Земля Грейама

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

</tt>

Земля ГрейамаЗемля Грейама

</tt>

</tt> </tt>

</tt> </tt>

Земля Грейама
66°00′ ю. ш. 63°30′ з. д. / 66.000° ю. ш. 63.500° з. д. / -66.000; -63.500 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=-66.000&mlon=-63.500&zoom=9 (O)] (Я)Координаты: 66°00′ ю. ш. 63°30′ з. д. / 66.000° ю. ш. 63.500° з. д. / -66.000; -63.500 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=-66.000&mlon=-63.500&zoom=9 (O)] (Я)
ВключаетБерег Боумена (англ.),
Берег Данко (англ.),
Берег Дэвиса (англ.),
Берег Фальера (англ.),
Берег Фойна (англ.),
Берег Грейама (англ.),
Берег Лубе (англ.),
Берег Норденшёльда (англ.),
Берег Оскара II (англ.)
ГеообъектыШельфовый ледник Ларсена
АкваторияТихий океан, Атлантика
Освоение территории
Названаэкспедицией Джона Биско (1832)
В честьДжеймса Грейама, первого лорда Адмиралтейства Британской империи
Претензии Британская антарктическая территория,
Чилийская Антарктика,
Аргентинская Антарктида
Полярные станции О'Хиггинс (англ.),
Марамбио,
Эсперанса,
Палмер,
Академик Вернадский,
Ротера (англ.),
Сан-Мартин (англ.)

Земля Гре́йама[1] (англ. Graham Land), также Земля Грагама, Граама, Грема, Грэма, Грэхэма, Грэхема, Грехэма, Грэема, Греэма, Грэйема — часть Антарктического полуострова к северу от линии, соединяющей мыс Джереми (англ.) и мыс Эгэссиз (англ.). Его протяжённость к северу от основной массы Антарктиды — 1200 км, а ширина с запада на восток — в среднем 200 км[2]. Северная часть полуострова (от 68 до 63-й параллели) называется Землёй Грейама, южная (от 74 до 68-й параллели) — Землёй Палмера.

Северная часть земли Грейама протяжённостью около 130 км носит название полуостров Тринити[en]. Самая северная точка Земли Грейама — мыс Прайм-Хед (англ.) (63°13′ ю. ш. 57°18′ з. д. / 63.217° ю. ш. 57.300° з. д. / -63.217; -57.300 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=-63.217&mlon=-57.300&zoom=14 (O)] (Я)) — является самой северной точкой материка и наиболее близкой его частью к Южной Америке. На западе Земля Грейама омывается водами моря Беллинсгаузена, на севере — моря Скоша, на востоке — моря Уэдделла. На юг от этой Земли располагается Земля Палмера.



История

Названа в 1832 году руководителем британской антарктической экспедиции (1830—1833) Джоном Биско[3] в честь Джеймса Грейама, в то время первого лорда Адмиралтейства Британской империи. В 19341937 годах одноимённая британская экспедиция (англ.) с помощью аэрофотосъёмки доказала, что Земля Грейама является не отдельным от Антарктиды архипелагом, а её полуостровом[4]. До 1961 года на советских, немецких и британских географических картах Землёй Грейама назывался весь нынешний Антарктический полуостров, на американских он же фигурировал как Земля Палмера, на чилийских — Земля О’Хиггинса, на аргентинских — Земля Сан-Мартина[2]. На 10-м Тихоокеанском научном конгрессе (1961) было рекомендовано оставить название Земля Грейама лишь за северной частью полуострова, а Земля Палмера — за южной.

В 1964 году это решение поддержали профильные ведомства Великобритании и США, чем завершили свой давний спор. Однако в Чили полуостров и после этого нередко упоминается как «Земля О’Хиггинса», а в Аргентине как «Тьерра-де-Сан-Мартин»[3].

Статус

В политическом отношении Земля Грейама является спорной территорией: на неё одновременно претендуют Великобритания (с 1908 года), Чили (c 1940 года) и Аргентина (с 1943 года). Они относят её, соответственно, к Британской антарктической территории, чилийской области Магальянес-и-ла-Антарктика-Чилена и аргентинской провинции Огненная Земля, Антарктида и острова Южной Атлантики. Впрочем, согласно ратифицированному в 1961 году этими и многими другими странами мира Договору об Антарктике, любые территориально-политические притязания южнее 60° ю. ш. заморожены[5].

