Золотой телёнок

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Золотой телёнок

Разворот журнала «30 дней» с первой публикацией. Иллюстрация К. Ротова
Жанр:

роман

Автор:

Ильф и Петров

Язык оригинала:

русский

Дата написания:

1931

Дата первой публикации:

1931

Издательство:

Журнал «30 дней», 1931, № 1—7, 9—12.

Предыдущее:

Двенадцать стульев

В Викицитатнике есть страница по теме
Золотой телёнок

«Золотой телёнок» — роман Ильи Ильфа и Евгения Петрова, завершённый в 1931 году. В основе сюжета — дальнейшие приключения центрального персонажа «Двенадцати стульев» Остапа Бендера, происходящие на фоне картин советской жизни начала 1930-х годов. Жанр — плутовской роман, социальная сатира, роман-фельетон.

Роман вызвал неоднозначную реакцию в литературном сообществе. Полемика развернулась вокруг образов Остапа Бендера, оказавшегося, по мнению рецензентов, слишком обаятельным персонажем, и Васисуалия Лоханкина, в котором ряд критиков увидел карикатуру на русского интеллигента.

Произведение было опубликовано в журнале «30 дней» (1931, № 1—7, 9—12). С мая 1931 года «Золотой телёнок» печатался в парижском журнале в эмиграции «Сатириконъ». Первое отдельное издание вышло в 1932 году на английском языке в США (издательство Farrar and Rinehart Incorporated, Нью-Йорк). Первое книжное издание на русском языке появилось в 1933 году.





Содержание

История создания

Замысел романа начал созревать у соавторов в 1928 году, когда в записных книжках Ильфа стали появляться краткие заготовки и заметки, свидетельствовавшие о рождении различных фабульных направлений: «Человек объявил голодовку, потому что жена ушла», «Бывший князь, ныне трудящийся Востока», «Всемирная лига сексуальных реформ». При этом литературовед Лидия Яновская, занимавшаяся изучением блокнотов Ильи Арнольдовича, отметила, что из-за отсутствия подобных записей у Евгения Петрова история творческих исканий авторов «пока может быть освещена только односторонне»[1].

Непосредственная работа над произведением началась в 1929 году. Для сбора рукописных листов соавторы использовали папку-скоросшиватель с заголовком «Дело № 2», на картонной обложке которой написали возможные названия будущего произведения: «Бурёнушка», «Златый телец», «Телята», «Телушка-полушка»[2]. Среди предварительных вариантов заголовка фигурировал и «Великий комбинатор»[1].

Изначальная версия романа значительно отличалась от итоговой: судя по наброскам плана, сделанного Ильфом, Бендер, «воскресший» после гибели в «Двенадцати стульях», должен был заняться поисками молодой наследницы миллионного состояния, оставленного ей погибшим американским солдатом. В процессе работы этот вариант был забракован, и «источником добываемого богатства» стал незаметный сотрудник счётно-финансового отдела Александр Иванович Корейко. Зосе Синицкой, согласно предварительным задумкам, отводилась роль сотрудницы конторы «Рога и копыта»[3]; в финале произведения девушка должна была стать женой Остапа, оставившего ради любимой свои авантюрные проекты. Эта сюжетная линия была изменена в 1931 году, когда «Золотой телёнок» уже печатался на страницах журнала «30 дней»[4].

Первая часть романа была написана в августе 1929 года достаточно быстро — в течение трёх недель. Дальнейшая работа осложнилась двумя обстоятельствами: во-первых, у авторов скопилось много невыполненных поручений, связанных с их журналистской деятельностью; во-вторых, Ильф в этот период пытался реализовать себя как фотохудожник. Вспоминая о времени, застопорившем развитие сюжета, Евгений Петров «с комической грустью» рассказывал: «Было у меня на книжке восемьсот рублей, и был чудный соавтор. Я одолжил ему мои восемьсот рублей на покупку фотоаппарата. И что же? Нет у меня больше ни денег, ни соавтора. Он только и делает, что снимает, проявляет и печатает»[3]. В 1930 году писатели вернулись к роману.

Писать было трудно, денег было мало. Мы вспоминали о том, как легко писались «12 стульев», и завидовали собственной молодости. Когда садились писать, в голове не было сюжета. Его выдумывали медленно, упорно. Идея денег, не имеющих моральной ценности.

Евгений Петров[5]

Публикация

Публикация первой части «Золотого телёнка» началась в январе 1931 года, когда Ильф и Петров ещё работали над заключительными главами романа. Предполагалось, что, как и в ситуации с «Двенадцатью стульями», непосредственно за журнальной версией последует издание отдельной книги. Однако выход книжного варианта сопровождался определёнными сложностями. Если издатели США, Англии, Германии, Австрии достаточно оперативно отреагировали на появление новой истории о похождениях великого комбинатора, то в Советском Союзе выпуск книжного варианта задерживался[6]. Причиной такой медлительности, по мнению литературоведа Якова Лурье, стали отзывы некоторых рецензентов (в том числе Анатолия Луначарского), увидевших в новом произведении Ильфа и Петрова признаки «опасного сочувствия авторов Остапу Бендеру»[7].

В 1932 году писатели обратились за содействием к Александру Фадееву, входившему в оргкомитет по созданию Союза писателей СССР и имевшему определённое влияние в издательских кругах. Бывший идеолог РАППа в ответ объяснил, что Главлит не видит необходимости в выпуске отдельной книги, потому что сатира в их новом произведении «всё-таки поверхностна»[7]. В письме, адресованном соавторам, Фадеев отметил: «Плохо ещё и то, что самым симпатичным человеком в Вашей повести является Остап Бендер. А ведь он же — сукин сын»[8]. Свидетельством того, что «Золотой телёнок» не вызывает доверия у коллег, стала статья, опубликованная в февральском номере «Журналиста» за 1932 год; её авторы — сотрудники «Крокодила» — отмечали, что Ильф и Петров «находятся в процессе блужданий и, не сумев найти правильной ориентировки, работают вхолостую»[7][9].

По свидетельству Виктора Ардова, выход отдельного издания произошёл благодаря вмешательству вернувшегося в СССР Максима Горького, который обратился к наркому просвещения РСФСР Андрею Бубнову с просьбой «принять роман к изданию». В 1933 году книжный вариант на русском языке наконец увидел свет[7][10], однако это «официальное признание» не избавило писателей от критики: в вышедшем годом позже 8-м томе Литературной энциклопедии автор статьи о Петрове Алексей Селивановский отметил, что в «Золотом телёнке» отсутствует «глубокое раскрытие классовой враждебности Бендера»[11].

Сюжет

Роман состоит из трёх частей. Действие первой, озаглавленной «Экипаж „Антилопы“», начинается в кабинете председателя исполкома города Арбатова, куда Остап Бендер приходит под видом сына лейтенанта Шмидта. Попытка извлечь финансовую выгоду из мнимого родства с революционным деятелем едва не заканчивается провалом: в момент получения денег появляется второй «сын лейтенанта» — Шура Балаганов. Вскоре авантюристы, названные авторами «молочными братьями», знакомятся с водителем собственного автомобиля Адамом Козлевичем. Герои решают отправиться в Черноморск, где, по заверениям Балаганова, живёт настоящий советский миллионер. Этот состоятельный гражданин должен, согласно замыслу великого комбинатора, добровольно отдать ему деньги. На выезде из Арбатова число пассажиров увеличивается: к попутчикам присоединяется третий «сын Шмидта» — Паниковский. Маршрут, по которому следуют путешественники, частично совпадает с линией автопробега «Москва — Харьков — Москва». Оказавшись впереди головной машины, герои на некоторое время обеспечивают себя бензином и провизией. После череды приключений они въезжают в город, где живёт «подпольный Рокфеллер».

Во второй части, названной «Два комбинатора», рассказывается о противостоянии Остапа Бендера и Александра Ивановича Корейко — скромного служащего, который хранит в специальном чемоданчике десять миллионов рублей, добытых с помощью многочисленных финансовых махинаций. Для приведения оппонента в смятение Бендер использует разные методы. Когда все попытки уязвить Корейко проваливаются, Остап для прикрытия своих деяний основывает контору «Рога и копыта» и приступает к детальному изучению биографии миллионера. Заведённая Бендером папка с надписью «Дело А. И. Корейко» постепенно заполняется компрометирующим материалом, и после долгого торга Александр Иванович соглашается купить все находящиеся в ней документы за миллион рублей. Но передача денег срывается: во время проходящих в городе учений по противодействию газовой атаке Корейко смешивается с толпой людей в противогазах и исчезает. О том, где скрывается Корейко, Бендер узнаёт от Зоси Синицкой: во время прогулки девушка, за которой когда-то ухаживал миллионер, упоминает о полученном от него письме. Александр Иванович сообщает, что работает табельщиком в поезде, укладывающем рельсы. Эта информация заставляет Остапа возобновить погоню за богатством. В пути автомобиль Козлевича терпит аварию. Движение пешком отнимает у героев много сил. Обнаружив, что Паниковский исчез, соратники отправляются на его поиски и находят Михаила Самуэлевича мёртвым. После его похорон компаньоны расстаются.

В третьей части романа, озаглавленной «Частное лицо», великий комбинатор отправляется к месту новой работы Корейко — на Восточную магистраль. Встреча оппонентов происходит в Северном укладочном городке. Понимая, что сбежать от Бендера через пустыню не удастся, Александр Иванович отдаёт ему деньги. Их получение Остап сопровождает фразой: «Сбылись мечты идиота!» После ряда безуспешных попыток потратить миллион герой решает начать «трудовую буржуазную жизнь» за границей. Однако вся подготовительная работа, включавшая покупку валюты, золота и бриллиантов, оказывается напрасной: деньги и драгоценности Бендера отбирают румынские пограничники. Лишённый богатства великий комбинатор возвращается на советский берег.

Герои романа

Остап Бендер

В «Двенадцати стульях» действие происходит в 1927 году, в «Золотом телёнке» — в 1930-м. За сравнительно недолгий период, отделяющий романы друг от друга, главный герой очень изменился. Как заметил литературовед Игорь Сухих, преображения коснулись даже возраста: если в первом произведении Бендер характеризует себя как мужчину двадцати семи лет, «ровесника века», то во втором речь идёт уже о «возрасте Иисуса Христа»: «Мне тридцать три года… А что я сделал до сих пор? Учения я не создал, учеников разбазарил, мёртвого Паниковского не воскресил»[8].

По наблюдению исследователей, поменялся и характер Бендера: в истории с поиском «бриллиантового стула» он выглядит просто как «мелкий жулик»[8], «грубоватый авантюрист»[12], «босяк и пройдоха»[13], тогда как во время противостояния с миллионером Корейко перед читателями предстаёт другой Остап — «сентиментально-расслабленный, романтически-возвышенный»[8] и гораздо более импозантный. В разговорах он упоминает Спинозу и Руссо, демонстрирует знакомство с мировой музыкой и живописью[14].

Остап не потерял веселого любопытства к жизни. Ещё в большей степени, чем прежде, он готов остановиться, чтобы понаблюдать интересное явление, он любит знакомиться с занятными людьми. И в то же время он как бы устал, сделался мудрее, в богатой его иронии затаилось грустное разочарование, а некогда бездумно-веселый взгляд на жизнь все чаще уступает место взгляду с усмешкой.

Лидия Яновская[15]

Авторы не рассказывают о том, что произошло в жизни Бендера во время трёхлетнего «интервала» между романами; его прошлое в обоих произведениях остаётся туманным, и это даёт исследователям основание назвать героя «человеком без биографии»[8]. Остап появляется в Арбатове «в фуражке с белым верхом» и движется пешком, с интересом рассматривая «место предстоящего действия»; точно так же, по словам Юрия Щеглова, входили в города и другие литературные персонажи «высокого демонического типа» — граф Монте-Кристо и Воланд[16].

Афоризмы
  • Нет, это не Рио-де-Жанейро, это гораздо хуже.
  • Сейчас состоится вынос тела.
  • Я бы взял частями. Но мне нужно сразу.
  • Я подаю только по субботам.
  • Командовать парадом буду я!
  • Сбылись мечты идиота!
  • Придётся переквалифицироваться в управдомы[17].

О близости Бендера к герою булгаковского романа упоминал и Яков Лурье, считавший, что Остап с соратниками относится к Корейко так же, как мессир и его свита — к обитателям «нехорошей квартиры» и Театра Варьете[7]. Одновременно в великом комбинаторе обнаруживаются плутовские черты и заметное сходство с героями Мольера, Марка Твена, О. Генри; в иных ситуациях он напоминает персонажа Чарли Чаплина[18]. При этом, несмотря на некоторое «мрачное величие»[7], великий комбинатор остаётся живым человеком, способным на сильные чувства. Так, в момент получения миллиона он последовательно переживает несколько эмоциональных этапов: весёлое удивление сменяется лёгкой печалью; затем настаёт период недоумения от того, что мир не перевернулся; наконец, сожаление, что все испытания позади, уступает место скуке. Подобное чередование настроений сближает Командора ещё и с романтическими персонажами, например, с «героями лермонтовской лирики»[8].

