Зиткала-Ша

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Гертруда Симмонс Боннин
Gertrude Simmons Bonnin

Фото 1898 года
Псевдонимы:

Зиткала-Ша

Дата рождения:

22 февраля 1876(1876-02-22)

Место рождения:

Резервация Янктон, Южная Дакота, США

Дата смерти:

26 января 1938(1938-01-26) (61 год)

Место смерти:

Вашингтон (округ Колумбия), США

Род деятельности:

Прозаик, поэтесса, гражданская активистка

Годы творчества:

19001921

Направление:

реализм, фольклор

Зиткала-Ша (лакота: Красная Птица, настоящее имя Гертруда Симмонс Боннин, 22 февраля 1876 — 26 января 1938) — американская индейская писательница из племени янктон-сиу. Одна из первых собирателей североамериканского индейского фольклора[1], главные произведения: «Сказания американских индейцев» и «Старые индейские легенды». В период христианизации индейцев опубликовала эссе «Почему я язычница» (Why I Am a Pagan). Совместно с композитором У. Хансоном создала оперу «Пляска Солнца» по мотивам одноимённого обряда.

Зиткала-Ша получила известность как защитница мультикультурализма и гражданских свобод на фоне некогда господствовавшей политики культурной ассимиляции американских индейцев. Автобиография Зиткала-Ша является одной из первых автобиографий американских индейцев, не затронутых переводчиком или редактором[2]. Родным языком Зиткала-Ша был один из диалектов языка сиу — дакота[2], но ещё один из современников отметил её «редкостное владение английским»[3].





Ранние годы

Зиткала-Ша родилась в резервации Янктон в Южной Дакоте в год битвы при Литтл-Бигхорн, когда ряд объединившихся индейских племён одержал победу над американскими войсками. Зиткала-Ша была третьим ребенком Эллен Симмонс из племени янктон-сиу, чьё индейское имя Tate Iyohiwin переводилось как «Достигающая ветра», и белого мужчины Фелкера. Он покинул резервацию ещё до рождения Гертруды. и она получила фамилию отчима, Джона Хэйстинга Симмонса. Несмотря на то что Эллен назвала дочь Гертрудой (Герти), девочка воспитывалась в традициях сиу, в типи у реки Миссури. Впоследствии Гертруда символически говорила о себе как о правнучке Сидящего Быка, подчёркивая свои культурно-этнические корни, а не генеалогическое происхождение, как свидетельствовала пресса[4].

С восьми лет, несмотря на несогласие матери, Гертруда стала обучаться в квакерском Институте ручного труда штата Индиана в Уобаше, где учился её старший брат Доуи[5]. Там она отказалась обрезать свои длинные волосы, «потому что у наших людей короткие волосы носили соблюдающие траур, а подстриженные — тру́сы»[6]. Во время дальнейшей учёбы в колледже Эрлхэм в Ричмонде, Индиана (1895—1897 годы), а затем в Бостонской консерватории у Гертруды проявился талант скрипачки[5]. В 1896 году на ораторском конкурсе в Индиане Гертруда заняла второе место, и её речи были напечатаны в двух школьных изданиях[2]. С середины 1897 и до конца следующего года Гертруда преподавала музыку в Карлайлской индейской школе в Пенсильвании. В 1900 году директор этой школы Ричард Генри Пратт пригласил Гертруду в качестве скрипачки на гастроли группы «Carlisle Indian Band». Вскоре, однако, в ответ на критику Гертруды ассимиляционных тенденций в школе, Пратт опубликовал анонимную рецензию в карлайлской газете The Red Man, обвинив Гертруду в «искажённом» описании индейских школ[7].

