Заимствование

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

В лингвистике заи́мствование — это процесс усвоения одним языком слова, выражения или значения другого языка, а также результат этого процесса — само заимствованное слово. Заимствование является важным фактором развития и изменения лексической системы языка.





Классификации заимствований

По языку — источнику заимствования

В зависимости от языка-донора заимствования называют англицизмами, арабизмами, германизмами и т. п. В некоторых случаях название заимствования может не совпадать с современным названием языка, принятым его носителями, а происходить от альтернативного или более древнего названия страны, народа, языка-источника либо их предков или территориальных предшественников: например, заимствования из чешского языка называются богемизмами (от исторического названия Богемии), из французского — галлицизмами (ср. Галлия, галлы). Название заимствования может охватывать группу родственных языков (славянизм, тюркизм) и так далее.

Теоретически принято по ряду параметров разграничивать заимствование из близкородственных, дальнеродственных и неродственных языков.

По типу контакта

Заимствования могут быть как прямыми (между языками соседних народов и культур), так и опосредованными — при участии языка-посредника. Заимствования из одного языка в несколько с минимальным изменением внешнего облика и значения называются интернационализмами. Путь заимствования может быть изустным, через живое диалогическое общение носителей разных языков, и письменным, через контакт с иноязычной лексикой в книжных источниках. При помощи последнего возможно заимствование элементов, принадлежащих более древней стадии того же языка (воскрешение архаизмов, например в поэтическом языке: Рихард Вагнер в своих музыкальных драмах, граф Алексей Толстой и другие).

По способу заимствования

По способу адаптации иноязычного слова выделяются:

  • лексические заимствования (переход как формы, так и значения слова из языка-донора в язык-реципиент с соответствующей фонетической и грамматической адаптацией). Заимствоваться могут как целые слова, так и части слов: (суффиксы, префиксы, в ограниченной степени даже окончания: герцог от нем. Herzog, архи-иерей, хин-ин, антипир-ин и т. д.;
  • семантические заимствования (формирование у уже имеющегося в языке-реципиенте слова нового значения под влиянием другого языка: например, рус. трогать «вызывать эмоциональный отклик» (Просьба женщины тронула его) под влиянием французского toucher; мышь (животное) > (компьютерная) мышь (вид компьютерного манипулятора) по аналогии с английским mouse, у которого значение такого манипулятора появилось раньше.
  • Кроме собственно заимствований учеными выделяются кальки — буквальный поморфемный перевод иноязычного слова. Кальки создаются по словообразовательным моделям иностранных слов из корней и аффиксов родного языка, соответствующих по своим значениям морфемам исходного слова. Таковы в русском языке многие слова старославянского (церковнославянского) происхождения, калькированные при переводах богослужебных книг с греческого: благозвучие (греч. euphonia (эвфония) от eu- «благо» и -phonia «звучание»), священноначалие (греч. hierarchia (иерархия) от hieros- «священный» (hiereios «священник, иерей») и -archia «начало, начальствование, старшинство» (от arche «начало»). Русское слово влияние восходит к нем. Einfluss (ein + fliessen = в + лить), которое обязано своим происхождением лат. influentia (фр. influence); лексема предмет — польск. przedmiot сделана по образцу нем. Gegenstand и Objekt, ведущих своё начало из лат. objectus; синтаксический оборот винительный с инфинитивом типа «тебя душа моя быть чает» (Державин) взят из латинского языка.

Семантическими кальками также нередко называют семантические заимствования. Калькирование является мягким способом освоения иноязычного значения и широко используется в языках тех стран, в которых общественное мнение не одобряет прямые формы заимствований, считая их разрушительными для языка (чешский, финский, исландский язык).

  • Слова и выражения данного языка, описывающие элементы чужой культуры («реалии»[1][2][3]) или имеющие следы недоосвоенности, могут быть отнесены к экзотизмам или варваризмам. Периферию заимствований заполняют так называемые «иноязычные вкрапления» — неадаптированные иностранные слова, более или менее широко известные в культуре языка-реципиента. Иноязычные вкрапления обычно сохраняют оригинальную фонетику, практически не освоены грамматически и на письме передаются в оригинальной буквенной записи. Иногда книжная культура вырабатывает особые формы фиксации и передачи заимствованных слов, например, в японском языке одна из систем письма (カタカナ, катакана) предназначена преимущественно для слоговой передачи заимствований, в то время как исконная лексика записывается иероглифической хираганой.

