Philology. — 1969. — Vol. 64, No. 1. — P. 24: «That there was anything which merits the designation „conspiracy“ in 66-65 remains dubious. Given the state of our evidence, scholars would be well advised to refrain from speculation, not to mention dogmatism, on that score».
  23. Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — С. 158.
  24. Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 348.
  25. Salmon E. T. Catilina, Crassus, and Caesar // American Journal of Phililogy. — 1935. — Vol. 56. No. 4. — P. 308.
  26. Ковалёв С. И. История Рима. — Л.: ЛГУ, 1948. — С. 435.
  27. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 180.
  28. 1 2 Salmon E. T. Catilina, Crassus, and Caesar // American Journal of Phililogy. — 1935. — Vol. 56. No. 4. — P. 312.
  29. 1 2 Phillips E. J. Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1976. — Bd. 25, H. 4. — P. 442
  30. Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 426—427.
  31. Harris W. V. The late Republic // Scheidel W., Morris I., Saller R. The Cambridge Economic History of the Greco-Roman World. — Cambridge University Press, 2007. — P. 520.
  32. Об огромных тратах и о практике, когда новоизбранные магистраты возвращали долги за подкупы на выборах, грабя вверенные им провинции: Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 347—348.
  33. В поддержку долгового вопроса как решающего фактора возникновения заговора, но с учётом и других предпосылок: Yavetz Z. The Failure of Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1963. — Bd. 12, H. 4. — P. 492.
  34. Yavetz Z. The Failure of Catiline's Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1963. — Bd. 12, H. 4. — P. 491.
  35. Катилина отчаялся после четырёх (по подсчётам автора) неудачных выборов консулов: Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — С. 171.
  36. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 186.
  37. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 86.
  38. Бобровникова Т. А. Цицерон: интеллигент в дни революции. — М.: Молодая гвардия, 2006. — С. 228.
  39. 1 2 Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 429.
  40. Petersson T. Cicero: A Biography. — Berkeley: University of California Press, 1920. — P. 240.
  41. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 42.
  42. Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 427—428.
  43. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н.э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 128.
  44. Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 418—419.
  45. Бобровникова Т. А. Цицерон: интеллигент в дни революции. — М.: Молодая гвардия, 2006. — С. 247.
  46. Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 420—422.
  47. Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — С. 169—170.
  48. О шести типах заговорщиков: (Sall. Cat. 18—23) Саллюстий. О заговоре Катилины, 18-23. О ссудах для Катилины: (Sall. Cat. 24.2) Саллюстий. О заговоре Катилины, 24.2.
  49. Красс и Цезарь могли отойти от заговора, испугавшись радикализма, но могли оставаться за кулисами до конца: Ковалёв С. И. История Рима. — Л.: ЛГУ, 1948. — С. 436.
  50. Решительно в поддержку участия Красса и Цезаря в заговоре: Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 127—128.
  51. В поддержку версии о финансовой поддержке Катилины Крассом: Scullard H. H. From the Gracchi to Nero: A History of Rome from 133 B.C. to A.D. 68. — 5th edition. — London; New York: Routledge, 2011. — P. 91—92.
  52. С недоверием к участию во втором заговоре (вслед за неопределёнными свидетельствами источников и отсутствием причин для участия в заговоре): Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 152.
  53. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 129.
  54. Bradley K. R. Slaves and the Conspiracy of Catiline // Classical Philology. — 1978. — Vol. 73, No. 4. — P. 333—334.
  55. 1 2 Bradley K. R. Slaves and the Conspiracy of Catiline // Classical Philology. — 1978. — Vol. 73, No. 4. — P. 335.
  56. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 185.
  57. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 197.
  58. Santangelo F. Sulla, the Elites and and the Empire. — Leiden; Boston: Brill, 2007. — P. 184.
  59. 1 2 Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 424.
  60. Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 347.
  61. 1 2 Phillips E. J. Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1976. — Bd. 25, H. 4. — P. 443.
  62. (Sall. Cat. 33) Саллюстий. О заговоре Катилины, 33.
  63. (Dio Cass. XXXVII.30.2) Дион Кассий. Римская история. XXXVII, 30, 2.
  64. Yavetz Z. The Failure of Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1963. — Bd. 12, H. 4. — P. 492.
  65. В поддержку существования аграрной программы Катилины: Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 353.
  66. Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 423.
  67. Основные тезисы позиции Р. Ю. Виппера: Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 53.
  68. Бобровникова Т. А. Цицерон: интеллигент в дни революции. — М.: Молодая гвардия, 2006. — С. 252.
  69. Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 427.
  70. Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 430—431.
  71. 1 2 3 4 Scullard H. H. From the Gracchi to Nero: A History of Rome from 133 B.C. to A.D. 68. — 5th edition. — London; New York: Routledge, 2011. — P. 93.
  72. 1 2 3 Yavetz Z. The Failure of Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1963. — Bd. 12, H. 4. — P. 494.
  73. Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 428—429.
  74. Bradley K. R. Slaves and the Conspiracy of Catiline // Classical Philology. — 1978. — Vol. 73, No. 4. — P. 330.
  75. Преображенский П. Ф. В мире античных образов. — М.: Наука, 1965. — С. 81.
  76. В Африке у Катилины был сторонник, Публий Ситтий; поддержка открытого выступления провинциями была важной частью планов предшественников Катилины в деле захвата власти: Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 185—186.
  77. Особенно отличились последние два наместника до заговора: Гай Пизон и Луций Мурена не только настаивали на законных выплатах, но также занимались вымогательством и не препятствовали незаконному обогащению своих сторонников в провинциях: Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 347.
  78. 1 2 (Sall. Cat. 21) Саллюстий. О заговоре Катилины, 21.
  79. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 118—119.
  80. Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — С. 159.
  81. 1 2 Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 184.
  82. Petersson T. Cicero: A Biography. — Berkeley: University of California Press, 1920. — P. 243.
  83. Petersson T. Cicero: A Biography. — Berkeley: University of California Press, 1920. — P. 242.
  84. 1 2 Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 353.
  85. Petersson T. Cicero: A Biography. — Berkeley: University of California Press, 1920. — P. 244.
  86. Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — С. 171.
  87. (Sall. Cat. 22) Саллюстий. О заговоре Катилины, 22.
  88. (Plut. Cic. 10) Плутарх. Цицерон, 10: «Избрав его своим главою, злоумышленники дали друг другу клятву верности, причём заклали над жертвенником человека и вкусили его мяса».
  89. (Dio Cass. XXXVII.30.3) Дион Кассий. Римская история, XXXVII, 30.
  90. Petersson T. Cicero: A Biography. — Berkeley: University of California Press, 1920. — P. 247.
  91. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 187.
  92. Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — С. 156.
  93. Бобровникова Т. А. Цицерон: интеллигент в дни революции. — М.: Молодая гвардия, 2006. — С. 224.
  94. Goldsworthy A. Caesar: Life of a Colossus. — New Haven; London: Yale University Press, 2006. — P. 166.
  95. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 123—125.
  96. 1 2 Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 121.
  97. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 78.
  98. 1 2 3 4 Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 354.
  99. 1 2 Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 127.
  100. 1 2 Phillips E. J. Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1976. — Bd. 25, H. 4. — P. 441
  101. Phillips E. J. Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1976. — Bd. 25, H. 4. — P. 448
  102. 1 2 Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 430.
  103. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 122.
  104. 1 2 3 Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 187—188.
  105. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 188.
  106. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 130.
  107. Ковалёв С. И. История Рима. — Л.: ЛГУ, 1948. — С. 436—437.
  108. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 132.
  109. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 132—133.
  110. (Cic. Cat. I.8) Цицерон. Первая речь против Катилины, 8.
  111. 1 2 Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 133—134.
  112. Batstone W. W. Introduction // Sallust: Catiline’s Conspiracy, The Jugurthine War, Histories. — Oxford University Press, 2010. — P. 4.
  113. 1 2 3 Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 188—189.
  114. (Cic. Cat. I.19) Цицерон. Первая речь против Катилины, 19.
  115. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 133.
  116. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 138—139.
  117. 1 2 Scullard H. H. From the Gracchi to Nero: A History of Rome from 133 B.C. to A.D. 68. — 5th edition. — London; New York: Routledge, 2011. — P. 93—94.
  118. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 82.
  119. (Sall. Cat. 43) Саллюстий. О заговоре Катилины, 43.
  120. 1 2 (Plut. Cic. 18) Плутарх. Цицерон, 18.
  121. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 189.
  122. 1 2 3 Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 355.
  123. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 190.
  124. (Sall. Cat. 31.9) Саллюстий. О заговоре Катилины, 31, 9.
  125. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 190—191.
  126. Бобровникова Т. А. Цицерон: интеллигент в дни революции. — М.: Молодая гвардия, 2006. — С. 239.
  127. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 191.
  128. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 140.
  129. (Cic. Cat. I, 1-2) Цицерон. Первая речь против Катилины, 1-2, перевод В. О. Горенштейна. Оригинал: «Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra? quam diu etiam furor iste tuus nos eludet? quem ad finem sese effrenata iactabit audacia? <…> Patere tua consilia non sentis, constrictam iam horum omnium scientia teneri coniurationem tuam non vides? Quid proxima, quid superiore nocte egeris, ubi fueris, quos convocaveris, quid consilii ceperis, quem nostrum ignorare arbitraris? O tempora, o mores!».
  130. 1 2 3 (Sall. Cat. 30) Саллюстий. О заговоре Катилины, 30.
  131. Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. — Vol. II. — New York: American Philological Association, 1952. — P. 166—169.
  132. 1 2 Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 123.
  133. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 141.
  134. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 122—123.
  135. Бобровникова Т. А. Цицерон: интеллигент в дни революции. — М.: Молодая гвардия, 2006. — С. 241.
  136. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 146.
  137. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 142—145.
  138. (Sall. Cat. 40-41) Саллюстий. О заговоре Катилины, 40-41.
  139. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 146—148.
  140. (Sall. Cat. 44-45) Саллюстий. О заговоре Катилины, 44-45.
  141. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 148—149.
  142. (Sall. Cat. 46-47) Саллюстий. О заговоре Катилины, 46-47.
  143. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 194—195.
  144. Анализ версии о манипуляции свидетелем со стороны Цицерона: Phillips E. J. Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1976. — Bd. 25, H. 4. — P. 447.
  145. Goldsworthy A. Caesar: Life of a Colossus. — New Haven; London: Yale University Press, 2006. — P. 151.
  146. (Sall. Cat. 50) Саллюстий. О заговоре Катилины, 50.
  147. Goldsworthy A. Caesar: Life of a Colossus. — New Haven; London: Yale University Press, 2006. — P. 135.
  148. Горенштейн В. О. Комментарии // Саллюстий. Сочинения. — М.: Наука, 1981. — С. 182.
  149. Goldsworthy A. Caesar: Life of a Colossus. — New Haven; London: Yale University Press, 2006. — P. 142.
  150. 1 2 (Sall. Cat. 55) Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины, 55.
  151. Bauman R. Crime and Punishment in Ancient Rome. — London; New York: Routledge, 1996. — P. 45—48.
  152. Горенштейн В. О. Комментарии // Саллюстий. Сочинения. — М.: Наука, 1981. — С. 184.
  153. Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — С. 89.
  154. 1 2 Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 196.
  155. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 155—156.
  156. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н.э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 156.
  157. Моммзен Т. История Рима. — Т. 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 125—126.
  158. Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 360.
  159. (Sall. Cat. 61) Саллюстий. О заговоре Катилины, 61.
  160. 1 2 3 Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 157.
  161. Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. — М.: «Наука», 1965. — С. 43.
  162. О прямой связи между хлебными и аграрными законами с заговором: Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 432.
  163. Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — С. 211—213.
  164. Белкин М. В. Цицерон и Марк Антоний: истоки конфликта // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Под редакцией профессора Э. Д. Фролова. — СПб., 2002. — С. 135—138.
  165. Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — С. 352.
  166. Gruen E. S. Notes on the "First Catilinarian Conspiracy" // Classical Philology. — 1969. — Vol. 64, No. 1. — P. 21.
  167. Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — P. 417.
  168. Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 187.
  169. Харченко А. А. Образ и биография Луция Сергия Катилины: от мифа к мифу // Автор и биография, письмо и чтение. — М.: ВШЭ, 2013. — С. 87—88.
  170. (Cic. Pro Flacc. XXXVIII.95) Цицерон. Речь за Флакка, XXXVIII (95).
  171. Марк Туллий Цицерон. Речь в защиту Л. Валерия Флакка. Пер. и комм. В. О. Горенштейна // Вестник древней истории. — 1986. — № 4. — С. 212: комментарии к тексту Цицерона.
  172. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 12.
  173. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 7.
  174. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 9-10.
  175. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 13-20.
  176. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 23.
  177. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 23-30.
  178. Yavetz Z. The Failure of Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1963. — Bd. 12, H. 4. — P. 497—498.
  179. Преображенский П. Ф. В мире античных образов. — М.: Наука, 1965. — С. 98.
  180. Преображенский П. Ф. В мире античных образов. — М.: Наука, 1965. — С. 68.
  181. Бобровникова Т. А. Цицерон: интеллигент в дни революции. — М.: Молодая гвардия, 2006. — С. 260—262.
  182. Харченко А. А. Образ и биография Луция Сергия Катилины: от мифа к мифу // Автор и биография, письмо и чтение. — М.: ВШЭ, 2013. — С. 96—98.
  183. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 46.
  184. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 31-32.
  185. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 32-37.
  186. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 35-36.
  187. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 60.
  188. Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — С. 48-52.