В конце романа Бендер теряет всё. Литературоведы по-разному расценивают его попытку к бегству и вынужденное возвращение в СССР. Игорь Сухих видит в финальных сценах демонстрацию того, что вечному страннику Остапу нет места в этом мире[8]. По мнению Якова Лурье, герой, несмотря на все утраты, оказывается «моральным победителем»; именно эта внутренняя свобода человека, способного иронично сказать «Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло! Придётся переквалифицироваться в управдомы!», настораживала рецензентов 1930-х годов и затягивала издание отдельной книги[7].

Паниковский

В образе «человека без паспорта» Михаила Самуэлевича Паниковского совмещены черты разных литературных персонажей. Одним из его «собратьев» является герой «Двенадцати стульев» отец Фёдор Востриков, которого с Паниковским сближает «тема бунта маленького человека»[20]. В то же время в речи Михаила Самуэлевича присутствует одесско-еврейский колорит, свойственный героям Исаака Бабеля и Шолом-Алейхема: это особенно заметно во время разговоров с Шурой Балагановым: «Поезжайте в Киев и спросите там, что делал Паниковский до революции… И вам скажут, что до революции Паниковский был слепым»[21].

По словам Юрия Щеглова, судьба этого героя раскрывается уже при его первом появлении на страницах романа. Глядя, как Паниковский под видом очередного «сына лейтенанта Шмидта» проникает в кабинет председателя исполкома, Бендер предлагает снять шляпы, потому что следом должен состояться «вынос тела». Основные тематические мотивы («земля», «физическая расправа», «малопочтенная старость и смерть», «претензии на респектабельность»), связанные с сюжетной линией Паниковского, заявлены именно в этом эпизоде; в дальнейшем они только развиваются и повторяются[22].

Михаил Самуэлевич, являющийся, по мнению Якова Лурье, своеобразным двойником Бендера, уходит из жизни в главе «Три дороги». Во время его похорон Остап произносит надгробную речь, в которой пародируется стилистика выступлений номенклатурных работников и партийных лидеров: «Был ли покойный нравственным человеком? Нет, он не был нравственным человеком»:

Пародийность речи Остапа очевидна, но за пародийным «осудительным» смыслом здесь ощущается иной, более глубокий. Говоря о Паниковском, Остап явно имеет в виду и себя самого. Он тоже обладает «вспыльчивым характером», делающим неразрешимым противоречие между ним и обществом. Эпитафия Паниковского — это и эпитафия Остапа Бендера

Яков Лурье[20]

Шура Балаганов и «дети лейтенанта Шмидта»

Бендер знакомится с Шурой (в первой версии романа — с Шуркой[23]) в арбатовском исполкоме, куда оба персонажа приходят под видом сыновей руководителя Севастопольского восстания. Амплуа «дети лейтенанта Шмидта» — вымысел Ильфа и Петрова, однако сама тема была подсказана жизнью[24]. В 1920-х годах по стране перемещались самозванцы, выдававшие себя за родственников известных людей. Связанные с ними криминальные сюжеты нашли отражение в литературе и журналистских расследованиях. Так, в фельетоне Михаила Булгакова «Лжедмитрий Луначарский» рассказывалось о мнимом брате наркома просвещения РСФСР, который, появившись в провинциальном учреждении, получил там одежду и деньги. Журналист Лев Сосновский опубликовал статью «Знатный путешественник», герой которой представлялся в исполкомах Ялты, Новороссийска и других городов партийным деятелем Файзуллой Ходжаевым[25]. Прозаик Илья Кремлев, написавший основанную на документальном материале повесть «Сын Чичерина», вспоминал, что аферисты, специализировавшиеся на семейных связях, как правило, имели при себе подложные мандаты и удостоверения[26]. О более ранних «корпорациях жуликов» рассказывал в книге «Москва и москвичи» Владимир Гиляровский: по его словам, «нищие-аристократы», чтобы не пересекаться во время «работы», брали атласы-календари и распределяли между собой улицы и дома города[27][28]. Балаганов относится к числу самых «детских» соратников Бендера. Обладатель «молодецкой внешности»[29], постоянно держащий в руках сладкую «трубочку»[30], он отличается крайней наивностью и считает, что земля плоская. Остап на протяжении всего романа поучает своего «молочного брата», однако мечта перевоспитать Шуру остаётся несбыточной[29].

В третьей части романа великий комбинатор вручает Балаганову 50 000 рублей, сопровождая выдачу денег словами об открывающихся перед Шурой «вратами великих возможностей». Но большие деньги не избавляют Балаганова от прежних привычек: его уводят в милицию после кражи в переполненном трамвае. Этот вид транспорта «с его уплотнённостью и стиснутостью» наряду с коммунальными квартирами и очередями был одним из атрибутов жизненного уклада 1920-х — 1930-х годов. Трамвай пришёл на смену аллегорической «карете прошлого» и в советской литературе первой трети XX века считался символом «жизненного пути и судьбы»[31].

Адам Козлевич и «Антилопа Гну»

Сюжетная линия, связанная с Козлевичем, была намечена в записных книжках Ильфа в виде коротких набросков, появившихся после ярославской командировки соавторов (1929): «Шофёр Сагассер»; «Чуть суд — призывали Сагассера — он возил всех развращённых, других шоферов не было»[32][33]. Иосифа Карловича Сагассера, владельца первого в Ярославле такси, с которым писатели познакомились на Привокзальной площади города, исследователи считают наиболее вероятным претендентом на «роль» прототипа Козлевича[34].

По словам Лидии Яновской, этот персонаж, как и другие соратники Бендера, — образ-шутка, призванный оттенить характер великого комбинатора. Козлевич настолько бесхитростен и простодушен, что, участвуя в погоне за миллионом, не понимает «заговорщицких намёков» своих товарищей[30]. Остап Бендер, воспринимающий Адама как простосердечного человека, называет его «ангелом без крыльев»[35]. Подобная доверчивость приводит к тому, что героя «охмуряют» ксёндзы, и командор вынужден предпринять ряд усилий для возвращения «блудного сына». В главе, рассказывающей о противостоянии великого комбинатора и ксёндзов, прослеживается определённая связь с «Тремя мушкетёрами» (неудавшийся переход Арамиса к иезуитам)[36]; в то же время в этих сценах звучит «более универсальный мотив», связанный с освобождением товарища «из-под власти чуждых сил»[37].

Купив автомобиль, который в начале 1930-х годов был в СССР редкостью, Адам делает на его дверце надпись «Эх, прокачу!». В этом лозунге соединены возгласы, укоренившиеся с XIX века в среде российских извозчиков («Резвая лошадка — прокачу!»), и междометия, присущие рекламным афишам времён НЭПа («Ах, дамский фотограф Андреади!»)[38]. В придуманном Бендером названии машины — «Антилопа Гну» — присутствует, по мнению исследователей, перекличка с именем корабля, на котором путешествовал герой Джонатана Свифта Гулливер:

Ассоциация может быть связана с тем, что Бендер, особенно во втором романе, является своего рода Гулливером, который попеременно предстаёт то великаном (на фоне большинства комических персонажей романа), то лилипутом (на фоне «истинного социализма»)[39].

Ведомая Козлевичем «Антилопа Гну» непроизвольно становится лидером автопробега «Москва—Харьков—Москва». Подобные мероприятия, проводившиеся в Советском Союзе «с агитационной целью», воспринимались населением как заметное событие в жизни городов, находившихся на пути следования колонны; обязательным элементом пробегов были устраиваемые на маршрутах митинги и чествование участников[40]. По мнению Юрия Щеглова, в главах, посвящённых автопробегу, чувствуется некоторое влияние очерка Джека Лондона Two Thousand Stiffs («Две тысячи бродяг»). Его герои, передвигаясь по реке на лодках, опережают другие суда и, подобно экипажу «Антилопы Гну», «снимают пенки, сливки и тому подобную сметану с этого высококультурного начинания»[41].

Александр Иванович Корейко

Если в «Двенадцати стульях» в число оппонентов Бендера входили такие курьёзные герои, как завхоз 2-го дома Старсобеса Альхен, то в «Золотом телёнке» его противником становится «персонаж омерзительно-страшный» — Корейко. В записных книжках Ильфа образ подпольного миллионера обозначен кратким сочетанием: «Ветчинное рыло». В романе «портретная заготовка» расширяется, и облик Александра Ивановича приобретает пугающие черты: «На передний план, круша всех и вся, выдвинулось белоглазое ветчинное рыло с пшеничными бровями и глубокими ефрейторскими складками на щеках»[8].

Исследователи предполагают, что образ Корейко сформировался на основе журналистских материалов, появлявшихся на страницах «Гудка». Так, соавторы знали о неких деятелях, занимавшихся, подобно Александру Ивановичу, хищением продуктов на железной дороге; судебный процесс над ними состоялся в 1925 году и широко освещался в их газете[23]. Кроме того, возможным прототипом Корейко был аферист Константин Михайлович Коровко, разбогатевший с помощью различных мошеннических схем[42]. Глава «Подземное царство», рассказывающая о махинациях с открытками во время работы Корейко на строительстве электростанции, также написана как отклик на реальные события: в изданиях 1920-х годов периодически появлялись статьи о нерадивых руководителях, затрачивающих десятки тысяч рублей на альбомы, брошюры и иную рекламную продукцию[43].

Корейко — мастер маскировки; не случайно Остап при первой встрече с Александром Ивановичем не видит в заурядном сотруднике «Геркулеса» опасного противника и решает, что перед ним — «советский мышонок»[44]. Его одежда — парусиновые брюки, кожаные сандалии, белая сорочка — это стандартная экипировка служащих конца 1920-х годов[45]. Свои сбережения миллионер хранит в «обыкновенном чемоданишке», который, в свою очередь, держит на вокзале — «типичной пограничной и переходной зоне»[46]. По словам Юрия Щеглова, даже стремление Александра Ивановича укрыться от Бендера во время учебной газовой тревоги с помощью противогаза («Среди десятка одинаковых резиновых харь нельзя было найти Корейко») демонстрирует его умение «растворяться в массе стереотипных советских людей»[47]. Литературным предшественником Корейко является Елисей Портищев — герой рассказа Ильфа и Петрова «Двойная жизнь Портищева», написанного в 1929 году и входящего в сатирический цикл «Тысяча и один день, или Новая Шахерезада». Подобно Александру Ивановичу, Елисей, покидая столицу, превращается из скромного профсоюзного работника в нэпмана, а по возвращении в Москву прямо на перроне надевает на себя маску «стопроцентного праведника»[48].

У Корейко железная хватка и сильная воля. Как расчётливый спортсмен, готовит он себя к будущему триумфу. Подобно Портищеву, он не ест, а питается, не завтракает, а вводит в организм жиры и углеводы. И все это во имя того, чтобы дожить до счастливого дня, когда деньги дадут ему славу, власть, почет[49].

Васисуалий Лоханкин

Васисуалий Лоханкин — жилец коммунальной квартиры, именуемой «Воронья слободка». По воспоминаниям Виктора Ардова, дружившего с авторами «Золотого телёнка», это название было придумано Евгением Петровым применительно к своему коммунальному жилищу, находившемуся в Кропоткинском переулке. В число соседей писателя, имевшего в квартире небольшую комнату, входили люди, которые внешностью и повадками напоминали романных обитателей «Вороньей слободки»: «ничья бабушка», «бывший грузинский князь — ныне трудящийся Востока» и другие[50].

Васисуалий Лоханкин, причисляющий себя к русской интеллигенции и много размышляющий о её судьбе, имеет начальное образование (он исключён из пятого класса гимназии), нигде не работает и на досуге любит рассматривать картинки из иллюстрированного еженельника «Родина» за 1899 год[51]. Узнав о том, что жена Варвара уходит от него к инженеру Птибурдукову, Васисуалий внезапно начинает разговаривать не прозой, а пятистопным ямбом. Из тридцати стихов, которые он произносит, пытаясь вернуть супругу, бо́льшая часть является имитацией «возвышенного стиля» и имеет отсылку к классическим произведениям. Так, фраза «Волчица ты. Тебя я презираю» сопоставима по метрике и синтаксису со строчками «Безумец я. Чего ж я испугался?» из пушкинской трагедии «Борис Годунов»[52]. Полустишие «Уж дома нет. Сгорел до основанья», произносимое Васисуалием после пожара в «Вороньей слободке», по своей структуре близко предложению из драмы Пушкина «Русалка»: «Вот мельница! Она уж развалилась»[53]. Обращение к новому мужу Варвары «Ты хам, Птибурдуков, мерзавец!» сравнимо с высказыванием из «Каменного гостя»: «Твой Дон Гуан безбожник и мерзавец»[54]. Литературовед Аркадий Белинков считал, что у Лоханкина было много прототипов; речь идёт прежде всего об окружении соавторов из редакции газеты «Гудок»[55]. Свою версию возможного прообраза предложила внучка Евгения Петрова — Екатерина Катаева. По её словам, в облике персонажа просматриваются черты жены Петрова — Валентины Грюнзайд: «Валентина Леонтьевна была женщиной воздушной и экзальтированной, никогда не работала… Соседи гноили её так, что она рыдала с утра до ночи»[56].