Творчество

Литературный псевдоним «Зиткала-Ша» Гертруда выбрала себе в «Записках» (англ. Sketches), опубликованных в The Atlantic Monthly в 1900 году, однако на протяжении жизни использовала оба имени. В The Atlantic Monthly вышло три автобиографических зарисовки Зиткалы-Ша: «Воспоминания об индейском детстве», «Школьные годы индейской девочки» и «Индейская учительница среди индейцев». В «Воспоминаниях об индейском детстве» прослеживается горькая аналогия с Эдемом («страна красных яблок»), где Богом является её мать, Адамом — брат, она сама — Евой, а миссионеры — Змеем (этот мотив был позже использован в эссе «Почему я язычница»). В отличие от традиционных женских автобиографий, повествование Зиткалы-Ша не содержит рассказов о любовных победах и домашних делах. Её биографический талант был отмечен ещё при жизни, в частности, в работе «Современные индейцы» Мэрион Гридли (англ. Indians of Today, 1936 год).

В 1901 году издание The Word Carrier, опубликовавшее в марте 1896 года речь Зиткалы-Ша «Бок о бок» (англ. Side by Side), охарактеризовало её статью «Добродушный сиу» (англ. The Soft-Hearted Sioux) как морально плохую[8]. Но несмотря на критику, пресса оценила «злободневный и весьма отчаянный тон протеста» Зиткалы-Ша.

«Старые индейские легенды» (англ. Old Indian Legends, 1901 год; позднейшее название — «Иктоми, утки и другие истории сиу») отражают устное народное творчество сиу в форме четырнадцати индейских вечерних рассказов, называвшихся «огунка» (буквально «вымышленное» на языке лакота)[9]. В предисловии Зиткала-Ша пишет, что легенды были рассказаны ей под открытым небом старыми сказителями-дакота и она постаралась передать на английском языке дух этих легенд. Центральным персонажем шести легенд является Иктоми, паук-трикстер и одновременно культурный герой в мифологии сиу-дакота. Неоднократно фигурирует также Ийа, злой дух в представлениях индейцев-лакота. Связь с современностью прослеживается в легендах «Барсук и медведь», «Древесный рубеж» и «Стреляя в красного орла». Иллюстрации к изданию 1901 года выполнила Энджел Де Кора, художница и гражданская активистка из племени виннебаго.

В 1916 году в журнале American Indian Magazine было опубликовано стихотворение Зиткалы-Ша «Пробуждение индейца» (англ. The Indian’s Awakening), где в одной из строф проскальзывает идея романтического паниндианизма.

В «Сказаниях американских индейцев» (англ. American Indian Stories, 1921 год), созданных на основе автобиографических зарисовок 1900 года и также написанных на английском, прослеживается собственное детство Зиткалы-Ша и деструктивное влияние европейцев. Ряд сказаний были поведаны Зиткале-Ша самими участниками описываемых событий. Последняя глава «Сказаний…» опирается на выступление Зиткалы-Ша перед американскими женщинами в июне 1921 года. В том же году вышел памфлет «Американизировать первого американца» (англ. Americanize the First American).

В декабре 1902 года в The Atlantic вышло эссе Зиткалы-Ша «Почему я язычница» (англ. Why I Am a Pagan). После публикации «Сказаний американских индейцев» Зиткала-Ша переименовала это эссе в «Великий Дух» (англ. The Great Spirit, высшее существо в мифологии ряда североамериканских индейцев) и в соответствующей форме изменила окончание эссе. В то же время Зиткала-Ша не смягчила свою критику христианства, называя его «фанатичной верой» и «новым суеверием»[10]. Сатану Зиткала-Ша рассматривает как врага Великого Духа и ставит под сомнение абсолютную истинность христианской традиции, называя её «легендой белого человека». «Среди древних легенд, которые поведали мне старые воины, было много историй о злых духах», — писала Зиткала-Ша. — «Но я была научена не бояться их так же, как и тех, кто разгуливал в материальном обличье»[11]. Одна из критиков, Элис Пойндекстер Фишер (Декстер Фишер), охарактеризовала Зиткалу-Ша в этом смысле как постоянно находящуюся на пороге двух миров, но никогда полностью его не пересекающую[12].

В рассказе «Дочь воина» (англ. A Warrior’s Daughter), опубликованном в 1902 году в Everybody’s Magazine и включённом в ряд антологий, воспеваются женщины дакота и, в частности, одна индианка, решившая спасти своего возлюбленного от врагов. Наряду с другим рассказом, «Тропа испытаний» (англ. The Trial Path), сюжет «Дочери воина» разворачивается до появления европейцев, когда женщины дакота участвовали в военных действиях наравне с мужчинами. В «Тропе испытаний» исходное место действия — вигвам, как и во всех повествования Зиткалы-Ша о родной среде. Конец рассказа коротко затрагивает проблему утраты индейской самобытности.