Полярные станции

На Земле Грейама и прилегающих островах находится множество заброшенных и действующих полярных станций разных стран мира. Среди последних: Хенераль-Бернардо-О’Хиггинс (Чили), Беллинсгаузен (Россия), Команданте Феррас (Бразилия), Ротера (Великобритания), Сан-Мартин (Аргентина), Марамбио (Аргентина), Эсперанса (Аргентина), Капитан-Артуро-Прат (Чили), Арцтовский (Польша), Палмер (США), Чанчэн (КНР), Академик Вернадский (Украина).

На аргентинской станции «Эсперанса» в 1978 году впервые в истории Антарктиды родился человек, Эмилио Палма[6].

Напишите отзыв о статье "Земля Грейама"

Примечания

  1. Кириллическая передача имени Graham приведена [slovari.yandex.ru/Земля%20Грейама/БСЭ/Грейама%20земля/ согласно](недоступная ссылка с 14-06-2016 (1217 дней)) Большой Советской энциклопедии и правилам англо-русской транскрипции.
  2. 1 2 Антарктический полуостров // Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. — 3-е изд. — М. : Советская энциклопедия, 1969—1978.</span>
  3. 1 2 Scott Keith. The Australian Geographic book of Antarctica. — Terrey Hills, New South Wales: Australian Geographic, 1993. — P. 114—118. — ISBN 1-86276-010-1.
  4. McGonigal David. Antarctica: Secrets of the Southern Continent. — London: Frances Lincoln Ltd, 2009. — ISBN 0-7112-2980-5.
  5. [info.raexp.ru/history/ Антарктида]. — официальный сайт Российской антарктической экспедиции.
  6. [webecoist.momtastic.com/2011/02/15/born-freezing-meet-antarcticas-first-citizen/ Born Freezing: Meet Antarctica’s First Citizen]. WebEcoist. [www.webcitation.org/68gcUTGB3 Архивировано из первоисточника 14 октября 2012].
  7. </ol>

Отрывок, характеризующий Земля Грейама

В России, по их описанию, в этот период времени тоже происходила реакция, и главным виновником этой реакции был Александр I – тот самый Александр I, который, по их же описаниям, был главным виновником либеральных начинаний своего царствования и спасения России.
В настоящей русской литературе, от гимназиста до ученого историка, нет человека, который не бросил бы своего камушка в Александра I за неправильные поступки его в этот период царствования.
«Он должен был поступить так то и так то. В таком случае он поступил хорошо, в таком дурно. Он прекрасно вел себя в начале царствования и во время 12 го года; но он поступил дурно, дав конституцию Польше, сделав Священный Союз, дав власть Аракчееву, поощряя Голицына и мистицизм, потом поощряя Шишкова и Фотия. Он сделал дурно, занимаясь фронтовой частью армии; он поступил дурно, раскассировав Семеновский полк, и т. д.».
Надо бы исписать десять листов для того, чтобы перечислить все те упреки, которые делают ему историки на основании того знания блага человечества, которым они обладают.
Что значат эти упреки?
Те самые поступки, за которые историки одобряют Александра I, – как то: либеральные начинания царствования, борьба с Наполеоном, твердость, выказанная им в 12 м году, и поход 13 го года, не вытекают ли из одних и тех же источников – условий крови, воспитания, жизни, сделавших личность Александра тем, чем она была, – из которых вытекают и те поступки, за которые историки порицают его, как то: Священный Союз, восстановление Польши, реакция 20 х годов?
В чем же состоит сущность этих упреков?
В том, что такое историческое лицо, как Александр I, лицо, стоявшее на высшей возможной ступени человеческой власти, как бы в фокусе ослепляющего света всех сосредоточивающихся на нем исторических лучей; лицо, подлежавшее тем сильнейшим в мире влияниям интриг, обманов, лести, самообольщения, которые неразлучны с властью; лицо, чувствовавшее на себе, всякую минуту своей жизни, ответственность за все совершавшееся в Европе, и лицо не выдуманное, а живое, как и каждый человек, с своими личными привычками, страстями, стремлениями к добру, красоте, истине, – что это лицо, пятьдесят лет тому назад, не то что не было добродетельно (за это историки не упрекают), а не имело тех воззрений на благо человечества, которые имеет теперь профессор, смолоду занимающийся наукой, то есть читанном книжек, лекций и списыванием этих книжек и лекций в одну тетрадку.
Но если даже предположить, что Александр I пятьдесят лет тому назад ошибался в своем воззрении на то, что есть благо народов, невольно должно предположить, что и историк, судящий Александра, точно так же по прошествии некоторого времени окажется несправедливым, в своем воззрении на то, что есть благо человечества. Предположение это тем более естественно и необходимо, что, следя за развитием истории, мы видим, что с каждым годом, с каждым новым писателем изменяется воззрение на то, что есть благо человечества; так что то, что казалось благом, через десять лет представляется злом; и наоборот. Мало того, одновременно мы находим в истории совершенно противоположные взгляды на то, что было зло и что было благо: одни данную Польше конституцию и Священный Союз ставят в заслугу, другие в укор Александру.
Про деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, чтобы она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она полезна и для чего вредна. Если деятельность эта кому нибудь не нравится, то она не нравится ему только вследствие несовпадения ее с ограниченным пониманием его о том, что есть благо. Представляется ли мне благом сохранение в 12 м году дома моего отца в Москве, или слава русских войск, или процветание Петербургского и других университетов, или свобода Польши, или могущество России, или равновесие Европы, или известного рода европейское просвещение – прогресс, я должен признать, что деятельность всякого исторического лица имела, кроме этих целей, ещь другие, более общие и недоступные мне цели.
Но положим, что так называемая наука имеет возможность примирить все противоречия и имеет для исторических лиц и событий неизменное мерило хорошего и дурного.
Положим, что Александр мог сделать все иначе. Положим, что он мог, по предписанию тех, которые обвиняют его, тех, которые профессируют знание конечной цели движения человечества, распорядиться по той программе народности, свободы, равенства и прогресса (другой, кажется, нет), которую бы ему дали теперешние обвинители. Положим, что эта программа была бы возможна и составлена и что Александр действовал бы по ней. Что же сталось бы тогда с деятельностью всех тех людей, которые противодействовали тогдашнему направлению правительства, – с деятельностью, которая, по мнению историков, хороша и полезна? Деятельности бы этой не было; жизни бы не было; ничего бы не было.
Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, – то уничтожится возможность жизни.