К литературным героям, которые близки Васисуалию по духу, относятся Алексей Спиридонович Тишин из романа Ильи Эренбурга «Необычайные похождения Хулио Хуренито»[57] и Анатолий Эсперович Экипажев из водевиля Валентина Катаева «Миллион терзаний», чья риторика схожа с лоханкинской: «Мученичество за идею», «Вот до чего довели бедную русскую интеллигенцию»[58]. Особняком в этом ряду стоит Николай Кавалеров — персонаж романа Юрия Олеши «Зависть», написанного за четыре года до выхода в свет «Золотого телёнка». По мнению Аркадия Белинкова, создание образа Лоханкина было своеобразным ответом Олеше:

Васисуалий Лоханкин был опровержением Кавалерова. Ильф и Петров спорили с Юрием Oлешей. Они осмеяли: «Васисуалия Лоханкина и его значение», «Лоханкина и трагедию русского либерализма», «Лоханкина и его роль в русской революции». Вместе со значением, трагедией и ролью осмеян лоханский ямб. Авторы осуждали Лоханкина со всей решительностью эпохи, в которую создавались их книги[59].

Другие персонажи

Инженер Птибурдуков, к которому уходит жить Варвара Лоханкина, — это, по мнению исследователей, «мещанин новой формации». В отличие от лежащего на диване Васисуалия он имеет диплом, ходит на службу и свободное время посвящает домашним делам — в частности, выпиливает по дереву миниатюрный нужник. Этот вид досуга в СССР поощрялся; так, в рассказе Владимира Лидина «Мужество», опубликованном в 1930 году, выпиливание относилось к числу увлечений «образцового пионера». Речь Птибурдукова наполнена штампами; пытаясь оппонировать ругающемуся Лоханкину, он в качестве аргументов произносит фразы из газет: «Ну подумайте, что вы делаете? На втором году пятилетки…» Литературовед Юрий Щеглов видит определённый символизм в том, что Лоханкин забывает выключать в туалете свет, а Птибурдуков создаёт нужник: «Новый обыватель заимствовал структуру своего быта у прежнего обывателя, лишь слегка перекрашивая её на советский лад»[60].

Дед Зоси Синицкой, занимающийся составлением шарад, также вынужден реагировать на запросы нового времени. В главе «Снова кризис жанра» он сочиняет стихотворную загадку со словом «Индустриализация»[61]. Написанное им произведение («Мой первый слог сидит в чалме, / Он на Востоке быть обязан») является своеобразной пародией на возникшую в конце 1920-х годов моду на индустрианы, которые пришли на смену прежним викторинам. В редакции журнала «Огонёк» (1928—1930) от составителей индустриан требовали «идеологической подкованности», а от читателей — политической информированности при ответах на вопросы: «Какой город первым перевыполнил подписку на заём „Пятилетка в 4 года“? На какой, единственной в СССР, ферме применяется удой коров электрическим способом? Выполнили ли мы в этом году план весенней путины?»[62] Недолгий роман Зоси Синицкой и Бендера проходит под знаком русской лирики и изобилует поэтическим реминисценциями. Увидев девушку в первый раз в газоубежище, великий комбинатор цитирует стихотворение Алексея Константиновича Толстого «Средь шумного бала, случайно…»[63]. Перед их последней встречей Остап рассказывает Адаму Козлевичу о том, что ночью он вслед за Пушкиным написал «Я помню чудное мгновенье…»[64]. Во время свидания, предшествующего окончательному разрыву, герой называет себя «типичным Евгением Онегиным, рыцарем, лишённым наследства советской властью»[65]. Кроме стихотворных мотивов, в этой сюжетной линии использован личный опыт одного из авторов «Золотого телёнка». Так, обращённая к Зосе фраза «Вы нежная и удивительная» позаимствована из писем Ильфа, адресованных одесским знакомым писателя[66].

Окончательная редакция романа завершается тем, что Зося выходит замуж за «секретаря изоколлектива железнодорожных художников» Фемиди и отправляется с мужем в «Учебно-показательный комбинат ФЗУ», где Остапу не дают обеда, ибо он не член профсоюза… Фемиди увёл [девушку] у единоличника-миллионера. Вот кто победил великого комбинатора[67].

Маршруты героев

«Золотой телёнок» — произведение о приключениях и путешествиях, герои которого непрерывно перемещаются, то расходясь, то вновь встречаясь «в различных точках романного пространства»[68]. Движение главного героя осуществляется по маршруту: Арбатов → Удоев → Лучанск → Черноморск → Москва → Турксиб → Москва → Черноморск. Во время странствий Бендер передвигается на автомобиле, поезде, верблюде, извозчике, трамвае и пешком[69].

Арбатов

Арбатов — начальная точка на маршруте великого комбинатора. Город встречает путешественника лозунгом «Привет 5-й окружной конференции женщин и девушек», вывешенным над фанерной аркой. Арка, сооружённая в канун важного мероприятия и причисляемая исследователями к элементам «провинциального топоса», не производит большого впечатления на героя. После беглого знакомства с окружным центром Бендер произносит свою «фирменную» фразу «Нет, это не Рио-де-Жанейро, это гораздо хуже», являющуюся, по предположению культуролога Константина Душенко, вольной интерпретацией французской поговорки «Ce n’est pas le Perou» и в данном контексте означающую «Это не бог весть что такое»[70]. К числу арбатовских достопримечательностей относится столовая «Бывший друг желудка». В её названии, судя по записным книжкам Ильфа, соединились рекламная вывеска одного из столичных пивных заведений («Друг желудка») и слово «бывший», которое в годы массовых переименований улиц и городов нередко ставилось рядом с новым адресом[71]. Не сумев попасть в закрытую столовую, Остап с Шурой Балагановым отправляются обедать в летний кооперативный сад. Там внимание посетителей привлекает плакат, извещающий о том, что «пиво отпускается только членам профсоюза». Литературовед Абрам Вулис отмечал, что текст не выдуман соавторами, а взят из жизни — такое объявление можно было увидеть в буфете Гаврилово-Посадского театра[72].

Вопрос о том, какой именно город имели в виду Ильф и Петров, создавая образ Арбатова, вызвал определённую полемику в краеведческом сообществе. Среди претендентов — Саратов, имеющий созвучное с Арбатовом название и территориально совпадающий с эксплуатационным участком, доставшимся при жеребьёвке Шуре Балаганову[73]; Серпухов, в котором есть упоминаемые в романе «белые башенные ворота провинциального кремля»[74]; Ярославль — город, где Ильф и Петров познакомились с «Адамом Козлевичем»[73].

Черноморск

Город, в который направляются Бендер и его соратники, в черновиках Ильфа и Петрова именовался Одессой; название Черноморск он получил уже перед сдачей рукописи в печать[33]. Однако даже после заключительной правки в тексте романа сохранились одесские приметы. Так, в главе «Антилопа Гну» авторы в ходе краткой экскурсии указывают, что Черноморск основан в 1794 году; эта дата совпадает с моментом возведения на месте поселения Хаджибей морской гавани и считается началом официальной истории их родного города[75]. По словам дочери Ильфа Александры Ильиничны, 1-я Черноморская кинофабрика, купившая у великого комбинатора за 300 рублей сценарий его многометражного фильма «Шея», — это Одесская кинофабрика, расположенная на Французском бульваре. Под музеем древностей, возле колонн которого Зося Синицкая сообщает Остапу о письме, полученном от Корейко, подразумевается Археологический музей[76]. Когда «Антилопа Гну» подъезжает к Черноморску, перед путешественниками открывается панорама города, «нарезанного аккуратно, как торт». Это описание, по мнению литературоведов, сопоставимо с рассуждениями героев рассказа О. Генри «Деловые люди», воспринимающих Нью-Йорк как десертное блюдо, которое «уже выложено на тарелочку и даже ложка рядом»[77].

С детских лет зная одесский быт, авторы создали картину черноморского утра (глава «Обыкновенный чемоданишко») в жанре «физиологического очерка», показав, что «город просыпается волнами», и дав каждому часу своё название: «час дворников», «час молочниц», «час пробуждающихся советских служащих». В этих «урбанистических сюитах»[78] исследователи обнаруживают перекличку с пушкинскими строчками «А Петербург неугомонный / Уж барабаном пробуждён. / Встаёт купец, идёт разносчик…»[79]; кроме того, в них заметна отсылка к Бальзаку («Через несколько минут бульвар уже засуетится») и другим писателям[80].

А сколько одесситов поделилось с персонажами романа своими фамилиями! Часовщик Фунт, который держал мастерскую на Ришельевской. Домовладелец Бомзе. Купец 1-й гильдии Зайонц. Служащий ссудно-сберегательной кассы Берлага. Немецкому специалисту Заузе досталась фамилия одесского художника В. Х. Заузе[81].

Поездка на Восточную магистраль

Узнав от Зоси Синицкой, что Корейко работает на строительстве новой железной дороги, Бендер отправляется искать миллионера на Восток. Созданию глав, в которых происходит «развязка сюжетного узла романа»[82], предшествовала командировка Ильфа и Петрова на Турксиб (весна 1930). Привезённые оттуда материалы были использованы соавторами при подготовке газетных репортажей и очерков и стали основой третьей части «Золотого телёнка»[83]. При этом, как отмечала Лидия Яновская, слово «Турксиб» фигурировало в рабочих планах писателей задолго до их путешествия на Туркестано-Сибирскую магистраль[84].

Маршрут Остапа начинается на Рязанском вокзале Москвы, где в ожидании советских и иностранных корреспондентов стоит литерный поезд. Среди провожающих выделяется человек «с розовым плюшевым носом», произносящий «пророчество» о том, что в дороге от состава отстанут два пассажира, а по вечерам путешественники будут хором петь «Стеньку Разина». По данным исследователей, в роли «предсказателя» Ильф и Петров изобразили публициста Михаила Кольцова, который «без труда узнаётся и по внешним чертам, и по беспощадной, насмешливой проницательности»[85].

К числу персонажей, чьи прообразы столь же узнаваемы, относится и стихотворный фельетонист Гаргантюа — сосед Бендера по купе. Прототипом Гаргантюа был поэт и журналист Эмиль Кроткий, чью привычку при разговоре требовать от собеседников подтверждения («Ведь верно? Ведь правильно?») соавторы сначала зафиксировали в черновиках, а позже перенесли на страницы романа[86]. Среди попутчиков Остапа есть также братья-корреспонденты Лев Рубашкин и Ян Скамейкин. Имя одного из них взято из рекламы корсетов «Лев Рубашкин, Лодзь»; фамилию другого соавторы могли встретить в рассказе Тэффи «Модный адвокат»[87]. Во время остановки на одном из полустанков за Оренбургом фотокорреспондентов интересует появление «первой юрты и первого верблюда»: «Началась экзотика, корабли пустыни и прочее романтическое тягло». По словам Юрия Щеглова, в журналистике тех лет репортажи о Турксибе шли под знаком сравнения «старого и нового»; в газетных отчётах и кинохронике соседствовали «юрта кочевника и мачта антенны, дикие табуны и электрический фонарь»[88]. При этом идеологические установки начала 1930-х годов предусматривали «борьбу со старым бытом в Средней Азии». С результатами этой кампании Бендер и Корейко знакомятся на обратном пути, когда задерживаются в небольшом городке, лишённом многих примет прежней жизни: в течение нескольких лет из него исчезают «шашлыки, бубны и кимвалы»[89].

Обретение миллиона не делает Остапа всемогущим: его выгоняют из поезда, не берут на борт самолёта. Из доступных видов «транспорта» остаются два верблюда, которых Бендер и Корейко покупают, чтобы выбраться из пустыни. С этого момента происходит «постепенное опадание всех „крыльев“» великого комбинатора:

Исчезают как все средства его передвижения по мировым пространствам (поезд, самолёт, автомобиль), так и его спутники. Бендер превращается из «орла», существа сверхъестественного, в рядового советского пешехода, гимном которому начинался роман[90].

Учреждения и организации

«Рога и копыта»

Остап Бендер основывает контору «Рога и копыта» для того, чтобы во время расследования «дела А. И. Корейко» «смешаться с бодрой массой служащих». Впервые о подобного рода учреждении, созданном «для нужд гребёночной и пуговичной промышленности», упоминалось в записных книжках Ильфа в 1928 году; позже аналогичный образ появился в рассказе Ильи Арнольдовича «Случай в конторе»[91]. Кроме того, заведение, занимавшееся заготовкой «когтей и хвостов», фигурировало в повести Ильфа и Петрова «Тысяча и один день, или Новая Шахерезада»[92].

Предшественниками «Рогов и копыт» на страницах «Золотого телёнка» были пять небольших частных организаций, сгруппировавшихся в одном здании неподалёку от кинотеатра «Капиталий»: там, прячась от высоких налогов, находились одновременно галантерейный магазин, часовая мастерская, водопроводный мастер, специалист по крахмальным воротничкам и владелец «Канцбума»[93]. Тема «мучеников частного капитала» в конце 1920-х годов была весьма актуальной: так, в очерке немецкого корреспондента, описывавшего московский быт, рассказывалось о «феномене совместного использования одного помещения несколькими независимыми предпринимателями»[94]. Фраза, начинающая главу «Рога и копыта» («Жил на свете частник бедный»), представляет собой видоизменённую строчку пушкинского стихотворения «Жил на свете рыцарь бедный»[93].