В ряде произведений Зиткалы-Ша фигурирует обычно престарелая индианка, сталкивающаяся с проблемами окружающего мира («Широко распространённая загадка синезвёздной женщины», «Любовь женщины сиу к её потомку», «Тропа испытаний»). Находясь в Калифорнии, Зиткала-Ша написала ряд статей о местных индейцах, опубликованных в San Francisco Bulletin и California Indian Herald.

Совместно с Уильямом Хансоном, на основе творчества племён сиу и юта Зиткала-Ша создала также первую индейскую оперу «Пляска солнца» (англ. The Sun Dance), премьера которой состоялась в 1913 году в Юте. Она написала для неё либретто и песни, а также сыграла на скрипке музыку для Хансона. Традиционная пляска солнца, устанавливавшая символическую связь между солнцем, бизоном и человеком, была в то время запрещена американским правительством. Зиткала-Ша подробно объяснила Хансону детали пляски и другие факты, вплетённые в сюжет оперы.

Исследовательница Рут Хефлин отмечает, что из четырёх рассмотренных ею писателей сиу, писавших без посторонней помощи, Зиткалу-Ша отличает «вероятно, самый креативный и незамысловатый литературный талант, представляющий в своей лучшей форме интегрированность как литературных, так и культурных элементов, которые многие считают диаметрально противоположными»[13].

Общественная деятельность

В 1900 году Зиткала-Ша была включена в список «Люди, которые нас заинтересовали» журнала Harper's Bazaar. Годом позже она вступила в переписку с Карлосом Монтесумой из племени явапаи, одним из будущих основателей Общества американских индейцев. 10 мая 1902 года Зиткала-Ша вышла замуж за сотрудника по работе в Бюро по делам индейцев, своего соплеменника Рэймонда Тэйлсфэйса Боннина. В июне она уведомила об этом событии Монтесуму, расторгнув их помолвку, хотя не последнюю роль в этом сыграли идейные разногласия. Год спустя у Гертруды и Рэймонда родился сын Рэймонд Огайя, и до начала Первой мировой войны Зиткала-Ша вместе с семьёй жила в резервациях Уинта и Оурэй в Юте[5]. В 1914 году Зиткала-Ша стала активисткой за права индейцев. В 1916 году она была избрана секретарём-казначеем Общества американских индейцев и тогда же перебралась в Вашингтон. После того как Общество было распущено в 1920 году, Зиткала-Ша стала сотрудничать с Международной федерацией женских клубов, инициировав создание Комитета по благосостоянию индейцев.

Осенью 1918 года Зиткала-Ша стала главным редактором журнала American Indian Magazine. В том же году этнолог Джеймс Муни, выступая с критикой в адрес Зиткалы-Ша, заявил, в частности, что её платье, якобы, «судя по длинной бахроме, относится к какому-то южному племени», а пояс принадлежит мужчине из племени навахо[14]. Сам Муни заявлял, что знает индейцев лучше их самих и пропагандировал среди них использование пейотля[15], который в 1917 году был запрещён в Колорадо, Неваде и Юте. В ответ Зиткала-Ша сказала, что этнологи знают лишь то, чего от них хотят пейотисты[15].

2 июня 1924 года президент США Джон Кулидж подписал Закон о гражданстве индейцев. За это выступали члены Общества американских индейцев, однако, ряд племён, например, ирокезы, не разделяли их взглядов по этому вопросу. Два года спустя Зиткала-Ша вместе с мужем основала Национальный Совет американских индейцев и осталась его председательницей до самой смерти. Развивая идеи паниндианизма, Зиткала-Ша придерживалась точки зрения, согласно которой индейцы должны не только влиять на решения вопросов национальной политики, но и активно вовлекаться в правительство для защиты своих прав на землю и культурное наследие. После поездки Зиткалы-Ша, представителя Ассоциации по правам индейцев М. Сниффена и адвоката Ч. Фабенса в Оклахому в 1923 году был опубликован отчёт, где Зиткала-Ша писала об индейских детях, которых силой лишили земли и ресурсов. Этот доклад впоследствии способствовал созданию так называемой комиссии Мериама (по имени правительственного сотрудника Льюиса Мериама), исследовавшей положение дел в резервациях. Позднее политическая стратегия Зиткалы-Ша нашла своё отражение у таких индейских писательниц, как Линда Хоган, Пола Ганн Аллен и Лесли Мармон Силко.