Сферы использования заимствований

Заимствованные слова имеют две основных сферы применения:

  1. обозначение новых понятий и явлений, заимствованных в данную культуру (в истории России это, в древности, церковная лексика, пришедшая вместе с христианством, с 18 века научная терминология, в последние десятилетия — терминология современных музыкальных и спортивных направлений, экономики и информационных технологий);
  2. обозначение понятий и реалий чужих культур, связанных с различного рода традициями. Примерами могут служить проникшие в русский язык, но не используемые для обозначения элементов российской культуры слова-обращения мистер, месье, пани, мадемуазель, вариантов положения человека в обществе и соответствующих титулов (господарь, самурай, сёгун), церемоний (Бар-мицва), видов спорта (сумо, петанк), названия предметов (японские ритуальные куклы дарума и нэцкэ), музыкальные инструменты (ситар, саз), наименования кулинарных продуктов (васаби) и блюд (сашими), напитков (саке, виски), типов (пагода) и примеров архитектурных сооружений (Биг-Бен, Стоунхендж).

Интернационализмы

Мощные пласты заимствованной лексики во многих языках составлены словами — интернационализмами, часто носящими терминологический характер. Так, в европейской традиции интернациональной издавна является научная и техническая лексика, образованная от латинских и греческих словесных корней. В отличие от изменения (чаще всего сужения) значения при других вариантах заимствований, у интернационализмов в целом ряде языков почти полностью совпадают как звукобуквенные формы, так и значения, что служит обеспечению единства терминологии разных областей человеческой деятельности. Такие слова понятны образованным носителям многих языков. Примерами интернационализмов могут служить такие слова, как радиус (лат. radius «луч») или производное от него слово радио; также юриспруденция (лат. jurisprudence), телевидение (television от греч. tele- «далеко» и латин. vision «зрение, видение»). В последние десятилетия основным источником интернационализмов стал английский язык, влияние которого заметно в таких областях человеческой деятельности, как информационные технологии (примеры интернационализмов: компьютер, принтер, роутер, сканер, Интернет, сайт, Википедия и многие другие), современная музыка (джаз, рок, панк, свинг, блюз, рэп) и экономическая теория и практика (бизнес, маркетинг, менеджмент, мерчандайзер, аутсорсинг).

Сужение значения при заимствовании

Если в исходном языке слово было многозначным, то при заимствовании обычно берётся только одно из его значений, то есть происходит сужение значения слова, например:

  • англ. killer «убийца вообще» → «наёмный убийца»
  • англ. safe «безопасный, надёжный, сейф» → «сейф»
  • англ. printer «печатник, издательство, печатающее устройство» → «принтер»
  • англ. speaker «говорящий, выступающий, диктор, лектор, спикер, громкоговоритель» → «спикер»
  • «спутник» → англ. Sputnik «советский космический аппарат»
  • «перестройка» → англ. Perestroika «горбачёвские реформы в СССР»

То же относится и к калькам:

  • фр. impression «тиснение, печать, отпечаток, впечатление» → «впечатление»

Роль заимствований

Заимствование увеличивает лексическое богатство языка, служит источником новых корней, других словообразовательных элементов и терминов, расширяет и нюансирует номенклатуру понятий, используемых в разных областях жизни общества. Процесс заимствования органичен для языка, является естественной формой языковых контактов и источником языковых изменений. В случае массового характера и интенсификации межъязыковых связей заимствование, наряду с другими формами взаимодействия языков, может привести к образованию гибридных форм речи (торговых языков) и смешанных языков (пиджинов, креольских языков) и т. п.

Широко распространены пуристские представления о том, что заимствования засоряют язык, наносят ему непоправимый вред, поскольку разрушают связи между исконными словами и привносят в его систему чуждые смыслы, что, однако, противоречит таким очевидным фактам, что многие наиболее богатые языки (английский, немецкий, русский, японский) содержат целые пласты заимствованных слов. Кроме того, в большинстве случаев заимствование чужих слов сопровождает усвоение технологических, культурных, социальных и других инноваций. Отсюда громадное значение заимствованных слов для истории культуры.