После исчезновения прежних владельцев освободившееся помещение занимает Остап Бендер. Для работы в конторе соратники приобретают пишущую машинку «Адлер», в которой отсутствует клавиша с буквой «е». В результате, как отмечал в предварительных записях Ильф, «получаются деловые бумаги с кавказским акцентом»[95]. Исследователи, с одной стороны, указывают на связь акцента и «турецких мотивов» в биографии Бендера; с другой — считают, что сломанный пишущий прибор воплощает собой «лоскутность, некомплектность послереволюционной культуры»[96].

Появление в «Рогах и копытах» 90-летнего Фунта, предложившего себя на должность зицпредседателя, идёт от практиковавшейся с начала XX века системы приёма на работу фиктивных руководителей «для отсидки тюремных сроков». По речевому колориту («Вот вам хорошо, а мне плохо») Фунт близок к Паниковскому и героям Шолом-Алейхема. Фамилия, которую соавторы дали персонажу, в 1920 году значилась, согласно воспоминаниям поэтессы Таи Лишиной, на доске одного из одесских домов, мимо которого часто проходил Ильф[97].

«Геркулес»

Учреждение «Геркулес», в котором работает Корейко, базируется в бывшей гостинице. Размещение «советских канцелярий» в отелях, учебных заведениях и ресторанах было в 1920-х годах распространённым явлением, и эта тема нередко обыгрывалась в литературе. Так, в булгаковской «Дьяволиаде», написанной в 1924 году, делопроизводитель Коротков испытывает ужас, видя, как на дверях рядом с названиями новых организаций появляются таблички из дореволюционной жизни: «Отдельные кабинеты», «Дортуаръ пепиньерокъ». В «Золотом телёнке» с аналогичной проблемой сталкиваются руководители и завхозы «Геркулеса», не знающие, как изгнать из учреждения «гостиничный дух» и ликвидировать периодически возникающие старые надписи[98].

Рабочий день в «Геркулесе» начинается в девять часов утра, и с этого момента на первый план выходят «гастрономические интересы» сотрудников: они вынимают принесённые из дома бутерброды, посещают буфет, пьют чай, перемещаются из кабинета в кабинет, «закусывая на ходу». Подобное времяпрепровождение вкупе с беспредметными разговорами и праздным хождением по коридорам давало повод журналистам первой трети XX века для публикации язвительных статей[99]. К примеру, Марк Слободкин, описывая на страницах журнала «Бегемот» (1928) деятельность рядовой советской конторы, упоминал, что служащим порой нечем заняться: «Кто завтрак шамать стал, кто чаёк попивает, а кто происшествия в газете почитывает»[100].

Люди в учреждении

  • Сумасшедший
  • Общественный работник
  • Хамелеон
  • Человек из Америки
  • Летун-специалист
  • Человек, которого оценят только после смерти
  • Человек с резиновым факсимиле
  • Графолог
— Из черновиков романа[84]

Важное место в жизни геркулесовцев занимает проблема чистки рядов, поэтому на входе в здание висит плакат с надписью «Долой заговор молчания и круговую поруку». Мероприятия, связанные с «фильтрацией кадров», проводились в 1920-х годах в масштабах всей страны и выявляли людей с «чуждыми социальными корнями»[101]. Тема массового увольнения лиц, не имевших рабоче-крестьянского происхождения, нашла отражение в записных книжках Ильфа, где содержались заметки: «Оказался сыном святого», «Это была обыкновенная компания — дочь урядника, сын купца, племянник полковника» и другие[102]. Подпольный миллионер Корейко, в биографии которого нет «социальных дефектов», в данной ситуации сохраняет спокойствие, зато под чистку попадает один из руководителей «Геркулеса» Егор Скумбриевич, скрывший от общественности давнее участие в работе торгового дома по поставке скобяных товаров[103].

Именно Скумбриевич устраивает в учреждении многочасовые собрания, произнося с трибуны «правильные речи» о создании школы профсоюзной учёбы и кружков по интересам. Приглашённый из Германии специалист Генрих Мария Заузе, наблюдая за работой своих новых коллег, обозначает деятельность «Геркулеса» словом «бюрократизм»[103]. Точно так же удивлялся в 1927 году не романный, а реальный инженер из США, отмечавший, что «болезнью» многих советских предприятий были «вечные собрания, клубы, политические дискуссии»[104].

Подлинное его [«Геркулеса»] дело — борьба за занимаемое помещение и обеспечение жизненных благ для своих ответственных, полуответственных и мелких сотрудников. От конторы «Рога и копыта», созданной Остапом для легализации собственной деятельности, «Геркулес» отличается только «банальным» бюрократизмом и размерами, такими, которые впоследствии приобретет преображенное «детище Остапа» — «Гособъединение Рога и копыта»[103].

Сумасшедший дом

Разработка сюжетной линии, связанной с попыткой бухгалтера «Геркулеса» Берлаги укрыться от чистки в психиатрической клинике, в планах соавторов была обозначена репликой: «Сумасшедший дом, где все здоровы»[105]. Фамилия, которую писатели дали персонажу, была хорошо знакома одесситам: по словам Александры Ильф, один известный Берлага работал в счётно-сберегательной кассе, другой — в Опродкомгубе[106]. Кроме того, исследователи обратили внимание на некоторое созвучие имён бухгалтера из «Золотого телёнка» и журналиста Берлоги — героя рассказа Леонида Леонова из цикла «Большие пожары» (1927), также попавшего в психиатрическую больницу[99]. В сумасшедшем доме Берлага пытается изобразить помешательство с помощью фразы «Я вице-король Индии!» Выбор мотива для имитации «мании величия» не случаен: газеты начала 1930-х годов много писали об индийском национальном освободительном движении и его участниках. В то же время здесь присутствует и отсылка к классическому сюжету — в частности, к повести Николая Гоголя «Записки сумасшедшего», герой которой — Аксентий Поприщин — называет себя королём Испании[105]. Фраза «Эне, бэне, раба, квинтер, финтер, жаба», которую в больнице произносит один из новых знакомых Берлаги, представляет собой считалку, которая была популярна в детских и гимназических коллективах с конца XIX столетия; в ней, по данным филологов, соединены латинские и еврейско-немецкие языковые компоненты[107].

Среди пациентов клиники выделяется учитель географии, потерявший рассудок после того, как не обнаружил на карте Берингова пролива. Этот эпизод напрямую связан с издательскими проблемами тех лет. Так, публицист Михаил Кольцов в одном из фельетонов рассказывал о многочисленных неточностях в таблицах умножения, напечатанных в одесской типографии. В записных книжках Ильфа тема нерадивых издателей была отмечена предложением: «Из-за головотяпства не выпустили календарей, и люди забыли, какое число»[107].

Сосед Берлаги по палате, бывший присяжный поверенный Старохамский, объясняет своё пребывание в больнице тем, что «в Советской России сумасшедший дом — единственное место, где может жить нормальный человек». Аналогичным образом высказывался герой романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны» (1923): «В сумасшедшем доме каждый мог говорить всё, что взбредёт ему в голову, словно в парламенте»[108].

Советский мир в романе

По мнению исследователей, роман «Золотой телёнок» можно назвать своеобразной «энциклопедией русской жизни», в которой читателям предложен «популярный набор представлений о советском обществе» конца 1920-х — начала 1930-х годов[109]. В произведении даются сведения о набиравшем силу Автодоре — обществе содействия развитию автомобилизма и улучшению дорог (эту аббревиатуру, по словам Михаила Кольцова, в СССР знали все дети)[110] и «железном коне», под которым подразумевался не только трактор, но и поезд[111]. Предприятия в 1920-х годах охотно приглашали к себе иностранных специалистов, и появление в стенах «Геркулеса» немецкого инженера Заузе никого не удивляло[112]. В гостиницах больших и малых городов право на первоочередное заселение имели делегаты различных съездов и форумов, поэтому Бендер, обретя миллион, не мог получить ключей от номера в течение двух недель: все места были отданы конгрессу почвоведов и окружному слёту комсомола[113]. В 1933 году критик Л. Каган писал, что в основе романа лежит «фиксация тех или иных примелькавшихся, ставших обыденными трафаретов нашего быта»[114].

Типовые ситуации и фирменные черты советской действительности 1927—1930 годов памятны всем… Во втором романе это автопробег, Турксиб, чистка, бюрократизм, иностранные спецы в учреждениях, коммунальная квартира, арктические полёты, дефицит ширпотреба и многое другое. Перед нами набор признаков, по которым однозначно опознаются как эпоха в целом, так и конкретные года[108].

Коммунальный быт

О жизни в коммунальных квартирах, появившихся в СССР в послереволюционные годы, повествуют главы, посвященные «Вороньей слободке». Впервые это название было использовано авторами в рассказе «Гость из Южной Америки», входящем в цикл «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска» (1929). Обитатели подобных жилищ имели места общего пользования — кухню, ванную комнату, туалет. По воспоминаниям Евгения Петрова, загромождённый коридор был сродни «канцелярии воинского начальника, с лабиринтом колен и ответвлений, с дверями по обеим сторонам»[115].

Жизнь в коммунальных квартирах нередко была заполнена склоками: так, в романе рассказывается о «центростремительной силе сутяжничества», в которую втянуты почти все постояльцы «Вороньей слободки», за исключением лётчика Севрюгова, вылетевшего за Полярный круг на помощь пропавшей экспедиции. Сюжетная линия, связанная с этим персонажем, — вымысел Ильфа и Петрова, однако за ней стоит реальный факт: в 1928 году лётчики Михаил Бабушкин и Борис Чухновский действительно участвовали в поисках экспедиции Нобиле, потерпевшей катастрофу во время полёта над Северным полюсом. К новости об исчезновении Севрюгова его соседи относятся со злорадством: к примеру, дворник Никита Пряхин комментирует её фразой о том, что «человек ходить должен, а не летать». В этих словах, по мнению Юрия Щеглова, «уже предвосхищается тема грядущей экзекуции над Лоханкиным»[116].

Во время порки, которую жильцы устраивают Васисуалию за невыключенную в туалете лампочку, герой размышляет о том, что телесные наказания порой необходимы: «Может, именно в этом искупление, очищение, великая жертва…». По мнению литературоведа Бенедикта Сарнова, эпизод с розгами является пародийным откликом на слова публициста и теоретика народничества Николая Михайловского, который, по собственному признанию, не стал бы возражать против порки: «Мужиков же секут…»[117]. История «Вороньей слободки» заканчивается пожаром, к которому жильцы, заблаговременно обеспечившие себя страховыми документами, успевают подготовиться[118].

Архетипический мотив «пожара», от которого гибнет «Воронья слободка», выступает одновременно в двух своих функциях. С одной стороны, это ликвидация дурного места, где гнездились нечистые силы, вершившие злые дела. С другой — это перерождение и переход к новой жизни для некоторых героев: в серьёзном плане — для Бендера, которому предстоит новый цикл странствий; в пародийном — для Лоханкина[118].

Мода и товарный дефицит

О повседневной одежде горожан рассказывается в главе «Обыкновенный чемоданишко». Писатели сообщают, что «неписаная мода» предусматривает ношение рубашек с закатанными рукавами и отказ от шляп и картузов; в качестве головных уборов мужчины иногда используют кепки. Наблюдения Ильфа и Петрова в целом совпадают с фотографиями посленэпмановского периода; человеку было легко затеряться в уличной толпе, потому что население «тяготело к единообразию». Этот «усреднённый стиль» в полной мере использует Корейко, стремящийся быть неприметным в людской массе[45].

Остапа Бендера волнует другая проблема: желая решить вопрос с «вещевым довольствием» для себя и своих компаньонов, великий комбинатор сталкивается с товарным дефицитом. В находящемся на пути в Черноморск городе Лучанске на дверях магазина, продающего мужское, дамское и детское платье, висит табличка «Штанов нет». Как отмечают исследователи, в годы первых пятилеток положение с верхней одеждой действительно было тяжёлым: так, газета «Правда» в 1929 году сообщала, что продукцию фабрики «Москвошвея» в торговых точках найти невозможно — «нет ни брюк, ни костюмов, ни пальто». Писательница Тамара Иванова, вспоминая о том времени, писала, что «брюки были на вес золота»[119].

Кино

После закрытия конторы «Рога и копыта» Бендер и его соратники остаются без денег. Финансовые затруднения заставляют великого комбинатора обратиться к очередному проекту: в течение ночи Остап сочиняет сценарий многометражного фильма «Шея» (в одном из фельетонов Ильфа и Петрова название было расширено — «„Шея“ — народная трагедия в семи актах»). Глава, повествующая о попытке Бендера включиться в кинематографические процессы, — это отклик на реальные тенденции второй половины 1920-х годов, когда на кинофабрики страны начали поступать от населения многочисленные «самотечные» литературно-художественные произведения для фильмов[120]. Писатель Юрий Тынянов в одной из статей (1926) утверждал, что «трудно найти честолюбивого человека, который не написал бы хоть однажды сценария»[121].