В последние годы жизни Зиткала-Ша подписывала свои письма к индейским старейшинам как «Зиткала-Ша Уин». За четыре года до её смерти, в рамках рузвельтовского Нового курса, был принят Закон о реорганизации индейской администрации, который, в частности, создал институт выборного совета племени и отменил запрет на пляску солнца и другие обряды. Зиткала-Ша скончалась от болезни сердца и почек[16] в Вашингтоне. Поскольку её муж во время Первой мировой войны служил в американской армии, она была похоронена на Арлингтонском национальном кладбище, где на её могиле начертано: «Гертруда Симмонс Боннин — Зиткала-Ша из индейцев сиу — 1876—1938»[17].

Напишите отзыв о статье "Зиткала-Ша"

Примечания

  1. Ю. Е. Березкин. [www.ruthenia.ru/folklore/berezkin7.htm Мир черепахи: от детских рассказов до космогоний]. Ruthenia.ru. Проверено 9 января 2010. [www.webcitation.org/60w6K0qHO Архивировано из первоисточника 14 августа 2011].
  2. 1 2 3 Dreams and Thunder: Stories, Poems, and The Sun Dance Opera. — University of Nebraska Press, 2005. — ISBN 0803299192.
  3. Laurie Champion, Emmanuel Sampath Nelson. American women writers, 1900-1945: a bio-bibliographical critical sourcebook. — Greenwood Publishing Group, 2000. — P. 385. — ISBN 0313309434.
  4. Zitkala-Sa, Cathy N. Davidson, Ada Norris. American Indian stories, legends, and other writings. — Penguin Classics, 2003. — ISBN 0142437093.
  5. 1 2 3 Sacvan Bercovitch, Cyrus R. K. Patell. The Cambridge History of American Literature: Prose writing, 1860-1920. — Cambridge University Press, 2005. — ISBN 0521301076.
  6. Jeffrey Ostler. The Plains Sioux and U.S. colonialism from Lewis and Clark to Wounded Knee. — Cambridge University Press, 2004. — P. 152. — ISBN 0521605903.
  7. [muse.jhu.edu/journals/legacy/summary/v025/25.2.spack.html Project MUSE - Legacy - Zitkala-Sa…]. Muse.jhu.edu. Проверено 7 января 2010. [www.webcitation.org/60w6L5jbp Архивировано из первоисточника 14 августа 2011].
  8. Zitkala-Sa. Old Indian legends. — U. of Nebraska Press, 1985. — P. xiii. — ISBN 0803299036.
  9. [www.lakotawritings.com/lakota_words_Index.htm Lakota Words Index]. Lakota Writings. Проверено 9 января 2010. [www.webcitation.org/60w6LnApe Архивировано из первоисточника 14 августа 2011].
  10. Molly Crumpton Winter. American narratives: multiethnic writing in the age of realism. — LSU Press, 2007. — P. 177. — ISBN 080713225X.
  11. Ernest Stromberg. American Indian rhetorics of survivance: word medicine, word magic. — Univ of Pittsburgh Press, 2006. — P. 105. — ISBN 0822959259.
  12. [www.kstrom.net/isk/stories/authors/bonnin.html Native Authors]. Kstrom.net. Проверено 6 января 2010. [www.webcitation.org/60w6MWLPu Архивировано из первоисточника 14 августа 2011].
  13. Ruth J. Heflin. I remain alive: the Sioux literary renaissance. — Syracuse University Press, 2000. — P. 119. — ISBN 0815628056.
  14. Patrice E. M. Hollrah. «The old lady trill, the victory yell»: the power of women in Native American literature. — Routledge, 2004. — ISBN 0415946972.
  15. 1 2 Amelia V. Katanski. Learning to Write «Indian»: The Boarding-School Experience and American Indian Literature. — University of Oklahoma Press, 2007. — ISBN 0806138521.
  16. Philip A. Greasley, Society for the Study of Midwestern Literature. Dictionary of Midwestern Literature: The authors. — Indiana University Press, 2001. — P. 553. — ISBN 0253336090.
  17. Willis Goth Regier. Masterpieces of American Indian literature. — University of Nebraska Press, 2005. — ISBN 0803289979.