Примеры

Славянская христианская терминология, взятая у греков вместе с христианством, русская морская терминология — голландско-немецкого происхождения, как и всё морское дело, общая европейская музыкальная терминология, идущая из Италии, терминология мод, взятая из Франции, и т. д. Некоторые заимствованные слова, как, например, названия металлов, животных и растений, очень древни и являются чуть не кругосветными путешественниками, переходя от одного народа к другому вместе с самыми предметами. Так, русское тмин (в говорах — и кмин), польск. kmin, старославянское, нем. Kümmel (др.-в.-нем. chumin) ведут своё начало от греч. κύμινον и заимствованного из последнего лат. cuminum, которые, в свою очередь, восходят к др.-евр. כַּמּוֹן («каммон»), которое тогда означало зиру[4]. Также см. тмин.

Не подлежит сомнению, что заимствование происходило в широких размерах и в доисторическую эпоху. Очень может быть, что некоторые слова, принимаемые за общеиндоевропейские, были взяты в индоевропейский праязык из других языков. Как бы слабо ни было культурное развитие нераздельных индоевропейцев, все-таки они должны были иметь торговые и другие сношения с прочими народами, причем несомненно могло происходить и заимствование. Наука пока не в состоянии определить подобные древнейшие заимствования, хотя кое-что, вероятно, будет раскрыто при дальнейшей совместной работе археологов и языковедов.

Самым надёжным критерием при определении заимствования слова является его фонетический состав. Противоречие звуков слова известным фонетическим законам, характерным для данного языка, свидетельствует обыкновенно о чуждом происхождении слова. Так, например, русское слово «брада», употреблявшееся раньше в высокой речи, рядом с основным словом «борода», заимствовано из старославянского (через церковно-славянский язык), потому что ра (вместо ожидаемого оро, имеющегося в природном русском слове борода) противоречит звуковому закону так называемого полногласия (то же самое с град — город, страж — сторож и т. д.).

Прочие критерии — семасиологический (разница в значении), морфологический (разница в формальном отношении) — менее надёжны и могут применяться только при невозможности узнать происхождение слова по его фонетическому составу. Так, вторичные необиходные значения слов муж «мужчина» и жена «женщина», возможно, заимствованы из латинского homo и mulier при посредстве церковнославянского.

Обыкновенно различают слова «усвоенные» (нем. Lehnwörter) и «иностранные» (нем. Fremdwörter). К первым принято относить слова, в основном усвоенные очень давно и не производящие впечатления чего-то чуждого, то есть ставшие «родными» в данном языке, например, князь, витязь, известь, комната, корабль, лошадь, таможня, хлеб, царь, церковь и т. д. Ко вторым относятся слова, усвоенные в основном недавно и сохраняющие ещё свой иноземный облик: аберрация, офицер, дифференциация, параллакс, адъютант и т. д. Это деление, однако, не может быть названо строго научным; оно основано на субъективном впечатлении, весьма изменчивом, и служит только основанием хотя какой-нибудь классификации. Критику его можно найти в работе С. Булича «Церковно-славянские элементы в современном литературном и народном русском языке» (ч. I, СПб., 1893. Введение); там же указана важнейшая литература вопроса и охарактеризован самый процесс его. См. его же «Заимствованные слова и их значение для развития языка» («Русск. филолог. вестник», Варшава, 1886, № 2).

Заимствования по языкам-источникам

См. также

Напишите отзыв о статье "Заимствование"