В эпизодах, рассказывающих о посещении Остапом 1-й Черноморской кинофабрики, часто встречаются сочетания «бежал ноздря в ноздрю», «сбился с ноги и позорно заскакал», «выдвигаясь на полкорпуса вперёд». Использование соавторами терминов из обихода бегов и скачек не случайно: в газетных публикациях тех лет корреспонденты, готовившие репортажи из съёмочных павильонов, постоянно упоминали о темпе, взятом в этом «бушующем потоке жизни»[120]. Заведующий литературной частью, которому Бендер предлагает купить свой сценарий, отказывается от «Шеи», мотивируя это тем, что «немого кино уже нет». Когда соавторы приступили к написанию «Золотого телёнка», эпоха немого кинематографа действительно уходила в прошлое; тем не менее она ещё продолжала существовать в течение нескольких лет. Ильф и Петров весьма активно участвовали в дискуссиях, посвящённых рождению звукового кино; эта новация из-за несовершенства технологии и её высокой стоимости в начале 1930-х годов многими журналистами воспринималась скептически[122]. В разговоре Бендера со швейцаром, признающимся, что после выхода фильма «из римской жизни» режиссёры вынуждены «судиться», затрагивается волновавшая соавторов тема непрофессионализма в кинематографической среде. В записных книжках Ильфа эта ситуация представлена более подробно:

В Одессе фабрикуются цельные «Кво-вадисы» и «Кабирии», с колизеями, малофонтанными гладиаторами, центурионами с Молдаванки и безработными патрициями, набранными на чёрной бирже. Ставится нечто весьма древнее — «Спартак», — естественно, получается восстание рабов в волостном масштабе[123][124]

Илья Ильф

В первой редакции «Золотого телёнка» среди персонажей 1-й Черноморской кинофабрики фигурировал прибывший из Москвы «кинорежиссёр товарищ Крайних-Взглядов, великий борец за идею кино-факта», настаивавший на ликвидации павильонного реквизита и изгнании актёров; его новаторские идеи были связаны с отказом от постановочных кадров и желанием снимать «жизнь, как она есть»[125]. Эпизоды с участием этого героя соавторы удалили из окончательной версии романа, однако исследователи полагают, что прототипом режиссёра-авангардиста был Дзига Вертов[126].

Парадная живопись

В Черноморске Бендер узнаёт о существовании группы художников «Диалектический станковист», специализирующейся на создании портретов ответственных работников. Это была новая примета эпохи: именно в конце 1920-х в стране началось «массовое производство» картин с изображением советской номенклатуры. В «Золотом телёнке» её появление зафиксировано в главе «Универсальный штемпель», где упоминается параграф из клишированной резолюции начальника «Геркулеса» Полыхаева о «накладных расходах на календари и портреты», а также в заключительной части романа, когда Остап видит в окнах «Гособъединения „Рога и копыта“» портреты государственных деятелей[127]. Прибытие в город художника Феофана Мухина создаёт станковистам конкурентную среду: новый живописец отказывается от масляных красок и других привычных материалов и начинает изготавливать портреты местных руководителей с помощью злаков — риса, проса, пшеницы, кукурузы и ядрицы; позже к ним добавляются фасоль и горох. Включение в роман эпизодов из жизни черноморских мастеров стало отображением «тенденции, которой предстояла большая будущность в искусстве 1930-х годов». О подобных веяниях много писала пресса тех лет. Так, в журнале «Тридцать дней» (1927) была опубликована статья о юноше-самоучке, выполнявшем оригинальные портреты председателя ЦИК СССР Михаила Калинина и других лидеров страны: «На фанеру наклеиваются столярным клеем различные семена, подобранные по цвету. Затем всё это заливается лаком»[128].

Такой же реальностью были «идеологически выдержанные» картины из волос, о которых Остап рассказывает Феофану Мухину. Журнал «Огонёк» в 1925—1927 годах напечатал цикл статей о столичном парикмахере Г. А. Борухове, потратившем более двухсот часов на создание портрета Ленина: «Длинный волос нашивается сначала сплошь по рисунку, причём с оборотной стороны закрепляется тщательно каждая отдельная волосинка»[128].

Финал романа

В финале первой версии «Золотого телёнка» великий комбинатор, выходя из загса, произносит монолог о том, что в свои тридцать три года он так ничего и не сделал. Рядом с Остапом — Зося: «Правой рукой она придерживала сдуваемую ветром полу пальто, и на среднем пальце Остап увидел маленькое чернильное пятно, посаженное, когда Зося выводила свою фамилию в венчальной книге. Перед ним стояла жена»[129]. По мнению Игоря Сухих, эта идиллическая развязка в последний момент была изменена благодаря «богу художественности», вовремя подсказавшему соавторам, что заключительный аккорд с загсом подходит не для Бендера, а для какого-нибудь другого персонажа, «удовлетворяющегося своим маленьким счастьем с любимой девушкой»[8].

В окончательной редакции романа движение к финалу начинается в момент получения Остапом миллиона, когда герой внезапно вспоминает норвежского путешественника Амундсена, добравшегося на дирижабле до Северного полюса и увидевшего внизу «битый лёд, трещины, холод и пустоту». Затем следуют главы, рассказывающие о безуспешных попытках Бендера потратить деньги, его хандре и метаниях; итогом становится схватка с пограничниками на румынском льду, после которой великий комбинатор остаётся без верхней одежды, валюты, бриллиантов, с разбитым лицом[8]. Исследователь Александр Вентцель, анализируя роман, отметил, что некое уподобление Остапа Амундсену и тема льда, возникающая как в момент обретения, так и во время утраты Остапом миллиона, не случайны:

Тайна раскрыта, цель достигнута, делать больше нечего, и надо менять профессию… Такое повторение мотива в инвертированном и увеличенном виде вполне типично для сгущенной техники классического романа, которую используют Ильф и Петров[130].

При разборе заключительных глав «Золотого телёнка» исследователи нередко сравнивали Бендера с литературными персонажами. Так, Анатолий Старков пришёл к выводу, что судьба Остапа сопоставима с биографией героя романа Михаила Шолохова «Тихий Дон» Григория Мелехова: их сближает тема «конфликта со временем»[131]. Яков Лурье вспомнил Павла Ивановича Чичикова из гоголевских «Мёртвых душ», которого с Командором объединяет не только итоговый провал при реализации авантюрных проектов, но и прозвище «великий комбинатор»[132]. Игорь Сухих убеждён, что финальные страницы «Золотого телёнка» позволяют включить Бендера в список «лишних людей» русской литературы: его вопросы и рассуждения о смысле жизни сродни признаниям Григория Печорина из «Героя нашего времени»: «Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?»[8].

Отзывы и рецензии. Полемика

Отклики современников Ильфа и Петрова

Первый этап обсуждения «Золотого телёнка» начался ещё во время журнальной публикации и продолжался в течение нескольких лет. Вторая волна интереса критиков к произведению возникла спустя десятилетия и касалась русской интеллигенции вообще и образа Васисуалия Лоханкина — в частности. Одним из самых ранних откликов на роман стала статья Анатолия Луначарского в журнале «30 дней» (1931, № 8). В рецензии, впоследствии перепечатанной в американском издании книги, Анатолий Васильевич в целом дал высокую оценку сочинению Ильфа и Петрова[133]; основная претензия была связана с главным героем — бывший нарком просвещения усмотрел в «Золотом телёнке» признаки явной симпатии авторов к Бендеру[83].

Мнение о том, что великий комбинатор слишком романтизирован, а сама книга предназначена исключительно «для лёгкого послеобеденного отдыха», в дальнейшем многократно повторялось представителями советского литературного сообщества. Так, писатель Василий Локоть, печатавшийся под псевдонимом А. Зорич, на страницах журнала «Прожектор» предрекал, что роман молодых писателей сотрётся из памяти читателей сразу после того, как будет закрыта последняя страница[134]. Александр Фадеев в письме (1932), адресованном соавторам, назвал «Золотого телёнка» остроумным и талантливым произведением; в то же время Александр Александрович отметил, что оно «морально устарело» сразу после выхода в свет: «Похождения Остапа Бендера в той форме и в том содержании, как Вы изобразили, навряд ли мыслимы сейчас»[83]. Журнал «Рост» (1934, № 4) в редакционном комментарии к публикации одной из глав указывал, что авторы романа «не противопоставляют ничего показываемой им мрази»[135]. Разбор романа продолжался и после выхода отдельной книги. Критик Алексей Селивановский в статье, опубликованной в Литературной энциклопедии (1934), поставил в упрёк Ильфу и Петрову отсутствие сатирических красок при создании образа главного героя, а в самом произведении обнаружил «налёт богемно-интеллигентского нигилизма и эстетизма, культ остроумия, самодовлеющего наслаждения смехом»[83]. Михаил Кольцов во время выступления на Первом съезде советских писателей, признав, что и «Двенадцать стульев», и «Золотой телёнок» имеют заслуженный успех, тем не менее предложил соавторам не замыкаться на «потребительской стороне», а направить свою сатиру «в сферу производства, то есть в ту сферу, где советские люди проводят значительную часть своей жизни»[83][136].

Соавторов тяготили негативные отзывы коллег. Как вспоминал писатель Лазарь Митницкий, Евгений Петров в ту пору «ходил мрачный» и в частных разговорах признавался, что «„великого комбинатора“ не понимают, что они не намеревались его поэтизировать»[137].

К числу тех, кто одобрил выход «Золотого телёнка» и подготовил положительные рецензии (в основном на страницах «Литературной газеты»), относились Лев Никулин[138], Георгий Мунблит[139], Виктор Шкловский[140][141]. Достаточно тёплые отклики поступали также от зарубежных литераторов. К примеру, русско-французский журналист Владимир Биншток сообщал в письме (1931) Ильфу и Петрову, что одну из глав «Золотого телёнка» он прочитал писателю Анри Барбюсу: «Ему ужасно понравилось». Американский прозаик Эптон Синклер в приватной беседе рассказал соавторам, что «никогда так не смеялся, как читая „Золотого телёнка“». Немецкий писатель Лион Фейхтвангер в 1937 году назвал роман Ильфа и Петрова «одним из лучших произведений мировой сатирической литературы»[142].

Полемика вокруг образа Васисуалия Лоханкина

Второй этап активного обсуждения «Золотого телёнка» начался спустя четыре десятилетия, когда вдова поэта Осипа Мандельштама — Надежда Яковлевна — опубликовала «Воспоминания», в которых, в частности, упомянула, что в литературе 1930-х годов русская интеллигенция нередко подвергалась осмеянию: «За эту задачу взялись Ильф с Петровым и поселили „мягкотелых“ в „Вороньей слободке“. Время стёрло специфику этих литературных персонажей, и никому сейчас не придёт в голову, что унылый идиот, который пристаёт к бросившей его жене, должен был типизировать основные черты интеллигента». Во второй книге мемуаров Надежда Яковлевна продолжила начатую тему, отметив, что насмешливое развлечение соавторов «приблизилось к идеалу Верховенского» — персонажа романа Достоевского «Бесы»[143].

Почти в тот же период с аналогичными претензиями в адрес создателей «Золотого телёнка» выступил на страницах книги «Сдача и гибель советского интеллигента» литературовед Аркадий Белинков. Ильф и Петров, по словам Белинкова, ещё во время работы в редакции газеты «Гудок» «пристально вглядываясь в лица своих знакомых, писали типизированный образ Лоханкина, призванный отобразить всю интеллигенцию»[144]. Приведя в качестве примера Анну Ахматову и Бориса Пастернака, которые могли ошибаться, но не переставали двигаться вперёд, Аркадий Викторович констатировал, что «русский интеллигент был сложнее и разнообразней, чем тот, которого столь метко изобразили Ильф и Петров»[145].

Столь же «суровый и решительный приговор», по словам Якова Лурье, вынесли соавторам литературовед Мариэтта Чудакова, прозаик Олег Михайлов[146], а также писатель Варлам Шаламов, приветствовавший инициативу Надежды Мандельштам, которая «не прошла мимо омерзительного выпада Ильфа и Петрова против интеллигенции»[147].

Говоря об антиинтеллигентской направленности романов Ильфа и Петрова, их критики имеют в виду главным образом один персонаж — Васисуалия Лоханкина из «Золотого теленка». Не играющий существенной роли в сюжетном построении романа, он тем не менее довольно прочно сохранялся в памяти читателей и стал для нынешних критиков Ильфа и Петрова основным (и едва ли не единственным) доказательством их «антиинтеллигентства»[51].

Яков Лурье

Литературная перекличка

Мотивы, параллели и реминисценции

«Золотой телёнок» перекликается со многими произведениями русской и зарубежной литературы. К примеру, гоголевские мотивы обнаруживаются уже в сюжете: и в «Мёртвых душах», и в романе Ильфа и Петрова герои-мошенники отправляются в странствие; благодаря их дорожным приключениям авторы обеих книг имеют возможность дать широкий обзор российской жизни. Автомобиль «Антилопа Гну», на котором путешествуют персонажи «Золотого телёнка», — это, по словам Якова Лурье, своеобразный «вариант гоголевской тройки»[7]. Несколько иная разновидность советской «птицы-тройки» предложена Игорем Сухих, который считает, что это колонна участников автопробега — машин с «полотнищами ослепительного света»[8]. Кроме того, отсылка к классике наблюдается и в отдельных фабульных линиях: так, поиск компромата на оппонента присутствует в романе Александра Дюма «Граф Монте-Кристо», а сцена порки Васисуалия Лоханкина напоминает аналогичное событие из повести Николая Лескова «Леди Макбет Мценского уезда»[148].