Ссылки

  • [2ndsun.ru/translations/trix_iktomi.shtml «Иктоми и койот» («Старые индейские легенды»)]

Отрывок, характеризующий Зиткала-Ша

Пьер с главноуправляющим каждый день занимался . Но он чувствовал, что занятия его ни на шаг не подвигали дела. Он чувствовал, что его занятия происходят независимо от дела, что они не цепляют за дело и не заставляют его двигаться. С одной стороны главноуправляющий выставлял дела в самом дурном свете, показывая Пьеру необходимость уплачивать долги и предпринимать новые работы силами крепостных мужиков, на что Пьер не соглашался; с другой стороны, Пьер требовал приступления к делу освобождения, на что управляющий выставлял необходимость прежде уплатить долг Опекунского совета, и потому невозможность быстрого исполнения.
Управляющий не говорил, что это совершенно невозможно; он предлагал для достижения этой цели продажу лесов Костромской губернии, продажу земель низовых и крымского именья. Но все эти операции в речах управляющего связывались с такою сложностью процессов, снятия запрещений, истребований, разрешений и т. п., что Пьер терялся и только говорил ему:
– Да, да, так и сделайте.
Пьер не имел той практической цепкости, которая бы дала ему возможность непосредственно взяться за дело, и потому он не любил его и только старался притвориться перед управляющим, что он занят делом. Управляющий же старался притвориться перед графом, что он считает эти занятия весьма полезными для хозяина и для себя стеснительными.
В большом городе нашлись знакомые; незнакомые поспешили познакомиться и радушно приветствовали вновь приехавшего богача, самого большого владельца губернии. Искушения по отношению главной слабости Пьера, той, в которой он признался во время приема в ложу, тоже были так сильны, что Пьер не мог воздержаться от них. Опять целые дни, недели, месяцы жизни Пьера проходили так же озабоченно и занято между вечерами, обедами, завтраками, балами, не давая ему времени опомниться, как и в Петербурге. Вместо новой жизни, которую надеялся повести Пьер, он жил всё тою же прежней жизнью, только в другой обстановке.
Из трех назначений масонства Пьер сознавал, что он не исполнял того, которое предписывало каждому масону быть образцом нравственной жизни, и из семи добродетелей совершенно не имел в себе двух: добронравия и любви к смерти. Он утешал себя тем, что за то он исполнял другое назначение, – исправление рода человеческого и имел другие добродетели, любовь к ближнему и в особенности щедрость.
Весной 1807 года Пьер решился ехать назад в Петербург. По дороге назад, он намеревался объехать все свои именья и лично удостовериться в том, что сделано из того, что им предписано и в каком положении находится теперь тот народ, который вверен ему Богом, и который он стремился облагодетельствовать.
Главноуправляющий, считавший все затеи молодого графа почти безумством, невыгодой для себя, для него, для крестьян – сделал уступки. Продолжая дело освобождения представлять невозможным, он распорядился постройкой во всех имениях больших зданий школ, больниц и приютов; для приезда барина везде приготовил встречи, не пышно торжественные, которые, он знал, не понравятся Пьеру, но именно такие религиозно благодарственные, с образами и хлебом солью, именно такие, которые, как он понимал барина, должны были подействовать на графа и обмануть его.