Если допустить, как то делают историки, что великие люди ведут человечество к достижению известных целей, состоящих или в величии России или Франции, или в равновесии Европы, или в разнесении идей революции, или в общем прогрессе, или в чем бы то ни было, то невозможно объяснить явлений истории без понятий о случае и о гении.
Если цель европейских войн начала нынешнего столетия состояла в величии России, то эта цель могла быть достигнута без всех предшествовавших войн и без нашествия. Если цель – величие Франции, то эта цель могла быть достигнута и без революции, и без империи. Если цель – распространение идей, то книгопечатание исполнило бы это гораздо лучше, чем солдаты. Если цель – прогресс цивилизации, то весьма легко предположить, что, кроме истребления людей и их богатств, есть другие более целесообразные пути для распространения цивилизации.
Почему же это случилось так, а не иначе?
Потому что это так случилось. «Случай сделал положение; гений воспользовался им», – говорит история.
Но что такое случай? Что такое гений?
Слова случай и гений не обозначают ничего действительно существующего и потому не могут быть определены. Слова эти только обозначают известную степень понимания явлений. Я не знаю, почему происходит такое то явление; думаю, что не могу знать; потому не хочу знать и говорю: случай. Я вижу силу, производящую несоразмерное с общечеловеческими свойствами действие; не понимаю, почему это происходит, и говорю: гений.
Для стада баранов тот баран, который каждый вечер отгоняется овчаром в особый денник к корму и становится вдвое толще других, должен казаться гением. И то обстоятельство, что каждый вечер именно этот самый баран попадает не в общую овчарню, а в особый денник к овсу, и что этот, именно этот самый баран, облитый жиром, убивается на мясо, должно представляться поразительным соединением гениальности с целым рядом необычайных случайностей.
Но баранам стоит только перестать думать, что все, что делается с ними, происходит только для достижения их бараньих целей; стоит допустить, что происходящие с ними события могут иметь и непонятные для них цели, – и они тотчас же увидят единство, последовательность в том, что происходит с откармливаемым бараном. Ежели они и не будут знать, для какой цели он откармливался, то, по крайней мере, они будут знать, что все случившееся с бараном случилось не нечаянно, и им уже не будет нужды в понятии ни о случае, ни о гении.