Основные источники

Литература

  • Бугаева Н. В. Заговор Катилины в кратких сообщениях поздней латинской традиции. — Авт. дисс… к. и. н. — М., 2008.
  • Грималь П. Цицерон. — М.: Молодая гвардия, 1991. — 543 с.
  • Лившиц Г. М. Социально-политическая борьба в Риме 60-х годов I века до н. э. и заговор Катилины. — Мн.: БГУ, 1960. — 208 с.
  • Иванов Ю. А. Заговор Катилины и его социальная база // Вестник древней истории. — 1940. № 1. — С. 69—81.
  • Моммзен Т. История Рима. — Том 3. — СПб.: Наука, 2005. — С. 116—128.
  • Преображенский П. Ф. В мире античных образов. — М.: Наука, 1965. — С. 67—98.
  • Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. — М.: Наука, 1969. — 324 с.
  • Утченко С. Л. Цицерон и его время. — М.: Мысль, 1972. — 390 с.
  • Харченко А. А. Образ и биография Луция Сергия Катилины: от мифа к мифу // Автор и биография, письмо и чтение. — М.: ВШЭ, 2013. — С. 81—106.
  • Allen W., Jr. In Defense of Catiline // The Classical Journal. — 1938. Vol. 34, No. 2. — P. 70—85.
  • Bradley K. R. Slaves and the Conspiracy of Catiline // Classical Philology. — 1978. Vol. 73, No. 4. — P. 329—336.
  • Brunt P. A. The Conspiracy of Catiline // History Today. — 1963, № 13. — P. 14—21.
  • Cadoux T. J. Catiline and the Vestal Virgins // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 2005. Bd. 54, H. 2. — P. 162—179.
  • Gruen E. S. Notes on the «First Catilinarian Conspiracy» // Classical Philology. — 1969. Vol. 64, No. 1. — P. 20—24.
  • Gruen E. S. The Last Generation of the Roman Republic. — Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995. — 596 p.
  • Hardy E. G. The Catilinarian Conspiracy in its Context: A Restudy of the Evidence // Journal of Roman Studies. — 1917. Vol. 7. — P. 153—228.
  • Jones F. L. The First Conspiracy of Catiline // The Classical Journal. — 1939. Vol. 34, № 7. — P. 410—422.
  • Lewis R. G. Catilina and the Vestal // The Classical Quarterly. New Series. — 2001. Vol. 51, No. 1. — P. 141—149.
  • Marshall B. A. Catiline: Court Cases and Consular Candidature // Scripta Classica Israelica. — 1976-77. № 3. — P. 127—137.
  • Marshall B. A. Catilina and the Execution of M. Marius Gratidianus // The Classical Quarterly. New Series. — 1985. Vol. 35, No. 1. — P. 124—133.
  • Marshall B. A. Cicero and Sallust on Crassus and Catiline // Latomus. — 1974. № 33. — P. 804—813.
  • Marshall B. A. The Date of Catilina’s Marriage to Aurelia Orestilla // Rivista di Filologia e di Istruzione Classica. — 1977. No. 105. — P. 151—154.
  • Pagan V. Conspiracy Narratives in Roman History. — Austin, 2004. — P. 27—49.
  • Pelling C. B. R. Plutarch and Catiline // Hermes. — 1985. Bd. 113., H. 3. — P. 311—329.
  • Phillips E. J. Asconius’ Magni Homines // Rheinisches Museum für Philologie. — 1973. Bd. 116. — P. 353—357.
  • Phillips E. J. Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1976, Bd. 25, H. 2. — P. 441—448.
  • Phillips E. J. Cicero, ad Atticum I.2 // Philologus. — 1970. № 114. — P. 291—294
  • Ramsey J. T. Cicero, pro Sulla 68 and Catiline’s Candidacy in 66 B.C. // Harvard Studies in Classical Philology. — 1982. № 86. — P. 121—131.
  • Salmon E. T. Catilina, Crassus, and Caesar // American Journal of Phililogy. — 1935. № 56. — P. 302—316.
  • Seager R. Iusta Catilinae // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1973, Bd. 22. — P. 240—248.
  • Stewart R. Catiline and the Crisis of 63-60 B.C.: The Italian Perspective // Latomus. — 1995. № 54. — P. 62-78.
  • Sumner G. V. The Consular Elections of 66 B.C. // Phoenix. — 1965. No. 19. — P. 226—231.
  • Sumner G. V. The Last Journey of L. Sergius Catilina // Classical Philology. — 1963. № 58. — P. 215—219.
  • Ward A. M. Cicero’s Fight against Crassus and Caesar in 65 and 63 B.C. // Historia. — 1972. Bd. 21, 2. — P. 244—258.
  • Waters K. H. Cicero, Sallust and Catiline // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1970. Bd. 19, H. 2. — P. 195—215.
  • Wiedemann T. The Figure of Catiline in the Historia Augusta // Classical Quarterly. — 1979. No. 29 — P. 479—484.
  • Wilkins A. T. Villain or Hero: Sallust’s Portrayal of Catiline. — New York, 1996.
  • Wiseman T. P. The Senate and the populares, 69–60 B.C. // Cambridge Ancient History. — 2nd ed. — Volume IX: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — P. 327—367.
  • Yavetz Z. The Failure of Catiline’s Conspiracy // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte. — 1963. Bd. 12, H. 4.— P. 485—499.

Отрывок, характеризующий Заговор Катилины

– Bien faite et la beaute du diable, [Хорошо сложена и красота молодости,] – говорил этот человек и увидав Ростова перестал говорить и нахмурился.
– Что вам угодно? Просьба?…
– Qu'est ce que c'est? [Что это?] – спросил кто то из другой комнаты.
– Encore un petitionnaire, [Еще один проситель,] – отвечал человек в помочах.
– Скажите ему, что после. Сейчас выйдет, надо ехать.
– После, после, завтра. Поздно…
Ростов повернулся и хотел выйти, но человек в помочах остановил его.
– От кого? Вы кто?
– От майора Денисова, – отвечал Ростов.
– Вы кто? офицер?
– Поручик, граф Ростов.
– Какая смелость! По команде подайте. А сами идите, идите… – И он стал надевать подаваемый камердинером мундир.
Ростов вышел опять в сени и заметил, что на крыльце было уже много офицеров и генералов в полной парадной форме, мимо которых ему надо было пройти.
Проклиная свою смелость, замирая от мысли, что всякую минуту он может встретить государя и при нем быть осрамлен и выслан под арест, понимая вполне всю неприличность своего поступка и раскаиваясь в нем, Ростов, опустив глаза, пробирался вон из дома, окруженного толпой блестящей свиты, когда чей то знакомый голос окликнул его и чья то рука остановила его.
– Вы, батюшка, что тут делаете во фраке? – спросил его басистый голос.
Это был кавалерийский генерал, в эту кампанию заслуживший особенную милость государя, бывший начальник дивизии, в которой служил Ростов.
Ростов испуганно начал оправдываться, но увидав добродушно шутливое лицо генерала, отойдя к стороне, взволнованным голосом передал ему всё дело, прося заступиться за известного генералу Денисова. Генерал выслушав Ростова серьезно покачал головой.
– Жалко, жалко молодца; давай письмо.
Едва Ростов успел передать письмо и рассказать всё дело Денисова, как с лестницы застучали быстрые шаги со шпорами и генерал, отойдя от него, подвинулся к крыльцу. Господа свиты государя сбежали с лестницы и пошли к лошадям. Берейтор Эне, тот самый, который был в Аустерлице, подвел лошадь государя, и на лестнице послышался легкий скрип шагов, которые сейчас узнал Ростов. Забыв опасность быть узнанным, Ростов подвинулся с несколькими любопытными из жителей к самому крыльцу и опять, после двух лет, он увидал те же обожаемые им черты, то же лицо, тот же взгляд, ту же походку, то же соединение величия и кротости… И чувство восторга и любви к государю с прежнею силою воскресло в душе Ростова. Государь в Преображенском мундире, в белых лосинах и высоких ботфортах, с звездой, которую не знал Ростов (это была legion d'honneur) [звезда почетного легиона] вышел на крыльцо, держа шляпу под рукой и надевая перчатку. Он остановился, оглядываясь и всё освещая вокруг себя своим взглядом. Кое кому из генералов он сказал несколько слов. Он узнал тоже бывшего начальника дивизии Ростова, улыбнулся ему и подозвал его к себе.
Вся свита отступила, и Ростов видел, как генерал этот что то довольно долго говорил государю.
Государь сказал ему несколько слов и сделал шаг, чтобы подойти к лошади. Опять толпа свиты и толпа улицы, в которой был Ростов, придвинулись к государю. Остановившись у лошади и взявшись рукою за седло, государь обратился к кавалерийскому генералу и сказал громко, очевидно с желанием, чтобы все слышали его.
– Не могу, генерал, и потому не могу, что закон сильнее меня, – сказал государь и занес ногу в стремя. Генерал почтительно наклонил голову, государь сел и поехал галопом по улице. Ростов, не помня себя от восторга, с толпою побежал за ним.