Южная весна, покойное, быстрое путешествие в венской коляске и уединение дороги радостно действовали на Пьера. Именья, в которых он не бывал еще, были – одно живописнее другого; народ везде представлялся благоденствующим и трогательно благодарным за сделанные ему благодеяния. Везде были встречи, которые, хотя и приводили в смущение Пьера, но в глубине души его вызывали радостное чувство. В одном месте мужики подносили ему хлеб соль и образ Петра и Павла, и просили позволения в честь его ангела Петра и Павла, в знак любви и благодарности за сделанные им благодеяния, воздвигнуть на свой счет новый придел в церкви. В другом месте его встретили женщины с грудными детьми, благодаря его за избавление от тяжелых работ. В третьем именьи его встречал священник с крестом, окруженный детьми, которых он по милостям графа обучал грамоте и религии. Во всех имениях Пьер видел своими глазами по одному плану воздвигавшиеся и воздвигнутые уже каменные здания больниц, школ, богаделен, которые должны были быть, в скором времени, открыты. Везде Пьер видел отчеты управляющих о барщинских работах, уменьшенных против прежнего, и слышал за то трогательные благодарения депутаций крестьян в синих кафтанах.
Пьер только не знал того, что там, где ему подносили хлеб соль и строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день, что придел уже строился давно богачами мужиками села, теми, которые явились к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении. Он не знал, что вследствие того, что перестали по его приказу посылать ребятниц женщин с грудными детьми на барщину, эти самые ребятницы тем труднейшую работу несли на своей половине. Он не знал, что священник, встретивший его с крестом, отягощал мужиков своими поборами, и что собранные к нему ученики со слезами были отдаваемы ему, и за большие деньги были откупаемы родителями. Он не знал, что каменные, по плану, здания воздвигались своими рабочими и увеличили барщину крестьян, уменьшенную только на бумаге. Он не знал, что там, где управляющий указывал ему по книге на уменьшение по его воле оброка на одну треть, была наполовину прибавлена барщинная повинность. И потому Пьер был восхищен своим путешествием по именьям, и вполне возвратился к тому филантропическому настроению, в котором он выехал из Петербурга, и писал восторженные письма своему наставнику брату, как он называл великого мастера.
«Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра, думал Пьер, и как мало мы об этом заботимся!»
Он счастлив был выказываемой ему благодарностью, но стыдился, принимая ее. Эта благодарность напоминала ему, на сколько он еще больше бы был в состоянии сделать для этих простых, добрых людей.
Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа, и играя им, как игрушкой, увидав действие, произведенное на Пьера приготовленными приемами, решительнее обратился к нему с доводами о невозможности и, главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы.
Пьер втайне своей души соглашался с управляющим в том, что трудно было представить себе людей, более счастливых, и что Бог знает, что ожидало их на воле; но Пьер, хотя и неохотно, настаивал на том, что он считал справедливым. Управляющий обещал употребить все силы для исполнения воли графа, ясно понимая, что граф никогда не будет в состоянии поверить его не только в том, употреблены ли все меры для продажи лесов и имений, для выкупа из Совета, но и никогда вероятно не спросит и не узнает о том, как построенные здания стоят пустыми и крестьяне продолжают давать работой и деньгами всё то, что они дают у других, т. е. всё, что они могут давать.