Примечания

  1. Томахин Г. Д. Реалии-американизмы. Пособие по страноведению: Учеб. пособие для ин-тов и фак. иностр. яз. — М.: Высш. шк., 1988.-239 с.
  2. Влахов С., Флорин С. Непереводимое в переводе. М.: Высшая школа, 1986 г.
  3. Рум А. Р. У. Великобритания: Лингвострановедческий словарь. — 2-е изд., стереотип. — М.: Рус. яз., 2000. — 560 с.
  4. Подробное исследование относящихся сюда вопросов можно найти у В. Гена, «Kulturpflanzen und Haustiere in ihrem Uebergang von Asien nach … Europa» (5-е изд. Б., 1887), и О. Шрадера, «Sprachvergleichung und Urgeschichte» (2-е изд., 1890). Обе книги имеются и в русском переводе.
  5. 1 2 [dic.academic.ru/contents.nsf/efremova/ Современный толковый словарь русского языка Ефремовой]
  6. «Объяснение 25000 иностранных слов, вошедших в употребление в русский язык, с означением их корней». Михельсон А. Д., 1865. [dic.academic.ru/dic.nsf/dic_fwords/17628/%D0%98%D0%A1%D0%9F%D0%90%D0%9D%D0%98%D0%97%D0%9C Испанизм]

Литература

  • При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907).
  • Блумфилд Л., Язык, пер. с англ., М., 1968 гл. 25-27
  • Евреинова И. А., Заимствования в русском языке, «Slavia», 1965, № 3
  • Deroy L., L’emprunt linguistique, P., 1956 Haugen E., The analysis of linguistic borrowing, «Language»,1950, v. 26, № 2
  • Kuryłowicz I., Le mécanisme différenciateur de la langue, «Cahiers Ferdinand de Saussure», 1963, № 20.

Ссылки

  • [gab-garevoi.narod.ru/inoslova_v_russkom.html Русский язык, 21 век: новые заимствованные слова]
  • [wold.livingsources.org База данных по заимствованиям в языках мира — World Loanword Database (WOLD)]

Отрывок, характеризующий Заимствование

– А ты удивляешься, Семен, как она ездит… а? – сказал граф, хоть бы мужчине в пору!
– Как не дивиться? Смело, ловко.
– А Николаша где? Над Лядовским верхом что ль? – всё шопотом спрашивал граф.
– Так точно с. Уж они знают, где стать. Так тонко езду знают, что мы с Данилой другой раз диву даемся, – говорил Семен, зная, чем угодить барину.
– Хорошо ездит, а? А на коне то каков, а?
– Картину писать! Как намеднись из Заварзинских бурьянов помкнули лису. Они перескакивать стали, от уймища, страсть – лошадь тысяча рублей, а седоку цены нет. Да уж такого молодца поискать!
– Поискать… – повторил граф, видимо сожалея, что кончилась так скоро речь Семена. – Поискать? – сказал он, отворачивая полы шубки и доставая табакерку.
– Намедни как от обедни во всей регалии вышли, так Михаил то Сидорыч… – Семен не договорил, услыхав ясно раздававшийся в тихом воздухе гон с подвыванием не более двух или трех гончих. Он, наклонив голову, прислушался и молча погрозился барину. – На выводок натекли… – прошептал он, прямо на Лядовской повели.
Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел перед собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал в руке табакерку. Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы; стая присоединилась к первым трем собакам и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое служило признаком гона по волку. Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали, и из за всех голосов выступал голос Данилы, то басистый, то пронзительно тонкий. Голос Данилы, казалось, наполнял весь лес, выходил из за леса и звучал далеко в поле.
Прислушавшись несколько секунд молча, граф и его стремянной убедились, что гончие разбились на две стаи: одна большая, ревевшая особенно горячо, стала удаляться, другая часть стаи понеслась вдоль по лесу мимо графа, и при этой стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти гона сливались, переливались, но оба удалялись. Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить сворку, в которой запутался молодой кобель; граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть. «Назад!» крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья Ивановна слез и стал поднимать ее.
Граф и Семен смотрели на него. Вдруг, как это часто бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот, вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы.
Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону.
– Береги! – закричал он таким голосом, что видно было, что это слово давно уже мучительно просилось у него наружу. И поскакал, выпустив собак, по направлению к графу.
Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который, мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.
Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими расступились кусты орешника и показалась бурая, почерневшая от поту лошадь Данилы. На длинной спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данила без шапки с седыми, встрепанными волосами над красным, потным лицом.
– Улюлюлю, улюлю!… – кричал он. Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния.
– Ж… – крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа.
– Про…ли волка то!… охотники! – И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всей злобой, приготовленной на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. Граф, как наказанный, стоял оглядываясь и стараясь улыбкой вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было: он, в объезд по кустам, заскакивал волка от засеки. С двух сторон также перескакивали зверя борзятники. Но волк пошел кустами и ни один охотник не перехватил его.