Афоризмы
  • В детстве таких, как вы, я убивал на месте. Из рогатки.
  • Автомобиль — не роскошь, а средство передвижения.
  • Не делайте из еды культа.
  • Судьба играет с человеком, а человек играет на трубе.
  • С таким счастьем — и на свободе.
  • Не буди во мне зверя[17].

В эпизодах, рассказывающих о конфликтах в «Вороньей слободке», происходит сближение «Золотого телёнка» с рассказами и повестями Михаила Зощенко, также разрабатывавшего «коммунальную тему». Разница заключается в том, что Зощенко стремился раскрыть сущность своих персонажей через речь, в которой угадывались их «косность и убогость»[149], тогда как Ильф и Петров пытались показать причины, породившие атмосферу взаимной ненависти и сутяжничества: «А потому и тематика, и круг их героев значительно шире, интонация повествования гибче и богаче оттенками, эмоциональная окраска смеха тоже иная»[150]. По утверждению литературоведа Анатолия Старкова, прослеживается также определённое родство между Коленкоровым — рассказчиком из произведений Зощенко, Кавалеровым — героем романа Олеши «Зависть» и Лоханкиным из «Золотого телёнка»[151].

Исследователи находят в книге Ильфа и Петрова целую «россыпь перекличек с классикой»[152]; это касается как устоявшихся выражений, так и неявных цитат из Чехова, Толстого, Тэффи, Аверченко, Саши Чёрного[153]. Отдельно выделяются одесские интонации, а также мотивы, связанные со стилистикой раннего Валентина Катаева, Шолом-Алейхема, Бабеля. По словам Юрия Щеглова, роман Ильфа и Петрова, в котором собрано «несметное количество чужих слов», входит в число «наиболее цитабельных произведений» русской литературы[154].

«Золотой телёнок» и произведения Михаила Булгакова

С «Мастером и Маргаритой» советские читатели познакомились в 1966 году. Через три года литературовед Лидия Яновская на страницах своей книги «Почему вы пишете смешно?» сделала предположение, что если бы в начале 1930-х не вышел в свет «Золотой телёнок», отдельные страницы булгаковского романа могли бы выглядеть иначе. Свидетельством того, что соавторы и Михаил Афанасьевич чувствовали друг к другу «взаимное тяготение», является, по мнению Яновской, пьеса «Иван Васильевич», в которой слышатся интонации Ильфа и Петрова[155]. Исследователи находят немало пересечений между «Золотым телёнком» и «Мастером и Маргаритой». Так, Шура Балаганов в момент появления в кабинете председателя арбатовского исполкома описывается как рыжеволосый кудрявый мо́лодец с «лопатообразными ладонями»; определённое сходство с ним имеет поэт Иван Бездомный — «плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке»[156]. «Медальный профиль» Бендера выдаёт в нём «существо иного, высшего порядка»[157] — такие лица, по мнению Юрия Щеглова, свойственны «демоническим персонажам»[158]. Роль свиты Воланда и спутников Остапа примерно одинакова — это «оруженосцы, адъютанты, рабы и мелкие бесы»[157]. Яков Лурье обратил внимание на функциональное родство «Геркулеса» в «Золотом телёнке» и Зрелищной комиссии в «Мастере и Маргарите»; и в том, и в другом учреждении авторы изобразили бюрократию в виде «царства абсурда», убеждён литературовед:

Если у Булгакова пустой костюм временно унесённого нечистой силой председателя Зрелищной комиссии Прохора Петровича налагает резолюции, которые затем вернувшийся на своё место председатель полностью одобряет, то у Ильфа и Петрова «резиновый Полыхаев» — набор резиновых факсимиле, которые в отсутствие начальника пускает в ход его секретарша Серна Михайловна (состоящая, кстати, со своим патроном в таких же отношениях, как и секретарша Прохора Петровича Алиса Ричардовна), — вполне заменяет настоящего[12].

Бендера и Воланда сближает тема розыгрышей. Персонаж Булгакова много и с удовольствием играет, запутывая зрителей и участников действа; порой его ехидство напоминает издёвку. Герой Ильфа и Петрова также любит насмешки и мистификации: к примеру, он, пытаясь морально подавить Корейко, отправляет подпольному миллионеру ночные телеграммы с абсурдными текстами («Грузите апельсины бочках братья Карамазовы», «Графиня изменившимся лицом бежит пруду»), а затем с интересом ждёт реакции адресата[159].

Кроме того, родство мессира и великого комбинатора проявляется в их способности совершать благородные поступки и приходить на помощь тем, кто в ней по-настоящему нуждается. Так, если Воланд готов поддержать людей искренних и страдающих, то Бендер, обретя миллион, спешит поделиться деньгами со своими бывшими соратниками — Шурой Балагановым и Адамом Козлевичем[18]. По словам литературоведа Игоря Рейфа, и того, и другого можно охарактеризовать как «отрицательного героя, выполняющего положительную функцию». Разница между ними в том, что всесильный Воланд застрахован от любых негативных последствий при игре с огнём, тогда как игрок Остап вечно рискует и испытывает судьбу[159].

«Золотой телёнок» и творчество Юрия Олеши

Схожесть творческого почерка авторов «Золотого телёнка» и Юрия Олеши литературовед Мариэтта Чудакова объясняла тем, что писатели, связанные между собой товарищескими отношениями, годами вырабатывали общую манеру письма[160]. Все трое были одесситами, прибывшими в начале 1920-х в Москву. В редакции газеты «Гудок» Ильф, Олеша и приехавший из Киева Булгаков — самые, по замечанию Константина Паустовского, «весёлые и едкие люди» столицы — работали в одном кабинете за одним длинным столом. Илья Арнольдович и Юрий Карлович жили в тесной комнате, примыкавшей к типографии[83]. Как рассказывал впоследствии Олеша, Ильф относился к нему как к младшему брату[161], и эта дружба позволяла литераторам полемизировать между собой. К примеру, воспроизводя диалог «о новой жизни», который в поезде, направляющемся на Турксиб, ведут австрийский и советские журналисты, создатели книги о великом комбинаторе заочно дискутировали с Олешей, развивавшем в романе «Зависть» аналогичную тему[162].

О грядущем великом Преображении, о создании общества, где не будет приобретательства, своекорыстия, собственничества, мечтал Маяковский, о нём же думал и Олеша, когда писал в «Зависти» об обречённых на гибель чувствах, оставшихся от старого мира. Ильф и Петров были реалистичнее Олеши, и таких быстрых перемен в человеческой психологии в ближайшие годы они, пожалуй, не ждали[163].

Авторов «Золотого телёнка» и Олешу сближала одинаково кропотливая работа над поиском метафор и эпитетов. Общая «школа» просматривается в их умении добиться при описании предмета «зрительного эффекта». Так, если в романе Ильфа и Петрова упоминается про «перламутровый живот Скумбриевича», то у Олеши куриные потроха уподобляются «перламутровым плевкам»[164]. При этом, по утверждению Чудаковой, «родоначальником» европейского стилевого принципа, на который при анализе творчества Ильфа и Петрова обращали внимание их современники, является Олеша[165]. В 1967 году Владимир Набоков рассказал в интервью писателю Альфреду Аппелю об ещё одной черте, связывавшей Ильфа и Петрова с Олешей, — это сюжетно-тематический выбор: они сознательно дистанцировались от политики и, сочиняя истории о похождениях плутов и шарлатанов, «смогли опубликовать ряд совершенно первоклассных произведений»[83].

Художественные особенности

«Золотой телёнок» — сатирический роман, написанный, по наблюдению Лидии Яновской, не едко, а смешно[166]. Комический эффект и «весёлая интонация» достигаются за счёт художественных приёмов, использованным соавторами. Так, применение гиперболы и гротеска позволило Ильфу и Петрову создать образ «резинового Полыхаева» — начальника «Геркулеса», ставившего на документах резолюции с помощью факсимильного оттиска. Вначале «универсальный штемпель» Полыхаева содержал четыре изречения: «Не возражаю. Согласен. Прекрасная мысль. Провести в жизнь». Потом их количество стало расти, и наряду с каучуковой печатью появился текстовый штамп, годящийся на все случаи жизни; таким образом изначальное преувеличение, появившееся в этой сюжетной линии, приобрело характер абсурда[167].

С помощью подобных гротескно-карикатурных методов написаны эпизоды, рассказывающие о нескончаемом беге на 1-й Черноморской кинофабрике, а также о художниках из группы «Диалектический станковист», догоняющих ответственного работника Плотского-Поцелуева[153]. Странная фамилия, данная писателями прибывшему в город начальнику, не единственная в своём роде: в произведении повсеместно встречаются персонажи, носящие курьёзные родовые имена (обитатель сумасшедшего дома Старохамский, журналисты Лев Рубашкин и Ян Скамейкин, второй муж Варвары инженер Птибурдуков)[168] или имеющие необычные профессии (ребусник Синицкий, зицпредседатель Фунт)[153].

К числу элементов, определяющих «художественную ткань» произведения, относятся также внезапные метафоры («Одно ухо его [Паниковского] было таким рубиновым, что, вероятно, светилось бы в темноте и при его свете можно было бы даже проявлять фотографические пластинки»)[169], парадоксальные рассуждения («Пешеходы составляют большую часть человечества. Мало того — лучшую его часть»), забавные зачины к отдельным главам («Ровно в 16 часов 40 минут Васисуалий Лоханкин объявил голодовку»)[168]. Пристрастное отношение авторов к парадоксу проявляется не только в отдельных фразах — использование этого приёма замечено при создании эпизодов, повествующих о взаимоотношениях Адама Козлевича с арбатовскими пассажирами-растратчиками и краже Шурой Балагановым, только что получившим от Бендера 50 000 рублей, сумки в трамвае[170]. На контрастах построена история сбора компромата на подпольного миллионера: авторы постоянно упоминают о скромной папке «с ботиночными тесёмками», которую носит с собой Остап; однако цена этой канцелярской принадлежности, хранящей документы по «делу А. И. Корейко», — один миллион рублей[171].

Произведение изобилует каламбурами и выражениями, образовавшимися за счёт смешения стилей. Так, увидев поставщиков, приносящих в контору рога, великий комбинатор требует, чтобы Паниковский запретил рогоносцам входить в помещение. Когда в романе заходит речь о любителе поесть Шуре Балаганове, выражение из древнегреческой мифологии «напиток богов» видоизменяется: персонаж «вкушает „харч богов“»[172].

Большую роль в «Золотом телёнке» играет пародия. По замечанию литературоведа Бенедикта Сарнова, Ильф и Петров «с весёлым озорством пародировали всё, что попадало в их поле зрения». К примеру, текст телеграммы, посланной Бендером подпольному миллионеру («Графиня изменившимся лицом бежит пруду») — это реальный отрывок из телеграфного сообщения, отправленного журналистом Николаем Эфросом в газету «Речь» в связи с уходом писателя Льва Толстого из Ясной Поляны; в рамках романного сюжета из-за смещения контекста он обретает иной смысл[173]. Ироничное звучание получает и повторяемая великим комбинатором фраза «Командовать парадом буду я!», которую соавторы взяли из официальных приказов[174]. Благодаря пародии в произведении появились сцены, рассказывающие об организованной Шурой Балагановым конференции «детей лейтенанта Шмидта», открытии Остапом конторы «Рога и копыта», переходе Васисуалия Лоханкина на пятистопный ямб[175].

В этом многообразии безбрежной пародии, в этом умении высмеивать, казалось бы, всё, не было ни скепсиса, ни цинизма. Ильф и Петров не посмеивались, они, подобно студентам, изображённым ими в «Золотом теленке», смеялись вовсю, радуясь жизни и богатству комического в ней[175].

«Золотой телёнок» наполнен отступлениями, позволившими Ильфу и Петрову создать «панорамное изображение» действительности. Такие отклонения от сюжета дали им возможность порассуждать о мировом значении пешеходов, роли дорог в жизни человечества, а также миссии полярника Амундсена. Включение одного из «лирико-юмористических стихотворений в прозе» в главу «Первое свидание», рассказывающую о том, как Паниковский и Балаганов делили кошелёк подпольного миллионера, резко меняет тональность повествования; приземлённость уступает место поэзии: «Ночь, ночь, ночь лежала над всей страной». Эта вставка, напоминающая отрывок из романа Юрия Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара» («На всём протяжении России и Кавказа стояла бесприютная, одичалая, перепончатая ночь»), вместе с «чеховскими деталями» даёт, по мнению Игоря Сухих, ответ на вопрос о «тайне обаяния» романа[8]. Столь же значимым является авторское отступление о черноморском утре (глава «Обыкновенный чемоданишко»):

Можно смаковать каждый эпитет, который — и цвет («оловянная роса»), и слух («далёкий гром»), и психологическая проекция («подпрыгивая от злости, на ночных столиках зальются троечным звоном мириады будильников»)… Ближе к финалу меняется и интонация подобных отступлений. Наряду с юмором пейзаж приобретает меланхолические тона: время идёт к осени, а история Бендера — к концу[8].