В самом счастливом состоянии духа возвращаясь из своего южного путешествия, Пьер исполнил свое давнишнее намерение заехать к своему другу Болконскому, которого он не видал два года.
Богучарово лежало в некрасивой, плоской местности, покрытой полями и срубленными и несрубленными еловыми и березовыми лесами. Барский двор находился на конце прямой, по большой дороге расположенной деревни, за вновь вырытым, полно налитым прудом, с необросшими еще травой берегами, в середине молодого леса, между которым стояло несколько больших сосен.
Барский двор состоял из гумна, надворных построек, конюшень, бани, флигеля и большого каменного дома с полукруглым фронтоном, который еще строился. Вокруг дома был рассажен молодой сад. Ограды и ворота были прочные и новые; под навесом стояли две пожарные трубы и бочка, выкрашенная зеленой краской; дороги были прямые, мосты были крепкие с перилами. На всем лежал отпечаток аккуратности и хозяйственности. Встретившиеся дворовые, на вопрос, где живет князь, указали на небольшой, новый флигелек, стоящий у самого края пруда. Старый дядька князя Андрея, Антон, высадил Пьера из коляски, сказал, что князь дома, и проводил его в чистую, маленькую прихожую.
Пьера поразила скромность маленького, хотя и чистенького домика после тех блестящих условий, в которых последний раз он видел своего друга в Петербурге. Он поспешно вошел в пахнущую еще сосной, не отштукатуренную, маленькую залу и хотел итти дальше, но Антон на цыпочках пробежал вперед и постучался в дверь.
– Ну, что там? – послышался резкий, неприятный голос.
– Гость, – отвечал Антон.
– Проси подождать, – и послышался отодвинутый стул. Пьер быстрыми шагами подошел к двери и столкнулся лицом к лицу с выходившим к нему, нахмуренным и постаревшим, князем Андреем. Пьер обнял его и, подняв очки, целовал его в щеки и близко смотрел на него.
– Вот не ждал, очень рад, – сказал князь Андрей. Пьер ничего не говорил; он удивленно, не спуская глаз, смотрел на своего друга. Его поразила происшедшая перемена в князе Андрее. Слова были ласковы, улыбка была на губах и лице князя Андрея, но взгляд был потухший, мертвый, которому, несмотря на видимое желание, князь Андрей не мог придать радостного и веселого блеска. Не то, что похудел, побледнел, возмужал его друг; но взгляд этот и морщинка на лбу, выражавшие долгое сосредоточение на чем то одном, поражали и отчуждали Пьера, пока он не привык к ним.
При свидании после долгой разлуки, как это всегда бывает, разговор долго не мог остановиться; они спрашивали и отвечали коротко о таких вещах, о которых они сами знали, что надо было говорить долго. Наконец разговор стал понемногу останавливаться на прежде отрывочно сказанном, на вопросах о прошедшей жизни, о планах на будущее, о путешествии Пьера, о его занятиях, о войне и т. д. Та сосредоточенность и убитость, которую заметил Пьер во взгляде князя Андрея, теперь выражалась еще сильнее в улыбке, с которою он слушал Пьера, в особенности тогда, когда Пьер говорил с одушевлением радости о прошедшем или будущем. Как будто князь Андрей и желал бы, но не мог принимать участия в том, что он говорил. Пьер начинал чувствовать, что перед князем Андреем восторженность, мечты, надежды на счастие и на добро не приличны. Ему совестно было высказывать все свои новые, масонские мысли, в особенности подновленные и возбужденные в нем его последним путешествием. Он сдерживал себя, боялся быть наивным; вместе с тем ему неудержимо хотелось поскорей показать своему другу, что он был теперь совсем другой, лучший Пьер, чем тот, который был в Петербурге.
– Я не могу вам сказать, как много я пережил за это время. Я сам бы не узнал себя.
– Да, много, много мы изменились с тех пор, – сказал князь Андрей.
– Ну а вы? – спрашивал Пьер, – какие ваши планы?
– Планы? – иронически повторил князь Андрей. – Мои планы? – повторил он, как бы удивляясь значению такого слова. – Да вот видишь, строюсь, хочу к будущему году переехать совсем…
Пьер молча, пристально вглядывался в состаревшееся лицо (князя) Андрея.
– Нет, я спрашиваю, – сказал Пьер, – но князь Андрей перебил его:
– Да что про меня говорить…. расскажи же, расскажи про свое путешествие, про всё, что ты там наделал в своих именьях?