Николай Ростов между тем стоял на своем месте, ожидая зверя. По приближению и отдалению гона, по звукам голосов известных ему собак, по приближению, отдалению и возвышению голосов доезжачих, он чувствовал то, что совершалось в острове. Он знал, что в острове были прибылые (молодые) и матерые (старые) волки; он знал, что гончие разбились на две стаи, что где нибудь травили, и что что нибудь случилось неблагополучное. Он всякую секунду на свою сторону ждал зверя. Он делал тысячи различных предположений о том, как и с какой стороны побежит зверь и как он будет травить его. Надежда сменялась отчаянием. Несколько раз он обращался к Богу с мольбою о том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем страстным и совестливым чувством, с которым молятся люди в минуты сильного волнения, зависящего от ничтожной причины. «Ну, что Тебе стоит, говорил он Богу, – сделать это для меня! Знаю, что Ты велик, и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога сделай, чтобы на меня вылез матерый, и чтобы Карай, на глазах „дядюшки“, который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвой хваткой в горло». Тысячу раз в эти полчаса упорным, напряженным и беспокойным взглядом окидывал Ростов опушку лесов с двумя редкими дубами над осиновым подседом, и овраг с измытым краем, и шапку дядюшки, чуть видневшегося из за куста направо.
«Нет, не будет этого счастья, думал Ростов, а что бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!» думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь налево и опять направо и прислушиваясь к малейшим оттенкам звуков гона. Он взглянул опять направо и увидал, что по пустынному полю навстречу к нему бежало что то. «Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, что было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье – и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал не торопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. Ростов не дыша оглянулся на собак. Они лежали, стояли, не видя волка и ничего не понимая. Старый Карай, завернув голову и оскалив желтые зубы, сердито отыскивая блоху, щелкал ими на задних ляжках.
– Улюлюлю! – шопотом, оттопыривая губы, проговорил Ростов. Собаки, дрогнув железками, вскочили, насторожив уши. Карай почесал свою ляжку и встал, насторожив уши и слегка мотнул хвостом, на котором висели войлоки шерсти.
– Пускать – не пускать? – говорил сам себе Николай в то время как волк подвигался к нему, отделяясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще вероятно никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и слегка поворотив к охотнику голову, остановился – назад или вперед? Э! всё равно, вперед!… видно, – как будто сказал он сам себе, и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком.
– Улюлю!… – не своим голосом закричал Николай, и сама собою стремглав понеслась его добрая лошадь под гору, перескакивая через водомоины в поперечь волку; и еще быстрее, обогнав ее, понеслись собаки. Николай не слыхал своего крика, не чувствовал того, что он скачет, не видал ни собак, ни места, по которому он скачет; он видел только волка, который, усилив свой бег, скакал, не переменяя направления, по лощине. Первая показалась вблизи зверя чернопегая, широкозадая Милка и стала приближаться к зверю. Ближе, ближе… вот она приспела к нему. Но волк чуть покосился на нее, и вместо того, чтобы наддать, как она это всегда делала, Милка вдруг, подняв хвост, стала упираться на передние ноги.
– Улюлюлюлю! – кричал Николай.
Красный Любим выскочил из за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту ж секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему.
– Уйдет! Нет, это невозможно! – думал Николай, продолжая кричать охрипнувшим голосом.
– Карай! Улюлю!… – кричал он, отыскивая глазами старого кобеля, единственную свою надежду. Карай из всех своих старых сил, вытянувшись сколько мог, глядя на волка, тяжело скакал в сторону от зверя, наперерез ему. Но по быстроте скока волка и медленности скока собаки было видно, что расчет Карая был ошибочен. Николай уже не далеко впереди себя видел тот лес, до которого добежав, волк уйдет наверное. Впереди показались собаки и охотник, скакавший почти на встречу. Еще была надежда. Незнакомый Николаю, муругий молодой, длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами – и окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю.
– Караюшка! Отец!.. – плакал Николай…
Старый кобель, с своими мотавшимися на ляжках клоками, благодаря происшедшей остановке, перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах от него. Как будто почувствовав опасность, волк покосился на Карая, еще дальше спрятав полено (хвост) между ног и наддал скоку. Но тут – Николай видел только, что что то сделалось с Караем – он мгновенно очутился на волке и с ним вместе повалился кубарем в водомоину, которая была перед ними.
Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога, и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляскнул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившейся шерстью, вероятно ушибленный или раненый, с трудом вылезал из водомоины.
– Боже мой! За что?… – с отчаянием закричал Николай.
Охотник дядюшки с другой стороны скакал на перерез волку, и собаки его опять остановили зверя. Опять его окружили.
Николай, его стремянной, дядюшка и его охотник вертелись над зверем, улюлюкая, крича, всякую минуту собираясь слезть, когда волк садился на зад и всякий раз пускаясь вперед, когда волк встряхивался и подвигался к засеке, которая должна была спасти его. Еще в начале этой травли, Данила, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек. Данила выпустил своего бурого не к волку, а прямой линией к засеке так же, как Карай, – на перерез зверю. Благодаря этому направлению, он подскакивал к волку в то время, как во второй раз его остановили дядюшкины собаки.
Данила скакал молча, держа вынутый кинжал в левой руке и как цепом молоча своим арапником по подтянутым бокам бурого.
Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел тяжело дыша бурый, и он услыхал звук паденья тела и увидал, что Данила уже лежит в середине собак на заду волка, стараясь поймать его за уши. Очевидно было и для собак, и для охотников, и для волка, что теперь всё кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данила, привстав, сделал падающий шаг и всей тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данила прошептал: «Не надо, соструним», – и переменив положение, наступил ногою на шею волку. В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его сворой, связали ноги, и Данила раза два с одного бока на другой перевалил волка.
С счастливыми, измученными лицами, живого, матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться. Молодых двух взяли гончие и трех борзые. Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матёрого волка, который свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими, стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех. Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка.
– О, материщий какой, – сказал он. – Матёрый, а? – спросил он у Данилы, стоявшего подле него.
– Матёрый, ваше сиятельство, – отвечал Данила, поспешно снимая шапку.
Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой.
– Однако, брат, ты сердит, – сказал граф. – Данила ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски кроткой и приятной улыбкой.