Несостоявшееся продолжение

После выхода в свет «Золотого телёнка» к авторам стали поступать читательские письма с просьбами написать продолжение истории о похождениях великого комбинатора[176]. Свидетельством того, что идея третьего романа о Бендере всерьёз рассматривалась сатириками, является пометка в блокноте, сделанная Ильфом примерно в 1935 году: «Остап мог бы и сейчас пройти всю страну, давая концерты граммофонных пластинок»[177]. Новое произведение, по данным исследователей, должно было называться «Подлец». Судя по письму проживавшего во Франции прозаика Перикла Ставрова (сентябрь 1933 год), писатели вели предварительные переговоры о том, что заключительная часть истории о приключениях Командора будет переведена на несколько европейских языков[178]. После смерти Ильи Арнольдовича Евгений Петров в книге «Мой друг Ильф» рассказывал, что им хотелось сочинить роман одновременно и смешной, и серьёзный. Но сюжет не складывался, потому что «юмор очень ценный металл, и наши прииски были уже опустошены»[172].

К числу причин, помешавших реализации замысла, исследователи относят не только работу над книгой «Одноэтажная Америка», отнявшей у соавторов много сил и времени, но и их осознание, что в третьей части главный герой уже не сможет играть роль великого комбинатора:

Он мог бы пройти по стране с граммофоном и мог бы иметь жену и любовницу, но это был бы Бендер, уже знакомый нам по «Двенадцати стульям»… Бендер в роли владельца миллиона должен был неминуемо встать на путь социальной мимикрии… Обаяние без денег превратилось бы в деньги без обаяния. Это также не могло удовлетворить сатириков[179].

Запрет романа

В 1949—1956 годах «Золотой телёнок» был запрещён к печати[180]. Идеологическая кампания, в ходе которой оба романа Ильфа и Петрова были признаны «пасквилянтскими и клеветническими», началась с постановления секретариата Союза писателей СССР от 15 ноября 1948 года; в документе отмечалось, что выход в свет очередной книги соавторов тиражом 75 000 экземпляров является «грубой политической ошибкой»[181]. Секретариат объявил выговор редакторам издательства «Советский писатель» Евгении Ковальчик и Анатолию Тарасенкову, разрешившим выпуск «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка»; партийному критику Владимиру Ермилову было поручено подготовить для публикации в «Литературной газете» статью, «вскрывающую клеветнический характер книги Ильфа и Петрова»[182].

Два дня спустя председатель правления Союза писателей Александр Фадеев направил текст этого постановления в секретариат ЦК ВКП(б)[181]. По мнению исследователей, это был вынужденный шаг со стороны «писательского руководства»[183]. В декабре того же года отдел пропаганды и агитации Центрального комитета подготовил записку, в которой указывалось, что «аферист Бендер» изображён в произведениях Ильфа и Петрова «наиболее яркими красками»; в качестве доказательства антисоветской направленности «Золотого телёнка» была воспроизведена цитата из главы о чистке в «Геркулесе»: «Вот наделали делов эти бандиты Маркс и Энгельс»[184]. Составители записки — политический деятель Дмитрий Шепилов и литературовед Фёдор Головенченко — отметили, что редакторы не сопроводили книгу критическими комментариями, а в биографической справке «без всяких оговорок» назвали романы соавторов «любимыми произведениями» читателей СССР[185].

В том же документе подчёркивалось, что издательство при подготовке юбилейной серии книг, посвящённых 30-летию советской власти, допустило и другие «грубые ошибки»: в частности, напечатало сборник стихотворений Бориса Пастернака, роман Юрия Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара»[186] и литературоведческие работы о творчестве Достоевского. Итогом кампании стало освобождение директора «Советского писателя» Г. А. Ярцева от своих обязанностей; Александр Фадеев за «неудовлетворительный контроль» получил взыскание[187].

Характеристика, что дал романам Секретариат ССП, была по сути приговором: «идеологической диверсией» такого масштаба далее надлежало бы заниматься следователям Министерства государственной безопасности, после чего виновные перешли бы в ведение ГУЛАГа. Однако в силу понятных обстоятельств вопрос об ответственности авторов дилогии не ставился: туберкулёз свел Ильфа в могилу ещё весной 1937 года, а Петров, будучи военным корреспондентом, погиб летом 1942-го[183].

Цензурные искажения

В советское время роман подвергался цензурной правке. Полная версия «Золотого телёнка», вышедшая в 1994 году, позволила читателям познакомиться с фрагментами, изъятыми из текста в разные годы. Так, в первой главе, рассказывающей об известных пешеходах, из списка были исключены Пушкин, Вольтер и Мейерхольд[188]. В авторском варианте кооперативный сад, в котором решили пообедать Бендер и Балаганов, именовался «Искрой»; при редактировании название заведения оказалось вычеркнутым. В довоенном издании упоминалось, что Паниковскому при делёжке участков досталась Республика немцев Поволжья; позже, по словам Юрия Щеглова, «этнографическое разнообразие было урезано по политическим соображениям»[189][190].

Из главы «Обыкновенный чемоданишко», повествующей о том, какие мошеннические схемы использовал Корейко, редакторы исключили фразу: «Дело его затерялось, и молодой человек был выпущен только потому, что никто не знал, в чём он обвиняется»[191]. В девятой главе изначально присутствовала реплика подвергшегося чистке Побирухина: «Вот наделали делов эти бандиты Маркс и Энгельс»; «цензорские ножницы» вырезали слово бандиты[192]. Удалению подверглась характеристика, данная Васисуалием Лоханкиным второму мужу Варвары — «этот ничтожный Птибурдуков»[193]. Разговор Остапа с пришедшим в «Рога и копыта» Фунтом завершался уведомлением великого комбинатора, которое также не вошло в советские издания: «Завтра с утра приходите на работу, только не опаздывайте, у нас строго. Это вам не „Интенсивник“ и не „Трудовой кедр“»[194]. Изменённым оказалось и последнее слово романа: по замыслу Ильфа и Петрова, Бендер, возвращаясь на советский берег, произносил: «Придётся переквалифицироваться в дворники[195]

Экранизации

Режиссёры и сценаристы достаточно долго, несмотря на явную «киногеничность» «Золотого телёнка», оставляли книгу Ильфа и Петрова вне сферы своего внимания. Одной из причин, препятствовавших экранизации, были, по мнению литератора Бориса Рогинского, жёсткие цензурные ограничения, которые неминуемо задели бы любую киноверсию «самого смелого из разрешённых произведений». Ситуация начала меняться в 1960-х годах, когда к постановке первого фильма по книге Ильфа и Петрова приступил Михаил Швейцер. В течение нескольких следующих десятилетий список картин, снятых по мотивам романа, пополнился работами Василия Пичула, Ульяны Шилкиной и других режиссёров[180].

Год Страна Название Режиссёр Остап Бендер
1968 СССР СССР Золотой телёнок Михаил Швейцер Сергей Юрский[196]
1969 Чехословакия Чехословакия Командовать парадом буду я (чеш. Prehlídce velim já) Ярослав Мах[197]
1974 Венгрия Венгрия Золотой телёнок (венг. Aranyborjú) Миклош Синетар Иван Дарваш[198]
1993 Россия Россия, Франция Франция Мечты идиота Василий Пичул Сергей Крылов[199]
2006 Россия Россия Золотой телёнок Ульяна Шилкина Олег Меньшиков[200]

Чёрно-белая лента Михаила Швейцера тщательно изучалась киноведами и кинокритиками. Фильм, черноморские эпизоды которого снимали в Одессе, а арбатовские — в городе Юрьеве-Польском Владимирской области[201], представляет собой «ностальгическую стилизацию», возвращающую зрителей к 1930-м годам. Стремясь максимально приблизить действие ко времени, описываемому в романе, Швейцер включил в картину закадровую музыку из немого кинематографа, элементы пантомимы, а также «цитаты из Эйзенштейна». Чёрно-белые кадры, с одной стороны, создали отстранённо-ироничное настроение, с другой — лишили ленту тех красок, которыми насыщен роман: «Ни зелёный и ярко-желтый окрас „Антилопы-Гну“, ни серые „сиротские брюки“ Корейко, ни восход над переночевавшими в степи жуликами, ни яства на пиру в пустыне, ни раскалённая голубизна среднеазиатского кладбища — ничто из этого не попало в фильм»[180]. Наиболее убедительные эпизоды, по словам Рогинского, связаны с Турксибом:

Никогда не забыть вихри кочевников вокруг железной дороги под звуки духового оркестра, не забыть дыры в одеяле Корейко (вот, наконец, крупный план), не забыть ветер от винтов самолета, сбивающий Бендера и Корейко с ног, не забыть мелодию, на которую Бендер поет в поезде «У Петра Великого близких нету никого», не забыть букет стаканов чая, неожиданно принесённых проводником, не забыть листьев, падающих на старую «Антилопу»[180].

Отдельных оценок кинокритиков удостоились актёры, участвовавшие в фильме. Так, Бендеру в исполнении Сергея Юрского присущи ироничность, философичность и демонизм; ближе к финалу игра актёра и его персонажа исчезают — Остап «становится абсолютно настоящим». Паниковский (Зиновий Гердт) — это некий двойник великого комбинатора, который напоминает Чарли Чаплина и в то же время — Осипа Мандельштама[180]; актёр создал на экране образ «жулика-поэта», похожего на осмелевшего героя гоголевской «Шинели» Акакия Акакиевича Башмачкина[202]. Киновед Р. Соболев особо выделил Шуру Балаганова (Леонид Куравлёв) как героя, образ которого практически совпадает с романным: он нелеп, добр и смешон одновременно[203].

Фильм Василия Пичула «Мечты идиота» получил более сдержанные отзывы: оценив профессионализм режиссёра, критики признали, что его картина, тем не менее, лишена той «ауры „южной школы“, ауры одесского топоса и логоса», которые присутствуют в ленте Швейцера[204]. Телеверсия Ульяны Шилкиной, в которой роль Остапа Бендера сыграл Олег Меньшиков, вызвала ещё более резкие отклики: так, киновед Юрий Богомолов назвал поставленный ею сериал по мотивам «Золотого телёнка» «спекуляцией и на всенародной любви к роману, и на поклонении его герою»[205].

Напишите отзыв о статье "Золотой телёнок"