Пьер стал рассказывать о том, что он сделал в своих имениях, стараясь как можно более скрыть свое участие в улучшениях, сделанных им. Князь Андрей несколько раз подсказывал Пьеру вперед то, что он рассказывал, как будто всё то, что сделал Пьер, была давно известная история, и слушал не только не с интересом, но даже как будто стыдясь за то, что рассказывал Пьер.
Пьеру стало неловко и даже тяжело в обществе своего друга. Он замолчал.
– А вот что, душа моя, – сказал князь Андрей, которому очевидно было тоже тяжело и стеснительно с гостем, – я здесь на биваках, и приехал только посмотреть. Я нынче еду опять к сестре. Я тебя познакомлю с ними. Да ты, кажется, знаком, – сказал он, очевидно занимая гостя, с которым он не чувствовал теперь ничего общего. – Мы поедем после обеда. А теперь хочешь посмотреть мою усадьбу? – Они вышли и проходили до обеда, разговаривая о политических новостях и общих знакомых, как люди мало близкие друг к другу. С некоторым оживлением и интересом князь Андрей говорил только об устраиваемой им новой усадьбе и постройке, но и тут в середине разговора, на подмостках, когда князь Андрей описывал Пьеру будущее расположение дома, он вдруг остановился. – Впрочем тут нет ничего интересного, пойдем обедать и поедем. – За обедом зашел разговор о женитьбе Пьера.
– Я очень удивился, когда услышал об этом, – сказал князь Андрей.
Пьер покраснел так же, как он краснел всегда при этом, и торопливо сказал:
– Я вам расскажу когда нибудь, как это всё случилось. Но вы знаете, что всё это кончено и навсегда.
– Навсегда? – сказал князь Андрей. – Навсегда ничего не бывает.
– Но вы знаете, как это всё кончилось? Слышали про дуэль?
– Да, ты прошел и через это.
– Одно, за что я благодарю Бога, это за то, что я не убил этого человека, – сказал Пьер.
– Отчего же? – сказал князь Андрей. – Убить злую собаку даже очень хорошо.
– Нет, убить человека не хорошо, несправедливо…
– Отчего же несправедливо? – повторил князь Андрей; то, что справедливо и несправедливо – не дано судить людям. Люди вечно заблуждались и будут заблуждаться, и ни в чем больше, как в том, что они считают справедливым и несправедливым.
– Несправедливо то, что есть зло для другого человека, – сказал Пьер, с удовольствием чувствуя, что в первый раз со времени его приезда князь Андрей оживлялся и начинал говорить и хотел высказать всё то, что сделало его таким, каким он был теперь.
– А кто тебе сказал, что такое зло для другого человека? – спросил он.
– Зло? Зло? – сказал Пьер, – мы все знаем, что такое зло для себя.
– Да мы знаем, но то зло, которое я знаю для себя, я не могу сделать другому человеку, – всё более и более оживляясь говорил князь Андрей, видимо желая высказать Пьеру свой новый взгляд на вещи. Он говорил по французски. Je ne connais l dans la vie que deux maux bien reels: c'est le remord et la maladie. II n'est de bien que l'absence de ces maux. [Я знаю в жизни только два настоящих несчастья: это угрызение совести и болезнь. И единственное благо есть отсутствие этих зол.] Жить для себя, избегая только этих двух зол: вот вся моя мудрость теперь.
– А любовь к ближнему, а самопожертвование? – заговорил Пьер. – Нет, я с вами не могу согласиться! Жить только так, чтобы не делать зла, чтоб не раскаиваться? этого мало. Я жил так, я жил для себя и погубил свою жизнь. И только теперь, когда я живу, по крайней мере, стараюсь (из скромности поправился Пьер) жить для других, только теперь я понял всё счастие жизни. Нет я не соглашусь с вами, да и вы не думаете того, что вы говорите.
Князь Андрей молча глядел на Пьера и насмешливо улыбался.
– Вот увидишь сестру, княжну Марью. С ней вы сойдетесь, – сказал он. – Может быть, ты прав для себя, – продолжал он, помолчав немного; – но каждый живет по своему: ты жил для себя и говоришь, что этим чуть не погубил свою жизнь, а узнал счастие только тогда, когда стал жить для других. А я испытал противуположное. Я жил для славы. (Ведь что же слава? та же любовь к другим, желание сделать для них что нибудь, желание их похвалы.) Так я жил для других, и не почти, а совсем погубил свою жизнь. И с тех пор стал спокойнее, как живу для одного себя.
– Да как же жить для одного себя? – разгорячаясь спросил Пьер. – А сын, а сестра, а отец?
– Да это всё тот же я, это не другие, – сказал князь Андрей, а другие, ближние, le prochain, как вы с княжной Марьей называете, это главный источник заблуждения и зла. Le prochаin [Ближний] это те, твои киевские мужики, которым ты хочешь сделать добро.