На площади куда поехал государь, стояли лицом к лицу справа батальон преображенцев, слева батальон французской гвардии в медвежьих шапках.
В то время как государь подъезжал к одному флангу баталионов, сделавших на караул, к противоположному флангу подскакивала другая толпа всадников и впереди их Ростов узнал Наполеона. Это не мог быть никто другой. Он ехал галопом в маленькой шляпе, с Андреевской лентой через плечо, в раскрытом над белым камзолом синем мундире, на необыкновенно породистой арабской серой лошади, на малиновом, золотом шитом, чепраке. Подъехав к Александру, он приподнял шляпу и при этом движении кавалерийский глаз Ростова не мог не заметить, что Наполеон дурно и не твердо сидел на лошади. Батальоны закричали: Ура и Vive l'Empereur! [Да здравствует Император!] Наполеон что то сказал Александру. Оба императора слезли с лошадей и взяли друг друга за руки. На лице Наполеона была неприятно притворная улыбка. Александр с ласковым выражением что то говорил ему.
Ростов не спуская глаз, несмотря на топтание лошадьми французских жандармов, осаживавших толпу, следил за каждым движением императора Александра и Бонапарте. Его, как неожиданность, поразило то, что Александр держал себя как равный с Бонапарте, и что Бонапарте совершенно свободно, как будто эта близость с государем естественна и привычна ему, как равный, обращался с русским царем.
Александр и Наполеон с длинным хвостом свиты подошли к правому флангу Преображенского батальона, прямо на толпу, которая стояла тут. Толпа очутилась неожиданно так близко к императорам, что Ростову, стоявшему в передних рядах ее, стало страшно, как бы его не узнали.
– Sire, je vous demande la permission de donner la legion d'honneur au plus brave de vos soldats, [Государь, я прошу у вас позволенья дать орден Почетного легиона храбрейшему из ваших солдат,] – сказал резкий, точный голос, договаривающий каждую букву. Это говорил малый ростом Бонапарте, снизу прямо глядя в глаза Александру. Александр внимательно слушал то, что ему говорили, и наклонив голову, приятно улыбнулся.
– A celui qui s'est le plus vaillament conduit dans cette derieniere guerre, [Тому, кто храбрее всех показал себя во время войны,] – прибавил Наполеон, отчеканивая каждый слог, с возмутительным для Ростова спокойствием и уверенностью оглядывая ряды русских, вытянувшихся перед ним солдат, всё держащих на караул и неподвижно глядящих в лицо своего императора.
– Votre majeste me permettra t elle de demander l'avis du colonel? [Ваше Величество позволит ли мне спросить мнение полковника?] – сказал Александр и сделал несколько поспешных шагов к князю Козловскому, командиру батальона. Бонапарте стал между тем снимать перчатку с белой, маленькой руки и разорвав ее, бросил. Адъютант, сзади торопливо бросившись вперед, поднял ее.
– Кому дать? – не громко, по русски спросил император Александр у Козловского.
– Кому прикажете, ваше величество? – Государь недовольно поморщился и, оглянувшись, сказал:
– Да ведь надобно же отвечать ему.
Козловский с решительным видом оглянулся на ряды и в этом взгляде захватил и Ростова.
«Уж не меня ли?» подумал Ростов.
– Лазарев! – нахмурившись прокомандовал полковник; и первый по ранжиру солдат, Лазарев, бойко вышел вперед.
– Куда же ты? Тут стой! – зашептали голоса на Лазарева, не знавшего куда ему итти. Лазарев остановился, испуганно покосившись на полковника, и лицо его дрогнуло, как это бывает с солдатами, вызываемыми перед фронт.
Наполеон чуть поворотил голову назад и отвел назад свою маленькую пухлую ручку, как будто желая взять что то. Лица его свиты, догадавшись в ту же секунду в чем дело, засуетились, зашептались, передавая что то один другому, и паж, тот самый, которого вчера видел Ростов у Бориса, выбежал вперед и почтительно наклонившись над протянутой рукой и не заставив ее дожидаться ни одной секунды, вложил в нее орден на красной ленте. Наполеон, не глядя, сжал два пальца. Орден очутился между ними. Наполеон подошел к Лазареву, который, выкатывая глаза, упорно продолжал смотреть только на своего государя, и оглянулся на императора Александра, показывая этим, что то, что он делал теперь, он делал для своего союзника. Маленькая белая рука с орденом дотронулась до пуговицы солдата Лазарева. Как будто Наполеон знал, что для того, чтобы навсегда этот солдат был счастлив, награжден и отличен от всех в мире, нужно было только, чтобы его, Наполеонова рука, удостоила дотронуться до груди солдата. Наполеон только прило жил крест к груди Лазарева и, пустив руку, обратился к Александру, как будто он знал, что крест должен прилипнуть к груди Лазарева. Крест действительно прилип.
Русские и французские услужливые руки, мгновенно подхватив крест, прицепили его к мундиру. Лазарев мрачно взглянул на маленького человечка, с белыми руками, который что то сделал над ним, и продолжая неподвижно держать на караул, опять прямо стал глядеть в глаза Александру, как будто он спрашивал Александра: всё ли еще ему стоять, или не прикажут ли ему пройтись теперь, или может быть еще что нибудь сделать? Но ему ничего не приказывали, и он довольно долго оставался в этом неподвижном состоянии.
Государи сели верхами и уехали. Преображенцы, расстроивая ряды, перемешались с французскими гвардейцами и сели за столы, приготовленные для них.
Лазарев сидел на почетном месте; его обнимали, поздравляли и жали ему руки русские и французские офицеры. Толпы офицеров и народа подходили, чтобы только посмотреть на Лазарева. Гул говора русского французского и хохота стоял на площади вокруг столов. Два офицера с раскрасневшимися лицами, веселые и счастливые прошли мимо Ростова.
– Каково, брат, угощенье? Всё на серебре, – сказал один. – Лазарева видел?
– Видел.
– Завтра, говорят, преображенцы их угащивать будут.
– Нет, Лазареву то какое счастье! 10 франков пожизненного пенсиона.
– Вот так шапка, ребята! – кричал преображенец, надевая мохнатую шапку француза.
– Чудо как хорошо, прелесть!
– Ты слышал отзыв? – сказал гвардейский офицер другому. Третьего дня было Napoleon, France, bravoure; [Наполеон, Франция, храбрость;] вчера Alexandre, Russie, grandeur; [Александр, Россия, величие;] один день наш государь дает отзыв, а другой день Наполеон. Завтра государь пошлет Георгия самому храброму из французских гвардейцев. Нельзя же! Должен ответить тем же.
Борис с своим товарищем Жилинским тоже пришел посмотреть на банкет преображенцев. Возвращаясь назад, Борис заметил Ростова, который стоял у угла дома.
– Ростов! здравствуй; мы и не видались, – сказал он ему, и не мог удержаться, чтобы не спросить у него, что с ним сделалось: так странно мрачно и расстроено было лицо Ростова.
– Ничего, ничего, – отвечал Ростов.
– Ты зайдешь?
– Да, зайду.
Ростов долго стоял у угла, издалека глядя на пирующих. В уме его происходила мучительная работа, которую он никак не мог довести до конца. В душе поднимались страшные сомнения. То ему вспоминался Денисов с своим изменившимся выражением, с своей покорностью и весь госпиталь с этими оторванными руками и ногами, с этой грязью и болезнями. Ему так живо казалось, что он теперь чувствует этот больничный запах мертвого тела, что он оглядывался, чтобы понять, откуда мог происходить этот запах. То ему вспоминался этот самодовольный Бонапарте с своей белой ручкой, который был теперь император, которого любит и уважает император Александр. Для чего же оторванные руки, ноги, убитые люди? То вспоминался ему награжденный Лазарев и Денисов, наказанный и непрощенный. Он заставал себя на таких странных мыслях, что пугался их.
Запах еды преображенцев и голод вызвали его из этого состояния: надо было поесть что нибудь, прежде чем уехать. Он пошел к гостинице, которую видел утром. В гостинице он застал так много народу, офицеров, так же как и он приехавших в статских платьях, что он насилу добился обеда. Два офицера одной с ним дивизии присоединились к нему. Разговор естественно зашел о мире. Офицеры, товарищи Ростова, как и большая часть армии, были недовольны миром, заключенным после Фридланда. Говорили, что еще бы подержаться, Наполеон бы пропал, что у него в войсках ни сухарей, ни зарядов уж не было. Николай молча ел и преимущественно пил. Он выпил один две бутылки вина. Внутренняя поднявшаяся в нем работа, не разрешаясь, всё также томила его. Он боялся предаваться своим мыслям и не мог отстать от них. Вдруг на слова одного из офицеров, что обидно смотреть на французов, Ростов начал кричать с горячностью, ничем не оправданною, и потому очень удивившею офицеров.
– И как вы можете судить, что было бы лучше! – закричал он с лицом, вдруг налившимся кровью. – Как вы можете судить о поступках государя, какое мы имеем право рассуждать?! Мы не можем понять ни цели, ни поступков государя!
– Да я ни слова не говорил о государе, – оправдывался офицер, не могший иначе как тем, что Ростов пьян, объяснить себе его вспыльчивости.
Но Ростов не слушал.
– Мы не чиновники дипломатические, а мы солдаты и больше ничего, – продолжал он. – Умирать велят нам – так умирать. А коли наказывают, так значит – виноват; не нам судить. Угодно государю императору признать Бонапарте императором и заключить с ним союз – значит так надо. А то, коли бы мы стали обо всем судить да рассуждать, так этак ничего святого не останется. Этак мы скажем, что ни Бога нет, ничего нет, – ударяя по столу кричал Николай, весьма некстати, по понятиям своих собеседников, но весьма последовательно по ходу своих мыслей.
– Наше дело исполнять свой долг, рубиться и не думать, вот и всё, – заключил он.
– И пить, – сказал один из офицеров, не желавший ссориться.
– Да, и пить, – подхватил Николай. – Эй ты! Еще бутылку! – крикнул он.