Старый граф поехал домой; Наташа с Петей обещались сейчас же приехать. Охота пошла дальше, так как было еще рано. В середине дня гончих пустили в поросший молодым частым лесом овраг. Николай, стоя на жнивье, видел всех своих охотников.
Насупротив от Николая были зеленя и там стоял его охотник, один в яме за выдавшимся кустом орешника. Только что завели гончих, Николай услыхал редкий гон известной ему собаки – Волторна; другие собаки присоединились к нему, то замолкая, то опять принимаясь гнать. Через минуту подали из острова голос по лисе, и вся стая, свалившись, погнала по отвершку, по направлению к зеленям, прочь от Николая.
Он видел скачущих выжлятников в красных шапках по краям поросшего оврага, видел даже собак, и всякую секунду ждал того, что на той стороне, на зеленях, покажется лисица.
Охотник, стоявший в яме, тронулся и выпустил собак, и Николай увидал красную, низкую, странную лисицу, которая, распушив трубу, торопливо неслась по зеленям. Собаки стали спеть к ней. Вот приблизились, вот кругами стала вилять лисица между ними, всё чаще и чаще делая эти круги и обводя вокруг себя пушистой трубой (хвостом); и вот налетела чья то белая собака, и вслед за ней черная, и всё смешалось, и звездой, врозь расставив зады, чуть колеблясь, стали собаки. К собакам подскакали два охотника: один в красной шапке, другой, чужой, в зеленом кафтане.
«Что это такое? подумал Николай. Откуда взялся этот охотник? Это не дядюшкин».
Охотники отбили лисицу и долго, не тороча, стояли пешие. Около них на чумбурах стояли лошади с своими выступами седел и лежали собаки. Охотники махали руками и что то делали с лисицей. Оттуда же раздался звук рога – условленный сигнал драки.
– Это Илагинский охотник что то с нашим Иваном бунтует, – сказал стремянный Николая.