В 1808 году император Александр ездил в Эрфурт для нового свидания с императором Наполеоном, и в высшем Петербургском обществе много говорили о величии этого торжественного свидания.
В 1809 году близость двух властелинов мира, как называли Наполеона и Александра, дошла до того, что, когда Наполеон объявил в этом году войну Австрии, то русский корпус выступил за границу для содействия своему прежнему врагу Бонапарте против прежнего союзника, австрийского императора; до того, что в высшем свете говорили о возможности брака между Наполеоном и одной из сестер императора Александра. Но, кроме внешних политических соображений, в это время внимание русского общества с особенной живостью обращено было на внутренние преобразования, которые были производимы в это время во всех частях государственного управления.
Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей, шла как и всегда независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех возможных преобразований.
Князь Андрей безвыездно прожил два года в деревне. Все те предприятия по именьям, которые затеял у себя Пьер и не довел ни до какого результата, беспрестанно переходя от одного дела к другому, все эти предприятия, без выказыванья их кому бы то ни было и без заметного труда, были исполнены князем Андреем.
Он имел в высшей степени ту недостававшую Пьеру практическую цепкость, которая без размахов и усилий с его стороны давала движение делу.
Одно именье его в триста душ крестьян было перечислено в вольные хлебопашцы (это был один из первых примеров в России), в других барщина заменена оброком. В Богучарово была выписана на его счет ученая бабка для помощи родильницам, и священник за жалованье обучал детей крестьянских и дворовых грамоте.
Одну половину времени князь Андрей проводил в Лысых Горах с отцом и сыном, который был еще у нянек; другую половину времени в богучаровской обители, как называл отец его деревню. Несмотря на выказанное им Пьеру равнодушие ко всем внешним событиям мира, он усердно следил за ними, получал много книг, и к удивлению своему замечал, когда к нему или к отцу его приезжали люди свежие из Петербурга, из самого водоворота жизни, что эти люди, в знании всего совершающегося во внешней и внутренней политике, далеко отстали от него, сидящего безвыездно в деревне.
Кроме занятий по именьям, кроме общих занятий чтением самых разнообразных книг, князь Андрей занимался в это время критическим разбором наших двух последних несчастных кампаний и составлением проекта об изменении наших военных уставов и постановлений.
Весною 1809 года, князь Андрей поехал в рязанские именья своего сына, которого он был опекуном.
Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.
Проехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали грязную деревню, гумны, зеленя, спуск, с оставшимся снегом у моста, подъём по размытой глине, полосы жнивья и зеленеющего кое где кустарника и въехали в березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко, ветру не слышно было. Береза вся обсеянная зелеными клейкими листьями, не шевелилась и из под прошлогодних листьев, поднимая их, вылезала зеленея первая трава и лиловые цветы. Рассыпанные кое где по березнику мелкие ели своей грубой вечной зеленью неприятно напоминали о зиме. Лошади зафыркали, въехав в лес и виднее запотели.
Лакей Петр что то сказал кучеру, кучер утвердительно ответил. Но видно Петру мало было сочувствования кучера: он повернулся на козлах к барину.
– Ваше сиятельство, лёгко как! – сказал он, почтительно улыбаясь.
– Что!
– Лёгко, ваше сиятельство.
«Что он говорит?» подумал князь Андрей. «Да, об весне верно, подумал он, оглядываясь по сторонам. И то зелено всё уже… как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает… А дуб и не заметно. Да, вот он, дуб».
На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный в два обхвата дуб с обломанными, давно видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
«Весна, и любовь, и счастие!» – как будто говорил этот дуб, – «и как не надоест вам всё один и тот же глупый и бессмысленный обман. Всё одно и то же, и всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они – из спины, из боков; как выросли – так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».
Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он всё так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.
«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, думал князь Андрей, пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, – наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно приятных в связи с этим дубом, возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь, и пришел к тому же прежнему успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.


По опекунским делам рязанского именья, князю Андрею надо было видеться с уездным предводителем. Предводителем был граф Илья Андреич Ростов, и князь Андрей в середине мая поехал к нему.
Был уже жаркий период весны. Лес уже весь оделся, была пыль и было так жарко, что проезжая мимо воды, хотелось купаться.
Князь Андрей, невеселый и озабоченный соображениями о том, что и что ему нужно о делах спросить у предводителя, подъезжал по аллее сада к отрадненскому дому Ростовых. Вправо из за деревьев он услыхал женский, веселый крик, и увидал бегущую на перерез его коляски толпу девушек. Впереди других ближе, подбегала к коляске черноволосая, очень тоненькая, странно тоненькая, черноглазая девушка в желтом ситцевом платье, повязанная белым носовым платком, из под которого выбивались пряди расчесавшихся волос. Девушка что то кричала, но узнав чужого, не взглянув на него, со смехом побежала назад.
Князю Андрею вдруг стало от чего то больно. День был так хорош, солнце так ярко, кругом всё так весело; а эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование и была довольна, и счастлива какой то своей отдельной, – верно глупой – но веселой и счастливой жизнию. «Чему она так рада? о чем она думает! Не об уставе военном, не об устройстве рязанских оброчных. О чем она думает? И чем она счастлива?» невольно с любопытством спрашивал себя князь Андрей.
Граф Илья Андреич в 1809 м году жил в Отрадном всё так же как и прежде, то есть принимая почти всю губернию, с охотами, театрами, обедами и музыкантами. Он, как всякому новому гостю, был рад князю Андрею, и почти насильно оставил его ночевать.
В продолжение скучного дня, во время которого князя Андрея занимали старшие хозяева и почетнейшие из гостей, которыми по случаю приближающихся именин был полон дом старого графа, Болконский несколько раз взглядывая на Наташу чему то смеявшуюся и веселившуюся между другой молодой половиной общества, всё спрашивал себя: «о чем она думает? Чему она так рада!».
Вечером оставшись один на новом месте, он долго не мог заснуть. Он читал, потом потушил свечу и опять зажег ее. В комнате с закрытыми изнутри ставнями было жарко. Он досадовал на этого глупого старика (так он называл Ростова), который задержал его, уверяя, что нужные бумаги в городе, не доставлены еще, досадовал на себя за то, что остался.
Князь Андрей встал и подошел к окну, чтобы отворить его. Как только он открыл ставни, лунный свет, как будто он настороже у окна давно ждал этого, ворвался в комнату. Он отворил окно. Ночь была свежая и неподвижно светлая. Перед самым окном был ряд подстриженных дерев, черных с одной и серебристо освещенных с другой стороны. Под деревами была какая то сочная, мокрая, кудрявая растительность с серебристыми кое где листьями и стеблями. Далее за черными деревами была какая то блестящая росой крыша, правее большое кудрявое дерево, с ярко белым стволом и сучьями, и выше его почти полная луна на светлом, почти беззвездном, весеннем небе. Князь Андрей облокотился на окно и глаза его остановились на этом небе.
Комната князя Андрея была в среднем этаже; в комнатах над ним тоже жили и не спали. Он услыхал сверху женский говор.
– Только еще один раз, – сказал сверху женский голос, который сейчас узнал князь Андрей.
– Да когда же ты спать будешь? – отвечал другой голос.
– Я не буду, я не могу спать, что ж мне делать! Ну, последний раз…
Два женские голоса запели какую то музыкальную фразу, составлявшую конец чего то.
– Ах какая прелесть! Ну теперь спать, и конец.
– Ты спи, а я не могу, – отвечал первый голос, приблизившийся к окну. Она видимо совсем высунулась в окно, потому что слышно было шуршанье ее платья и даже дыханье. Всё затихло и окаменело, как и луна и ее свет и тени. Князь Андрей тоже боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего невольного присутствия.
– Соня! Соня! – послышался опять первый голос. – Ну как можно спать! Да ты посмотри, что за прелесть! Ах, какая прелесть! Да проснись же, Соня, – сказала она почти со слезами в голосе. – Ведь этакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало.
Соня неохотно что то отвечала.
– Нет, ты посмотри, что за луна!… Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки, – туже, как можно туже – натужиться надо. Вот так!
– Полно, ты упадешь.
Послышалась борьба и недовольный голос Сони: «Ведь второй час».
– Ах, ты только всё портишь мне. Ну, иди, иди.
Опять всё замолкло, но князь Андрей знал, что она всё еще сидит тут, он слышал иногда тихое шевеленье, иногда вздохи.
– Ах… Боже мой! Боже мой! что ж это такое! – вдруг вскрикнула она. – Спать так спать! – и захлопнула окно.
«И дела нет до моего существования!» подумал князь Андрей в то время, как он прислушивался к ее говору, почему то ожидая и боясь, что она скажет что нибудь про него. – «И опять она! И как нарочно!» думал он. В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же заснул.


На другой день простившись только с одним графом, не дождавшись выхода дам, князь Андрей поехал домой.
Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его. Бубенчики еще глуше звенели в лесу, чем полтора месяца тому назад; всё было полно, тенисто и густо; и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами.
Целый день был жаркий, где то собиралась гроза, но только небольшая тучка брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в тени; правая мокрая, глянцовитая блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра. Всё было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко.
«Да, здесь, в этом лесу был этот дуб, с которым мы были согласны», подумал князь Андрей. «Да где он», подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого недоверия и горя, – ничего не было видно. Сквозь жесткую, столетнюю кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их. «Да, это тот самый дуб», подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное, весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое, укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна, – и всё это вдруг вспомнилось ему.
«Нет, жизнь не кончена в 31 год, вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтобы и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтоб не жили они так независимо от моей жизни, чтоб на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»

Возвратившись из своей поездки, князь Андрей решился осенью ехать в Петербург и придумал разные причины этого решенья. Целый ряд разумных, логических доводов, почему ему необходимо ехать в Петербург и даже служить, ежеминутно был готов к его услугам. Он даже теперь не понимал, как мог он когда нибудь сомневаться в необходимости принять деятельное участие в жизни, точно так же как месяц тому назад он не понимал, как могла бы ему притти мысль уехать из деревни. Ему казалось ясно, что все его опыты жизни должны были пропасть даром и быть бессмыслицей, ежели бы он не приложил их к делу и не принял опять деятельного участия в жизни. Он даже не понимал того, как на основании таких же бедных разумных доводов прежде очевидно было, что он бы унизился, ежели бы теперь после своих уроков жизни опять бы поверил в возможность приносить пользу и в возможность счастия и любви. Теперь разум подсказывал совсем другое. После этой поездки князь Андрей стал скучать в деревне, прежние занятия не интересовали его, и часто, сидя один в своем кабинете, он вставал, подходил к зеркалу и долго смотрел на свое лицо. Потом он отворачивался и смотрел на портрет покойницы Лизы, которая с взбитыми a la grecque [по гречески] буклями нежно и весело смотрела на него из золотой рамки. Она уже не говорила мужу прежних страшных слов, она просто и весело с любопытством смотрела на него. И князь Андрей, заложив назад руки, долго ходил по комнате, то хмурясь, то улыбаясь, передумывая те неразумные, невыразимые словом, тайные как преступление мысли, связанные с Пьером, с славой, с девушкой на окне, с дубом, с женской красотой и любовью, которые изменили всю его жизнь. И в эти то минуты, когда кто входил к нему, он бывал особенно сух, строго решителен и в особенности неприятно логичен.
– Mon cher, [Дорогой мой,] – бывало скажет входя в такую минуту княжна Марья, – Николушке нельзя нынче гулять: очень холодно.
– Ежели бы было тепло, – в такие минуты особенно сухо отвечал князь Андрей своей сестре, – то он бы пошел в одной рубашке, а так как холодно, надо надеть на него теплую одежду, которая для этого и выдумана. Вот что следует из того, что холодно, а не то чтобы оставаться дома, когда ребенку нужен воздух, – говорил он с особенной логичностью, как бы наказывая кого то за всю эту тайную, нелогичную, происходившую в нем, внутреннюю работу. Княжна Марья думала в этих случаях о том, как сушит мужчин эта умственная работа.


Князь Андрей приехал в Петербург в августе 1809 года. Это было время апогея славы молодого Сперанского и энергии совершаемых им переворотов. В этом самом августе, государь, ехав в коляске, был вывален, повредил себе ногу, и оставался в Петергофе три недели, видаясь ежедневно и исключительно со Сперанским. В это время готовились не только два столь знаменитые и встревожившие общество указа об уничтожении придворных чинов и об экзаменах на чины коллежских асессоров и статских советников, но и целая государственная конституция, долженствовавшая изменить существующий судебный, административный и финансовый порядок управления России от государственного совета до волостного правления. Теперь осуществлялись и воплощались те неясные, либеральные мечтания, с которыми вступил на престол император Александр, и которые он стремился осуществить с помощью своих помощников Чарторижского, Новосильцева, Кочубея и Строгонова, которых он сам шутя называл comite du salut publique. [комитет общественного спасения.]
Теперь всех вместе заменил Сперанский по гражданской части и Аракчеев по военной. Князь Андрей вскоре после приезда своего, как камергер, явился ко двору и на выход. Государь два раза, встретив его, не удостоил его ни одним словом. Князю Андрею всегда еще прежде казалось, что он антипатичен государю, что государю неприятно его лицо и всё существо его. В сухом, отдаляющем взгляде, которым посмотрел на него государь, князь Андрей еще более чем прежде нашел подтверждение этому предположению. Придворные объяснили князю Андрею невнимание к нему государя тем, что Его Величество был недоволен тем, что Болконский не служил с 1805 года.
«Я сам знаю, как мы не властны в своих симпатиях и антипатиях, думал князь Андрей, и потому нечего думать о том, чтобы представить лично мою записку о военном уставе государю, но дело будет говорить само за себя». Он передал о своей записке старому фельдмаршалу, другу отца. Фельдмаршал, назначив ему час, ласково принял его и обещался доложить государю. Через несколько дней было объявлено князю Андрею, что он имеет явиться к военному министру, графу Аракчееву.
В девять часов утра, в назначенный день, князь Андрей явился в приемную к графу Аракчееву.
Лично князь Андрей не знал Аракчеева и никогда не видал его, но всё, что он знал о нем, мало внушало ему уважения к этому человеку.
«Он – военный министр, доверенное лицо государя императора; никому не должно быть дела до его личных свойств; ему поручено рассмотреть мою записку, следовательно он один и может дать ход ей», думал князь Андрей, дожидаясь в числе многих важных и неважных лиц в приемной графа Аракчеева.
Князь Андрей во время своей, большей частью адъютантской, службы много видел приемных важных лиц и различные характеры этих приемных были для него очень ясны. У графа Аракчеева был совершенно особенный характер приемной. На неважных лицах, ожидающих очереди аудиенции в приемной графа Аракчеева, написано было чувство пристыженности и покорности; на более чиновных лицах выражалось одно общее чувство неловкости, скрытое под личиной развязности и насмешки над собою, над своим положением и над ожидаемым лицом. Иные задумчиво ходили взад и вперед, иные шепчась смеялись, и князь Андрей слышал sobriquet [насмешливое прозвище] Силы Андреича и слова: «дядя задаст», относившиеся к графу Аракчееву. Один генерал (важное лицо) видимо оскорбленный тем, что должен был так долго ждать, сидел перекладывая ноги и презрительно сам с собой улыбаясь.
Но как только растворялась дверь, на всех лицах выражалось мгновенно только одно – страх. Князь Андрей попросил дежурного другой раз доложить о себе, но на него посмотрели с насмешкой и сказали, что его черед придет в свое время. После нескольких лиц, введенных и выведенных адъютантом из кабинета министра, в страшную дверь был впущен офицер, поразивший князя Андрея своим униженным и испуганным видом. Аудиенция офицера продолжалась долго. Вдруг послышались из за двери раскаты неприятного голоса, и бледный офицер, с трясущимися губами, вышел оттуда, и схватив себя за голову, прошел через приемную.
Вслед за тем князь Андрей был подведен к двери, и дежурный шопотом сказал: «направо, к окну».
Князь Андрей вошел в небогатый опрятный кабинет и у стола увидал cорокалетнего человека с длинной талией, с длинной, коротко обстриженной головой и толстыми морщинами, с нахмуренными бровями над каре зелеными тупыми глазами и висячим красным носом. Аракчеев поворотил к нему голову, не глядя на него.
– Вы чего просите? – спросил Аракчеев.
– Я ничего не… прошу, ваше сиятельство, – тихо проговорил князь Андрей. Глаза Аракчеева обратились на него.
– Садитесь, – сказал Аракчеев, – князь Болконский?
– Я ничего не прошу, а государь император изволил переслать к вашему сиятельству поданную мною записку…
– Изволите видеть, мой любезнейший, записку я вашу читал, – перебил Аракчеев, только первые слова сказав ласково, опять не глядя ему в лицо и впадая всё более и более в ворчливо презрительный тон. – Новые законы военные предлагаете? Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать.
– Я приехал по воле государя императора узнать у вашего сиятельства, какой ход вы полагаете дать поданной записке? – сказал учтиво князь Андрей.
– На записку вашу мной положена резолюция и переслана в комитет. Я не одобряю, – сказал Аракчеев, вставая и доставая с письменного стола бумагу. – Вот! – он подал князю Андрею.
На бумаге поперег ее, карандашом, без заглавных букв, без орфографии, без знаков препинания, было написано: «неосновательно составлено понеже как подражание списано с французского военного устава и от воинского артикула без нужды отступающего».
– В какой же комитет передана записка? – спросил князь Андрей.
– В комитет о воинском уставе, и мною представлено о зачислении вашего благородия в члены. Только без жалованья.
Князь Андрей улыбнулся.
– Я и не желаю.
– Без жалованья членом, – повторил Аракчеев. – Имею честь. Эй, зови! Кто еще? – крикнул он, кланяясь князю Андрею.


Ожидая уведомления о зачислении его в члены комитета, князь Андрей возобновил старые знакомства особенно с теми лицами, которые, он знал, были в силе и могли быть нужны ему. Он испытывал теперь в Петербурге чувство, подобное тому, какое он испытывал накануне сражения, когда его томило беспокойное любопытство и непреодолимо тянуло в высшие сферы, туда, где готовилось будущее, от которого зависели судьбы миллионов. Он чувствовал по озлоблению стариков, по любопытству непосвященных, по сдержанности посвященных, по торопливости, озабоченности всех, по бесчисленному количеству комитетов, комиссий, о существовании которых он вновь узнавал каждый день, что теперь, в 1809 м году, готовилось здесь, в Петербурге, какое то огромное гражданское сражение, которого главнокомандующим было неизвестное ему, таинственное и представлявшееся ему гениальным, лицо – Сперанский. И самое ему смутно известное дело преобразования, и Сперанский – главный деятель, начинали так страстно интересовать его, что дело воинского устава очень скоро стало переходить в сознании его на второстепенное место.
Князь Андрей находился в одном из самых выгодных положений для того, чтобы быть хорошо принятым во все самые разнообразные и высшие круги тогдашнего петербургского общества. Партия преобразователей радушно принимала и заманивала его, во первых потому, что он имел репутацию ума и большой начитанности, во вторых потому, что он своим отпущением крестьян на волю сделал уже себе репутацию либерала. Партия стариков недовольных, прямо как к сыну своего отца, обращалась к нему за сочувствием, осуждая преобразования. Женское общество, свет , радушно принимали его, потому что он был жених, богатый и знатный, и почти новое лицо с ореолом романической истории о его мнимой смерти и трагической кончине жены. Кроме того, общий голос о нем всех, которые знали его прежде, был тот, что он много переменился к лучшему в эти пять лет, смягчился и возмужал, что не было в нем прежнего притворства, гордости и насмешливости, и было то спокойствие, которое приобретается годами. О нем заговорили, им интересовались и все желали его видеть.
На другой день после посещения графа Аракчеева князь Андрей был вечером у графа Кочубея. Он рассказал графу свое свидание с Силой Андреичем (Кочубей так называл Аракчеева с той же неопределенной над чем то насмешкой, которую заметил князь Андрей в приемной военного министра).
– Mon cher, [Дорогой мой,] даже в этом деле вы не минуете Михаил Михайловича. C'est le grand faiseur. [Всё делается им.] Я скажу ему. Он обещался приехать вечером…
– Какое же дело Сперанскому до военных уставов? – спросил князь Андрей.
Кочубей, улыбнувшись, покачал головой, как бы удивляясь наивности Болконского.
– Мы с ним говорили про вас на днях, – продолжал Кочубей, – о ваших вольных хлебопашцах…
– Да, это вы, князь, отпустили своих мужиков? – сказал Екатерининский старик, презрительно обернувшись на Болконского.
– Маленькое именье ничего не приносило дохода, – отвечал Болконский, чтобы напрасно не раздражать старика, стараясь смягчить перед ним свой поступок.
– Vous craignez d'etre en retard, [Боитесь опоздать,] – сказал старик, глядя на Кочубея.
– Я одного не понимаю, – продолжал старик – кто будет землю пахать, коли им волю дать? Легко законы писать, а управлять трудно. Всё равно как теперь, я вас спрашиваю, граф, кто будет начальником палат, когда всем экзамены держать?
– Те, кто выдержат экзамены, я думаю, – отвечал Кочубей, закидывая ногу на ногу и оглядываясь.
– Вот у меня служит Пряничников, славный человек, золото человек, а ему 60 лет, разве он пойдет на экзамены?…
– Да, это затруднительно, понеже образование весьма мало распространено, но… – Граф Кочубей не договорил, он поднялся и, взяв за руку князя Андрея, пошел навстречу входящему высокому, лысому, белокурому человеку, лет сорока, с большим открытым лбом и необычайной, странной белизной продолговатого лица. На вошедшем был синий фрак, крест на шее и звезда на левой стороне груди. Это был Сперанский. Князь Андрей тотчас узнал его и в душе его что то дрогнуло, как это бывает в важные минуты жизни. Было ли это уважение, зависть, ожидание – он не знал. Вся фигура Сперанского имела особенный тип, по которому сейчас можно было узнать его. Ни у кого из того общества, в котором жил князь Андрей, он не видал этого спокойствия и самоуверенности неловких и тупых движений, ни у кого он не видал такого твердого и вместе мягкого взгляда полузакрытых и несколько влажных глаз, не видал такой твердости ничего незначащей улыбки, такого тонкого, ровного, тихого голоса, и, главное, такой нежной белизны лица и особенно рук, несколько широких, но необыкновенно пухлых, нежных и белых. Такую белизну и нежность лица князь Андрей видал только у солдат, долго пробывших в госпитале. Это был Сперанский, государственный секретарь, докладчик государя и спутник его в Эрфурте, где он не раз виделся и говорил с Наполеоном.
Сперанский не перебегал глазами с одного лица на другое, как это невольно делается при входе в большое общество, и не торопился говорить. Он говорил тихо, с уверенностью, что будут слушать его, и смотрел только на то лицо, с которым говорил.
Князь Андрей особенно внимательно следил за каждым словом и движением Сперанского. Как это бывает с людьми, особенно с теми, которые строго судят своих ближних, князь Андрей, встречаясь с новым лицом, особенно с таким, как Сперанский, которого он знал по репутации, всегда ждал найти в нем полное совершенство человеческих достоинств.
Сперанский сказал Кочубею, что жалеет о том, что не мог приехать раньше, потому что его задержали во дворце. Он не сказал, что его задержал государь. И эту аффектацию скромности заметил князь Андрей. Когда Кочубей назвал ему князя Андрея, Сперанский медленно перевел свои глаза на Болконского с той же улыбкой и молча стал смотреть на него.
– Я очень рад с вами познакомиться, я слышал о вас, как и все, – сказал он.
Кочубей сказал несколько слов о приеме, сделанном Болконскому Аракчеевым. Сперанский больше улыбнулся.
– Директором комиссии военных уставов мой хороший приятель – господин Магницкий, – сказал он, договаривая каждый слог и каждое слово, – и ежели вы того пожелаете, я могу свести вас с ним. (Он помолчал на точке.) Я надеюсь, что вы найдете в нем сочувствие и желание содействовать всему разумному.
Около Сперанского тотчас же составился кружок и тот старик, который говорил о своем чиновнике, Пряничникове, тоже с вопросом обратился к Сперанскому.
Князь Андрей, не вступая в разговор, наблюдал все движения Сперанского, этого человека, недавно ничтожного семинариста и теперь в руках своих, – этих белых, пухлых руках, имевшего судьбу России, как думал Болконский. Князя Андрея поразило необычайное, презрительное спокойствие, с которым Сперанский отвечал старику. Он, казалось, с неизмеримой высоты обращал к нему свое снисходительное слово. Когда старик стал говорить слишком громко, Сперанский улыбнулся и сказал, что он не может судить о выгоде или невыгоде того, что угодно было государю.
Поговорив несколько времени в общем кругу, Сперанский встал и, подойдя к князю Андрею, отозвал его с собой на другой конец комнаты. Видно было, что он считал нужным заняться Болконским.
– Я не успел поговорить с вами, князь, среди того одушевленного разговора, в который был вовлечен этим почтенным старцем, – сказал он, кротко презрительно улыбаясь и этой улыбкой как бы признавая, что он вместе с князем Андреем понимает ничтожность тех людей, с которыми он только что говорил. Это обращение польстило князю Андрею. – Я вас знаю давно: во первых, по делу вашему о ваших крестьянах, это наш первый пример, которому так желательно бы было больше последователей; а во вторых, потому что вы один из тех камергеров, которые не сочли себя обиженными новым указом о придворных чинах, вызывающим такие толки и пересуды.
– Да, – сказал князь Андрей, – отец не хотел, чтобы я пользовался этим правом; я начал службу с нижних чинов.
– Ваш батюшка, человек старого века, очевидно стоит выше наших современников, которые так осуждают эту меру, восстановляющую только естественную справедливость.
– Я думаю однако, что есть основание и в этих осуждениях… – сказал князь Андрей, стараясь бороться с влиянием Сперанского, которое он начинал чувствовать. Ему неприятно было во всем соглашаться с ним: он хотел противоречить. Князь Андрей, обыкновенно говоривший легко и хорошо, чувствовал теперь затруднение выражаться, говоря с Сперанским. Его слишком занимали наблюдения над личностью знаменитого человека.
– Основание для личного честолюбия может быть, – тихо вставил свое слово Сперанский.
– Отчасти и для государства, – сказал князь Андрей.
– Как вы разумеете?… – сказал Сперанский, тихо опустив глаза.
– Я почитатель Montesquieu, – сказал князь Андрей. – И его мысль о том, что le рrincipe des monarchies est l'honneur, me parait incontestable. Certains droits еt privileges de la noblesse me paraissent etre des moyens de soutenir ce sentiment. [основа монархий есть честь, мне кажется несомненной. Некоторые права и привилегии дворянства мне кажутся средствами для поддержания этого чувства.]
Улыбка исчезла на белом лице Сперанского и физиономия его много выиграла от этого. Вероятно мысль князя Андрея показалась ему занимательною.
– Si vous envisagez la question sous ce point de vue, [Если вы так смотрите на предмет,] – начал он, с очевидным затруднением выговаривая по французски и говоря еще медленнее, чем по русски, но совершенно спокойно. Он сказал, что честь, l'honneur, не может поддерживаться преимуществами вредными для хода службы, что честь, l'honneur, есть или: отрицательное понятие неделанья предосудительных поступков, или известный источник соревнования для получения одобрения и наград, выражающих его.
Доводы его были сжаты, просты и ясны.
Институт, поддерживающий эту честь, источник соревнования, есть институт, подобный Legion d'honneur [Ордену почетного легиона] великого императора Наполеона, не вредящий, а содействующий успеху службы, а не сословное или придворное преимущество.
– Я не спорю, но нельзя отрицать, что придворное преимущество достигло той же цели, – сказал князь Андрей: – всякий придворный считает себя обязанным достойно нести свое положение.
– Но вы им не хотели воспользоваться, князь, – сказал Сперанский, улыбкой показывая, что он, неловкий для своего собеседника спор, желает прекратить любезностью. – Ежели вы мне сделаете честь пожаловать ко мне в среду, – прибавил он, – то я, переговорив с Магницким, сообщу вам то, что может вас интересовать, и кроме того буду иметь удовольствие подробнее побеседовать с вами. – Он, закрыв глаза, поклонился, и a la francaise, [на французский манер,] не прощаясь, стараясь быть незамеченным, вышел из залы.


Первое время своего пребыванья в Петербурге, князь Андрей почувствовал весь свой склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге.
С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал 4 или 5 необходимых визитов или rendez vous [свиданий] в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня такое, чтобы везде поспеть во время, отнимали большую долю самой энергии жизни. Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил и с успехом говорил то, что он успел прежде обдумать в деревне.
Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не успевал подумать о том, что он ничего не думал.
Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома, где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея.
Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский, потому ли что он оценил способности князя Андрея, или потому что нашел нужным приобресть его себе, Сперанский кокетничал перед князем Андреем своим беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею той тонкой лестью, соединенной с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, и разумность и глубину своих мыслей.
Во время длинного их разговора в середу вечером, Сперанский не раз говорил: «У нас смотрят на всё, что выходит из общего уровня закоренелой привычки…» или с улыбкой: «Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы…» или: «Они этого не могут понять…» и всё с таким выраженьем, которое говорило: «Мы: вы да я, мы понимаем, что они и кто мы ».
Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий действительным только то, что разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Всё представлялось так просто, ясно в изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Всё было так, всё было хорошо, но одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный взгляд и нежная рука эта почему то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в подтверждение своих мнений. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей, то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и, вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора.
Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла притти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя всё таки выразить всего того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли всё то, что я думаю и всё то, во что я верю? И этот то особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея.
Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда то испытывал к Бонапарте. То обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым людям, как это и делали многие, пошло презирать в качестве кутейника и поповича, заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться с своим чувством к Сперанскому, и бессознательно усиливать его в самом себе.
В тот первый вечер, который Болконский провел у него, разговорившись о комиссии составления законов, Сперанский с иронией рассказывал князю Андрею о том, что комиссия законов существует 150 лет, стоит миллионы и ничего не сделала, что Розенкампф наклеил ярлычки на все статьи сравнительного законодательства. – И вот и всё, за что государство заплатило миллионы! – сказал он.
– Мы хотим дать новую судебную власть Сенату, а у нас нет законов. Поэтому то таким людям, как вы, князь, грех не служить теперь.
Князь Андрей сказал, что для этого нужно юридическое образование, которого он не имеет.
– Да его никто не имеет, так что же вы хотите? Это circulus viciosus, [заколдованный круг,] из которого надо выйти усилием.

Через неделю князь Андрей был членом комиссии составления воинского устава, и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления вагонов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и, с помощью Code Napoleon и Justiniani, [Кодекса Наполеона и Юстиниана,] работал над составлением отдела: Права лиц.


Года два тому назад, в 1808 году, вернувшись в Петербург из своей поездки по имениям, Пьер невольно стал во главе петербургского масонства. Он устроивал столовые и надгробные ложи, вербовал новых членов, заботился о соединении различных лож и о приобретении подлинных актов. Он давал свои деньги на устройство храмин и пополнял, на сколько мог, сборы милостыни, на которые большинство членов были скупы и неаккуратны. Он почти один на свои средства поддерживал дом бедных, устроенный орденом в Петербурге. Жизнь его между тем шла по прежнему, с теми же увлечениями и распущенностью. Он любил хорошо пообедать и выпить, и, хотя и считал это безнравственным и унизительным, не мог воздержаться от увеселений холостых обществ, в которых он участвовал.
В чаду своих занятий и увлечений Пьер однако, по прошествии года, начал чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из под его ног, чем тверже он старался стать на ней. Вместе с тем он чувствовал, что чем глубже уходила под его ногами почва, на которой он стоял, тем невольнее он был связан с ней. Когда он приступил к масонству, он испытывал чувство человека, доверчиво становящего ногу на ровную поверхность болота. Поставив ногу, он провалился. Чтобы вполне увериться в твердости почвы, на которой он стоял, он поставил другую ногу и провалился еще больше, завяз и уже невольно ходил по колено в болоте.
Иосифа Алексеевича не было в Петербурге. (Он в последнее время отстранился от дел петербургских лож и безвыездно жил в Москве.) Все братья, члены лож, были Пьеру знакомые в жизни люди и ему трудно было видеть в них только братьев по каменьщичеству, а не князя Б., не Ивана Васильевича Д., которых он знал в жизни большею частию как слабых и ничтожных людей. Из под масонских фартуков и знаков он видел на них мундиры и кресты, которых они добивались в жизни. Часто, собирая милостыню и сочтя 20–30 рублей, записанных на приход, и большею частию в долг с десяти членов, из которых половина были так же богаты, как и он, Пьер вспоминал масонскую клятву о том, что каждый брат обещает отдать всё свое имущество для ближнего; и в душе его поднимались сомнения, на которых он старался не останавливаться.
Всех братьев, которых он знал, он подразделял на четыре разряда. К первому разряду он причислял братьев, не принимающих деятельного участия ни в делах лож, ни в делах человеческих, но занятых исключительно таинствами науки ордена, занятых вопросами о тройственном наименовании Бога, или о трех началах вещей, сере, меркурии и соли, или о значении квадрата и всех фигур храма Соломонова. Пьер уважал этот разряд братьев масонов, к которому принадлежали преимущественно старые братья, и сам Иосиф Алексеевич, по мнению Пьера, но не разделял их интересов. Сердце его не лежало к мистической стороне масонства.
Ко второму разряду Пьер причислял себя и себе подобных братьев, ищущих, колеблющихся, не нашедших еще в масонстве прямого и понятного пути, но надеющихся найти его.
К третьему разряду он причислял братьев (их было самое большое число), не видящих в масонстве ничего, кроме внешней формы и обрядности и дорожащих строгим исполнением этой внешней формы, не заботясь о ее содержании и значении. Таковы были Виларский и даже великий мастер главной ложи.
К четвертому разряду, наконец, причислялось тоже большое количество братьев, в особенности в последнее время вступивших в братство. Это были люди, по наблюдениям Пьера, ни во что не верующие, ничего не желающие, и поступавшие в масонство только для сближения с молодыми богатыми и сильными по связям и знатности братьями, которых весьма много было в ложе.
Пьер начинал чувствовать себя неудовлетворенным своей деятельностью. Масонство, по крайней мере то масонство, которое он знал здесь, казалось ему иногда, основано было на одной внешности. Он и не думал сомневаться в самом масонстве, но подозревал, что русское масонство пошло по ложному пути и отклонилось от своего источника. И потому в конце года Пьер поехал за границу для посвящения себя в высшие тайны ордена.

Летом еще в 1809 году, Пьер вернулся в Петербург. По переписке наших масонов с заграничными было известно, что Безухий успел за границей получить доверие многих высокопоставленных лиц, проник многие тайны, был возведен в высшую степень и везет с собою многое для общего блага каменьщического дела в России. Петербургские масоны все приехали к нему, заискивая в нем, и всем показалось, что он что то скрывает и готовит.
Назначено было торжественное заседание ложи 2 го градуса, в которой Пьер обещал сообщить то, что он имеет передать петербургским братьям от высших руководителей ордена. Заседание было полно. После обыкновенных обрядов Пьер встал и начал свою речь.
– Любезные братья, – начал он, краснея и запинаясь и держа в руке написанную речь. – Недостаточно блюсти в тиши ложи наши таинства – нужно действовать… действовать. Мы находимся в усыплении, а нам нужно действовать. – Пьер взял свою тетрадь и начал читать.
«Для распространения чистой истины и доставления торжества добродетели, читал он, должны мы очистить людей от предрассудков, распространить правила, сообразные с духом времени, принять на себя воспитание юношества, соединиться неразрывными узами с умнейшими людьми, смело и вместе благоразумно преодолевать суеверие, неверие и глупость, образовать из преданных нам людей, связанных между собою единством цели и имеющих власть и силу.
«Для достижения сей цели должно доставить добродетели перевес над пороком, должно стараться, чтобы честный человек обретал еще в сем мире вечную награду за свои добродетели. Но в сих великих намерениях препятствуют нам весьма много – нынешние политические учреждения. Что же делать при таковом положении вещей? Благоприятствовать ли революциям, всё ниспровергнуть, изгнать силу силой?… Нет, мы весьма далеки от того. Всякая насильственная реформа достойна порицания, потому что ни мало не исправит зла, пока люди остаются таковы, каковы они есть, и потому что мудрость не имеет нужды в насилии.
«Весь план ордена должен быть основан на том, чтоб образовать людей твердых, добродетельных и связанных единством убеждения, убеждения, состоящего в том, чтобы везде и всеми силами преследовать порок и глупость и покровительствовать таланты и добродетель: извлекать из праха людей достойных, присоединяя их к нашему братству. Тогда только орден наш будет иметь власть – нечувствительно вязать руки покровителям беспорядка и управлять ими так, чтоб они того не примечали. Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ правления, который распространялся бы над целым светом, не разрушая гражданских уз, и при коем все прочие правления могли бы продолжаться обыкновенным своим порядком и делать всё, кроме того только, что препятствует великой цели нашего ордена, то есть доставлению добродетели торжества над пороком. Сию цель предполагало само христианство. Оно учило людей быть мудрыми и добрыми, и для собственной своей выгоды следовать примеру и наставлениям лучших и мудрейших человеков.
«Тогда, когда всё погружено было во мраке, достаточно было, конечно, одного проповедания: новость истины придавала ей особенную силу, но ныне потребны для нас гораздо сильнейшие средства. Теперь нужно, чтобы человек, управляемый своими чувствами, находил в добродетели чувственные прелести. Нельзя искоренить страстей; должно только стараться направить их к благородной цели, и потому надобно, чтобы каждый мог удовлетворять своим страстям в пределах добродетели, и чтобы наш орден доставлял к тому средства.
«Как скоро будет у нас некоторое число достойных людей в каждом государстве, каждый из них образует опять двух других, и все они тесно между собой соединятся – тогда всё будет возможно для ордена, который втайне успел уже сделать многое ко благу человечества».
Речь эта произвела не только сильное впечатление, но и волнение в ложе. Большинство же братьев, видевшее в этой речи опасные замыслы иллюминатства, с удивившею Пьера холодностью приняло его речь. Великий мастер стал возражать Пьеру. Пьер с большим и большим жаром стал развивать свои мысли. Давно не было столь бурного заседания. Составились партии: одни обвиняли Пьера, осуждая его в иллюминатстве; другие поддерживали его. Пьера в первый раз поразило на этом собрании то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что никакая истина одинаково не представляется двум людям. Даже те из членов, которые казалось были на его стороне, понимали его по своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам понимал ее.
По окончании заседания великий мастер с недоброжелательством и иронией сделал Безухому замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели, но и увлечение борьбы руководило им в споре. Пьер не отвечал ему и коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой.


На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. Он три дня после произнесения своей речи в ложе лежал дома на диване, никого не принимая и никуда не выезжая.
В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю свою жизнь.
В конце письма она извещала его, что на днях приедет в Петербург из за границы.
Вслед за письмом в уединение Пьера ворвался один из менее других уважаемых им братьев масонов и, наведя разговор на супружеские отношения Пьера, в виде братского совета, высказал ему мысль о том, что строгость его к жене несправедлива, и что Пьер отступает от первых правил масона, не прощая кающуюся.
В это же самое время теща его, жена князя Василья, присылала за ним, умоляя его хоть на несколько минут посетить ее для переговоров о весьма важном деле. Пьер видел, что был заговор против него, что его хотели соединить с женою, и это было даже не неприятно ему в том состоянии, в котором он находился. Ему было всё равно: Пьер ничто в жизни не считал делом большой важности, и под влиянием тоски, которая теперь овладела им, он не дорожил ни своею свободою, ни своим упорством в наказании жены.
«Никто не прав, никто не виноват, стало быть и она не виновата», думал он. – Ежели Пьер не изъявил тотчас же согласия на соединение с женою, то только потому, что в состоянии тоски, в котором он находился, он не был в силах ничего предпринять. Ежели бы жена приехала к нему, он бы теперь не прогнал ее. Разве не всё равно было в сравнении с тем, что занимало Пьера, жить или не жить с женою?
Не отвечая ничего ни жене, ни теще, Пьер раз поздним вечером собрался в дорогу и уехал в Москву, чтобы повидаться с Иосифом Алексеевичем. Вот что писал Пьер в дневнике своем.
«Москва, 17 го ноября.
Сейчас только приехал от благодетеля, и спешу записать всё, что я испытал при этом. Иосиф Алексеевич живет бедно и страдает третий год мучительною болезнью пузыря. Никто никогда не слыхал от него стона, или слова ропота. С утра и до поздней ночи, за исключением часов, в которые он кушает самую простую пищу, он работает над наукой. Он принял меня милостиво и посадил на кровати, на которой он лежал; я сделал ему знак рыцарей Востока и Иерусалима, он ответил мне тем же, и с кроткой улыбкой спросил меня о том, что я узнал и приобрел в прусских и шотландских ложах. Я рассказал ему всё, как умел, передав те основания, которые я предлагал в нашей петербургской ложе и сообщил о дурном приеме, сделанном мне, и о разрыве, происшедшем между мною и братьями. Иосиф Алексеевич, изрядно помолчав и подумав, на всё это изложил мне свой взгляд, который мгновенно осветил мне всё прошедшее и весь будущий путь, предлежащий мне. Он удивил меня, спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена: 1) в хранении и познании таинства; 2) в очищении и исправлении себя для воспринятия оного и 3) в исправлении рода человеческого чрез стремление к таковому очищению. Какая есть главнейшая и первая цель из этих трех? Конечно собственное исправление и очищение. Только к этой цели мы можем всегда стремиться независимо от всех обстоятельств. Но вместе с тем эта то цель и требует от нас наиболее трудов, и потому, заблуждаясь гордостью, мы, упуская эту цель, беремся либо за таинство, которое недостойны воспринять по нечистоте своей, либо беремся за исправление рода человеческого, когда сами из себя являем пример мерзости и разврата. Иллюминатство не есть чистое учение именно потому, что оно увлеклось общественной деятельностью и преисполнено гордости. На этом основании Иосиф Алексеевич осудил мою речь и всю мою деятельность. Я согласился с ним в глубине души своей. По случаю разговора нашего о моих семейных делах, он сказал мне: – Главная обязанность истинного масона, как я сказал вам, состоит в совершенствовании самого себя. Но часто мы думаем, что, удалив от себя все трудности нашей жизни, мы скорее достигнем этой цели; напротив, государь мой, сказал он мне, только в среде светских волнений можем мы достигнуть трех главных целей: 1) самопознания, ибо человек может познавать себя только через сравнение, 2) совершенствования, только борьбой достигается оно, и 3) достигнуть главной добродетели – любви к смерти. Только превратности жизни могут показать нам тщету ее и могут содействовать – нашей врожденной любви к смерти или возрождению к новой жизни. Слова эти тем более замечательны, что Иосиф Алексеевич, несмотря на свои тяжкие физические страдания, никогда не тяготится жизнию, а любит смерть, к которой он, несмотря на всю чистоту и высоту своего внутреннего человека, не чувствует еще себя достаточно готовым. Потом благодетель объяснил мне вполне значение великого квадрата мироздания и указал на то, что тройственное и седьмое число суть основание всего. Он советовал мне не отстраняться от общения с петербургскими братьями и, занимая в ложе только должности 2 го градуса, стараться, отвлекая братьев от увлечений гордости, обращать их на истинный путь самопознания и совершенствования. Кроме того для себя лично советовал мне первее всего следить за самим собою, и с этою целью дал мне тетрадь, ту самую, в которой я пишу и буду вписывать впредь все свои поступки».
«Петербург, 23 го ноября.
«Я опять живу с женой. Теща моя в слезах приехала ко мне и сказала, что Элен здесь и что она умоляет меня выслушать ее, что она невинна, что она несчастна моим оставлением, и многое другое. Я знал, что ежели я только допущу себя увидать ее, то не в силах буду более отказать ей в ее желании. В сомнении своем я не знал, к чьей помощи и совету прибегнуть. Ежели бы благодетель был здесь, он бы сказал мне. Я удалился к себе, перечел письма Иосифа Алексеевича, вспомнил свои беседы с ним, и из всего вывел то, что я не должен отказывать просящему и должен подать руку помощи всякому, тем более человеку столь связанному со мною, и должен нести крест свой. Но ежели я для добродетели простил ее, то пускай и будет мое соединение с нею иметь одну духовную цель. Так я решил и так написал Иосифу Алексеевичу. Я сказал жене, что прошу ее забыть всё старое, прошу простить мне то, в чем я мог быть виноват перед нею, а что мне прощать ей нечего. Мне радостно было сказать ей это. Пусть она не знает, как тяжело мне было вновь увидать ее. Устроился в большом доме в верхних покоях и испытываю счастливое чувство обновления».


Как и всегда, и тогда высшее общество, соединяясь вместе при дворе и на больших балах, подразделялось на несколько кружков, имеющих каждый свой оттенок. В числе их самый обширный был кружок французский, Наполеоновского союза – графа Румянцева и Caulaincourt'a. В этом кружке одно из самых видных мест заняла Элен, как только она с мужем поселилась в Петербурге. У нее бывали господа французского посольства и большое количество людей, известных своим умом и любезностью, принадлежавших к этому направлению.
Элен была в Эрфурте во время знаменитого свидания императоров, и оттуда привезла эти связи со всеми Наполеоновскими достопримечательностями Европы. В Эрфурте она имела блестящий успех. Сам Наполеон, заметив ее в театре, сказал про нее: «C'est un superbe animal». [Это прекрасное животное.] Успех ее в качестве красивой и элегантной женщины не удивлял Пьера, потому что с годами она сделалась еще красивее, чем прежде. Но удивляло его то, что за эти два года жена его успела приобрести себе репутацию
«d'une femme charmante, aussi spirituelle, que belle». [прелестной женщины, столь же умной, сколько красивой.] Известный рrince de Ligne [князь де Линь] писал ей письма на восьми страницах. Билибин приберегал свои mots [словечки], чтобы в первый раз сказать их при графине Безуховой. Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники, поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что вот вот обман его откроется. Но оттого ли, что для ведения такого салона именно нужна была глупость, или потому что сами обманываемые находили удовольствие в этом обмане, обман не открывался, и репутация d'une femme charmante et spirituelle так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что она могла говорить самые большие пошлости и глупости, и всё таки все восхищались каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не подозревала.
Пьер был именно тем самым мужем, который нужен был для этой блестящей, светской женщины. Он был тот рассеянный чудак, муж grand seigneur [большой барин], никому не мешающий и не только не портящий общего впечатления высокого тона гостиной, но, своей противоположностью изяществу и такту жены, служащий выгодным для нее фоном. Пьер, за эти два года, вследствие своего постоянного сосредоточенного занятия невещественными интересами и искреннего презрения ко всему остальному, усвоил себе в неинтересовавшем его обществе жены тот тон равнодушия, небрежности и благосклонности ко всем, который не приобретается искусственно и который потому то и внушает невольное уважение. Он входил в гостиную своей жены как в театр, со всеми был знаком, всем был одинаково рад и ко всем был одинаково равнодушен. Иногда он вступал в разговор, интересовавший его, и тогда, без соображений о том, были ли тут или нет les messieurs de l'ambassade [служащие при посольстве], шамкая говорил свои мнения, которые иногда были совершенно не в тоне настоящей минуты. Но мнение о чудаке муже de la femme la plus distinguee de Petersbourg [самой замечательной женщины в Петербурге] уже так установилось, что никто не принимал au serux [всерьез] его выходок.
В числе многих молодых людей, ежедневно бывавших в доме Элен, Борис Друбецкой, уже весьма успевший в службе, был после возвращения Элен из Эрфурта, самым близким человеком в доме Безуховых. Элен называла его mon page [мой паж] и обращалась с ним как с ребенком. Улыбка ее в отношении его была та же, как и ко всем, но иногда Пьеру неприятно было видеть эту улыбку. Борис обращался с Пьером с особенной, достойной и грустной почтительностию. Этот оттенок почтительности тоже беспокоил Пьера. Пьер так больно страдал три года тому назад от оскорбления, нанесенного ему женой, что теперь он спасал себя от возможности подобного оскорбления во первых тем, что он не был мужем своей жены, во вторых тем, что он не позволял себе подозревать.
– Нет, теперь сделавшись bas bleu [синим чулком], она навсегда отказалась от прежних увлечений, – говорил он сам себе. – Не было примера, чтобы bas bleu имели сердечные увлечения, – повторял он сам себе неизвестно откуда извлеченное правило, которому несомненно верил. Но, странное дело, присутствие Бориса в гостиной жены (а он был почти постоянно), физически действовало на Пьера: оно связывало все его члены, уничтожало бессознательность и свободу его движений.
– Такая странная антипатия, – думал Пьер, – а прежде он мне даже очень нравился.
В глазах света Пьер был большой барин, несколько слепой и смешной муж знаменитой жены, умный чудак, ничего не делающий, но и никому не вредящий, славный и добрый малый. В душе же Пьера происходила за всё это время сложная и трудная работа внутреннего развития, открывшая ему многое и приведшая его ко многим духовным сомнениям и радостям.


Он продолжал свой дневник, и вот что он писал в нем за это время:
«24 ro ноября.
«Встал в восемь часов, читал Св. Писание, потом пошел к должности (Пьер по совету благодетеля поступил на службу в один из комитетов), возвратился к обеду, обедал один (у графини много гостей, мне неприятных), ел и пил умеренно и после обеда списывал пиесы для братьев. Ввечеру сошел к графине и рассказал смешную историю о Б., и только тогда вспомнил, что этого не должно было делать, когда все уже громко смеялись.
«Ложусь спать с счастливым и спокойным духом. Господи Великий, помоги мне ходить по стезям Твоим, 1) побеждать часть гневну – тихостью, медлением, 2) похоть – воздержанием и отвращением, 3) удаляться от суеты, но не отлучать себя от а) государственных дел службы, b) от забот семейных, с) от дружеских сношений и d) экономических занятий».
«27 го ноября.
«Встал поздно и проснувшись долго лежал на постели, предаваясь лени. Боже мой! помоги мне и укрепи меня, дабы я мог ходить по путям Твоим. Читал Св. Писание, но без надлежащего чувства. Пришел брат Урусов, беседовали о суетах мира. Рассказывал о новых предначертаниях государя. Я начал было осуждать, но вспомнил о своих правилах и слова благодетеля нашего о том, что истинный масон должен быть усердным деятелем в государстве, когда требуется его участие, и спокойным созерцателем того, к чему он не призван. Язык мой – враг мой. Посетили меня братья Г. В. и О., была приуготовительная беседа для принятия нового брата. Они возлагают на меня обязанность ритора. Чувствую себя слабым и недостойным. Потом зашла речь об объяснении семи столбов и ступеней храма. 7 наук, 7 добродетелей, 7 пороков, 7 даров Святого Духа. Брат О. был очень красноречив. Вечером совершилось принятие. Новое устройство помещения много содействовало великолепию зрелища. Принят был Борис Друбецкой. Я предлагал его, я и был ритором. Странное чувство волновало меня во всё время моего пребывания с ним в темной храмине. Я застал в себе к нему чувство ненависти, которое я тщетно стремлюсь преодолеть. И потому то я желал бы истинно спасти его от злого и ввести его на путь истины, но дурные мысли о нем не оставляли меня. Мне думалось, что его цель вступления в братство состояла только в желании сблизиться с людьми, быть в фаворе у находящихся в нашей ложе. Кроме тех оснований, что он несколько раз спрашивал, не находится ли в нашей ложе N. и S. (на что я не мог ему отвечать), кроме того, что он по моим наблюдениям не способен чувствовать уважения к нашему святому Ордену и слишком занят и доволен внешним человеком, чтобы желать улучшения духовного, я не имел оснований сомневаться в нем; но он мне казался неискренним, и всё время, когда я стоял с ним с глазу на глаз в темной храмине, мне казалось, что он презрительно улыбается на мои слова, и хотелось действительно уколоть его обнаженную грудь шпагой, которую я держал, приставленною к ней. Я не мог быть красноречив и не мог искренно сообщить своего сомнения братьям и великому мастеру. Великий Архитектон природы, помоги мне находить истинные пути, выводящие из лабиринта лжи».