Примечания

  1. 1 2 Яновская, 1969, с. 72.
  2. Яновская, 1969, с. 69.
  3. 1 2 Яновская, 1969, с. 78.
  4. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=16#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  5. Москва и москвичи в фотографиях Ильи Ильфа / Ильф А. И. — М.: Ломоносовъ, 2011. — С. 81. — 200 с. — ISBN 978-5-91678-045-1.
  6. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=16#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  7. 1 2 3 4 5 6 7 8 Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=26 В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  8. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 Сухих И. Н. [magazines.russ.ru/zvezda/2013/3/s14.html Шаги Командора] // Звезда. — 2013. — № 3.
  9. Мануильский М., Вельский Я., Доро-Митницкий С. и др. Сатира на социалистической стройке. Слово имеет «Крокодил» // Журналиста. — 1932. — № 6. — С. 10.
  10. Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове / Мунблит Г., Раскин А.. — М.: Советский писатель, 1963. — С. 209.
  11. Селивановский А. Петров Е. П. // [feb-web.ru/FEB/LITENC/ENCYCLOP/le8/le8-6181.htm?cmd=0&istext=1 Литературная энциклопедия: В 11 томах]. — М.: ОГИЗ РСФСР, государственное словарно-энциклопедическое издательство «Советская Энциклопедия», 1934. — Т. 8. — С. 618—620.
  12. 1 2 Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=25#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  13. Яновская, 1969, с. 94.
  14. Старков, 1969, с. 36.
  15. Яновская, 1969, с. 96.
  16. Щеглов, 2009, с. 337.
  17. 1 2 Душенко К. В. Словарь современных цитат: 5200 цитат и выражений XX и XXI веков, их источники, авторы, датировка. — М.: Эксмо, 2006. — С. 191—195. — 832 с. — ISBN 5-699-17691-8.
  18. 1 2 Щеглов, 2009, с. 24.
  19. Щеглов, 2009, с. 559.
  20. 1 2 Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=20#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  21. Щеглов, 2009, с. 431.
  22. Щеглов, 2009, с. 347.
  23. 1 2 Яновская, 1969, с. 77.
  24. Щеглов, 2009, с. 342.
  25. Щеглов, 2009, с. 354.
  26. Щеглов, 2009, с. 355.
  27. Гиляровский В. А. Москва и москвичи. — М.: Правда, 1985. — С. 40.
  28. Паперный, 1989, с. 465.
  29. 1 2 Щеглов Ю. К. [books.google.ru/books?id=ZQ_0CAAAQBAJ&pg=RA1-PR26&lpg=RA1-PR26&dq=%D0%BE%D0%B1%D1%80%D0%B0%D0%B7+%D1%88%D1%83%D1%80%D1%8B+%D0%B1%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B0&source=bl&ots=9Vo8cZMg65&sig=vCp6dHMadtRShDkRjk30bKuOF5Q&hl=ru&sa=X&ved=0CEgQ6AEwB2oVChMInaTx3feFxwIVQZIsCh3o8gXL#v=onepage&q=%D0%BE%D0%B1%D1%80%D0%B0%D0%B7%20%D1%88%D1%83%D1%80%D1%8B%20%D0%B1%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B0&f=false Проза. Поэзия. Поэтика. Избранные работы]. — М.: Новое литературное обозрение, 2012. — 576 с. — (Научная библиотека). — ISBN 978-5-86793-964-9.
  30. 1 2 Яновская, 1969, с. 107.
  31. Щеглов, 2009, с. 619.
  32. Ильф И. А. Записные книжки 1925—1937 / Ильф А. И.. — М.: Текст, 2000. — С. 238.
  33. 1 2 Яновская, 1969, с. 74.
  34. Батуева Е. [yaroslavl.fsb.ru/smi/gnu.html По следам «Антилопы Гну»]. Управление ФСБ России по Ярославской области. Проверено 4 августа 2015.
  35. Старков, 1969, с. 65.
  36. Щеглов, 2009, с. 534.
  37. Щеглов, 2009, с. 535.
  38. Щеглов, 2009, с. 357.
  39. Щеглов, 2009, с. 371.
  40. Щеглов, 2009, с. 396.
  41. Щеглов, 2009, с. 398.
  42. Константинов А. [books.google.ru/books?id=k2QaExmft54C&pg=PA10&lpg=PA10&dq=%D0%BA%D0%BE%D1%80%D0%B5%D0%B9%D0%BA%D0%BE+%D0%9A%D0%BE%D0%BD%D1%81%D1%82%D0%B0%D0%BD%D1%82%D0%B8%D0%BD+%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87+%D0%9A%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%BA%D0%BE&source=bl&ots=dl8YO-BR8s&sig=krKxO_C0MIq2G1hkgp9-7Mmw#v=onepage&q=%D0%BA%D0%BE%D1%80%D0%B5%D0%B9%D0%BA%D0%BE%20%D0%9A%D0%BE%D0%BD%D1%81%D1%82%D0%B0%D0%BD%D1%82%D0%B8%D0%BD%20%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87%20%D0%9A%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%BA%D0%BE&f=false Мошеннический Петербург.]. — СПб: Издательский дом «Нева», 2001. — С. 10—11. — ISBN 5-7654-1473-7.
  43. Щеглов, 2009, с. 392.
  44. Старков, 1969, с. 69.
  45. 1 2 Щеглов, 2009, с. 379.
  46. Щеглов, 2009, с. 378.
  47. Щеглов, 2009, с. 572.
  48. Борис Галанов. [ilf-petrov.ru/books/item/f00/s00/z0000002/st006.shtml Илья Ильф и Евгений Петров. Жизнь. Творчество]. — М.: Советский писатель, 1961. — 312 с.
  49. Старков, 1969, с. 70.
  50. Щеглов, 2009, с. 490.
  51. 1 2 Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=6#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  52. Щеглов, 2009, с. 471.
  53. Щеглов, 2009, с. 473.
  54. Щеглов, 2009, с. 472.
  55. Белинков А. В. [mreadz.com/new/index.php?id=106042&pages=76 Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша]. — М.: РИК «Культура», 1997. — ISBN 5-8334-0049-X.
  56. Щуплов А. Жена Ильфа и Петрова в роли Васисуалия Лоханкина // Российская газета. — 2002. — № 235.
  57. Щеглов, 2009, с. 479.
  58. Щеглов, 2009, с. 480.
  59. Белинков А. В. [mreadz.com/new/index.php?id=106042&pages=75 Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша]. — М.: РИК «Культура», 1997. — ISBN 5-8334-0049-X.
  60. Щеглов, 2009, с. 563.
  61. Щеглов, 2009, с. 447.
  62. Щеглов, 2009, с. 448.
  63. Щеглов, 2009, с. 574.
  64. Щеглов, 2009, с. 628.
  65. Щеглов, 2009, с. 630.
  66. Щеглов, 2009, с. 583.
  67. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=17#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  68. Щеглов, 2009, с. 45.
  69. Ильф А. И. Маршрут путешествия, средства передвижения // [books.google.ru/books?id=KTwyAAAAQBAJ&pg=PA10&dq=%D0%A1%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D1%81%D1%81%D0%B5%D1%80,+%D0%AF%D1%80%D0%BE%D1%81%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BB%D1%8C&hl=ru&sa=X&ved=0CCQQ6AEwAGoVChMI_JDkqLOOxwIVxZMsCh0AlQj9#v=onepage&q=%D0%A1%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D1%81%D1%81%D0%B5%D1%80%2C%20%D0%AF%D1%80%D0%BE%D1%81%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BB%D1%8C&f=false Ильф И. А., Петров Е. П. / Золотой телёнок]. — М: РИПОЛ-классик, 2012. — С. 9—22. — ISBN 978-5-386-04917-1.
  70. Щеглов, 2009, с. 339.
  71. Щеглов, 2009, с. 345.
  72. Вулис А. И. И. Ильф, Е. Петров. Очерк творчества. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 146.
  73. 1 2 Ильф А. И. Маршрут путешествия, средства передвижения // Ильф И. А., Петров Е. П. / Золотой телёнок. — М: РИПОЛ-классик, 2012. — С. 10. — ISBN 978-5-386-04917-1.
  74. Боровиков С. [magazines.russ.ru/novyi_mi/2011/3/bo11.html В русском жанре — 40] // Новый мир. — 2011. — № 3.
  75. Щеглов, 2009, с. 407.
  76. Ильф А. И. Маршрут путешествия, средства передвижения // Ильф И. А., Петров Е. П. / Золотой телёнок. — М: РИПОЛ-классик, 2012. — С. 16. — ISBN 978-5-386-04917-1.
  77. Щеглов, 2009, с. 418.
  78. Щеглов, 2009, с. 373.
  79. Щеглов, 2009, с. 374.
  80. Щеглов, 2009, с. 375.
  81. Ильф А. И. Маршрут путешествия, средства передвижения // Ильф И. А., Петров Е. П. / Золотой телёнок. — М: РИПОЛ-классик, 2012. — С. 18. — ISBN 978-5-386-04917-1.
  82. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=21#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  83. 1 2 3 4 5 6 7 Петров Е. [magazines.russ.ru/voplit/2001/1/petrov.html Мой друг Ильф. Вступительная заметка, составление и публикация А. Ильф] // Вопросы литературы. — 2001. — № 1.
  84. 1 2 Яновская, 1969, с. 80.
  85. Щеглов, 2009, с. 593.
  86. Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений в пяти томах / Вулис А. З., Галанов Б. Е.. — М.: Гослитиздат, 1961. — Т. 2. — С. 543.
  87. Щеглов, 2009, с. 594.
  88. Щеглов, 2009, с. 597.
  89. Щеглов, 2009, с. 614.
  90. Щеглов, 2009, с. 613.
  91. Щеглов, 2009, с. 522.
  92. Щеглов, 2009, с. 523.
  93. 1 2 Щеглов, 2009, с. 520.
  94. Weiskopf F. C. Umsteigen ins 21 jarhundert. Episode von einer reise durch die sowjetunion. — Berlin: Malik-Verlag, 1927. — С. 50—51.
  95. Щеглов, 2009, с. 524.
  96. Щеглов, 2009, с. 525.
  97. Щеглов, 2009, с. 526.
  98. Щеглов, 2009, с. 453.
  99. 1 2 Щеглов, 2009, с. 387.
  100. Слободкин М. Не угодишь // Бегемот. — 1928. — № 21.
  101. Щеглов, 2009, с. 383.
  102. Ильф И. А. Записные книжки 1925—1937 / Ильф А. И.. — М.: Текст, 2000. — С. 234, 269, 275, 286, 312.
  103. 1 2 3 Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=24#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  104. Viollis Andree. Seule en Russie. — Paris: Gallimard, 1927. — С. 179.
  105. 1 2 Щеглов, 2009, с. 528.
  106. Ильф А. И. [magazines.russ.ru/october/2012/5/a11-pr.html По следам Ильфа и Петрова] // Октябрь. — 2012. — № 5.
  107. 1 2 Щеглов, 2009, с. 529.
  108. 1 2 Щеглов, 2009, с. 531.
  109. Щеглов, 2009, с. 35.
  110. Щеглов, 2009, с. 393.
  111. Щеглов, 2009, с. 394.
  112. Щеглов, 2009, с. 545.
  113. Щеглов, 2009, с. 616.
  114. Вулис А. И. И. Ильф, Е. Петров. Очерк творчества. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 73.
  115. Щеглов, 2009, с. 485.
  116. Щеглов, 2009, с. 491.
  117. Бенедикт Сарнов. Живые классики // [static.my-shop.ru/product/pdf/27/266681.pdf Илья Ильф, Евгений Петров]. — М.: Эксмо, 2007. — С. 14. — 944 с. — (Антология Сатиры и Юмора России XX века). — ISBN 978-5-699-17161-3.
  118. 1 2 Щеглов, 2009, с. 565.
  119. Иванова Тамара. Мои современники, какими я их знала. Очерки. — М.: Советский писатель, 1984. — С. 75.
  120. 1 2 Щеглов, 2009, с. 578.
  121. Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. — М.: Наука, 1977. — С. 323.
  122. Щеглов, 2009, с. 579.
  123. Щеглов, 2009, с. 580.
  124. Ильф А. И. Путешествие в Одессу. — Одесса: Пласке, 2004. — С. 360—365.
  125. Ильф И., Петров Е. [www.litmir.co/br/?b=69444&p=120 Золотой Теленок (полная версия)]. — М.: Русская книга, 1994. — ISBN 5-268-01053-0.
  126. Каганская М., Зеэв Бар-Селла. [lizard.jinr.ru/~tina/world/proza/lit040 Мастер Гамбс и Маргарита]. — Б.м.: Salamandra P.V.V, 2011. — С. 91.
  127. Щеглов, 2009, с. 434.
  128. 1 2 Щеглов, 2009, с. 435.
  129. Старков, 1969, с. 43.
  130. Щеглов, 2009, с. 636.
  131. Старков, 1969, с. 48.
  132. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=23#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  133. Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений в пяти томах / Вулис А. З., Галанов Б. Е.. — М.: Гослитиздат, 1961. — Т. 2. — С. 544.
  134. А. Зорич Холостой залп. Заметки читателя // Прожектор. — 1933. — № 7-8. — С. 23—24.
  135. Паперный, 1989, с. 461.
  136. Первый всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчёт. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1934. — С. 222—223. — 718 с.
  137. Яновская, 1969, с. 101.
  138. Лев Никулин О месте в литературном трамвае // Литературная газета. — 1932. — № 38.
  139. Георгий Мунблит Книга о мелком мире // Литературная газета. — 1933. — № 15.
  140. Виктор Шкловский «Золотой телёнок» и старый плутовской роман // Литературная газета. — 1934. — № 56.
  141. Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений в пяти томах / Вулис А. З., Галанов Б. Е.. — М.: Гослитиздат, 1961. — Т. 2. — С. 545.
  142. Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений в пяти томах / Вулис А. З., Галанов Б. Е.. — М.: Гослитиздат, 1961. — Т. 2. — С. 546.
  143. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=4#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  144. Белинков А. В. [mreadz.com/new/index.php?id=106042&pages=84 Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша]. — М.: РИК «Культура», 1997. — ISBN 5-8334-0049-X.
  145. Белинков А. В. [mreadz.com/new/index.php?id=106042&pages=77 Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша]. — М.: РИК «Культура», 1997. — ISBN 5-8334-0049-X.
  146. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=5#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  147. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=6#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  148. Щеглов, 2009, с. 52.
  149. Старков, 1969, с. 79.
  150. Старков, 1969, с. 80.
  151. Старков, А. Н. Юмор Зощенко. — М.: Художественная литература, 1974. — С. 77.
  152. Щеглов, 2009, с. 53.
  153. 1 2 3 Щеглов, 2009, с. 54.
  154. Щеглов, 2009, с. 51.
  155. Яновская, 1969, с. 121.
  156. Яновская Л. М. Записки о Михаиле Булгакове. — М.: Текст, 2007. — С. 59.
  157. 1 2 Щеглов, 2009, с. 26.
  158. Щеглов, 2009, с. 359.
  159. 1 2 Рейф И. [magazines.russ.ru/zvezda/2013/12/11r.html «Золотой теленок», «Мастер и Маргарита»: типология массового мышления в тоталитарном обществе] // Звезда. — 2013. — № 12.
  160. Чудакова, М. О. Мастерство Юрия Олеши. — М.: Наука, 1972. — С. 37.
  161. [ilf-petrov.ru/books/item/f00/s00/z0000003/st004.shtml Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове] / Мунблит Г., Раскин А.. — М.: Советский писатель, 1963.
  162. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=22#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  163. Лурье, Я. С. [nemaloknig.info/read-13115/?page=15#booktxt В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове]. — Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2005. — ISBN 5-94380-044-1.
  164. Чудакова, М. О. Мастерство Юрия Олеши. — М.: Наука, 1972. — С. 38.
  165. Чудакова, М. О. Мастерство Юрия Олеши. — М.: Наука, 1972. — С. 69.
  166. Яновская, 1969, с. 128.
  167. Яновская, 1969, с. 135—137.
  168. 1 2 Галанов Б. Е. [ilf-petrov.ru/books/item/f00/s00/z0000002/st010.shtml Илья Ильф и Евгений Петров. Жизнь. Творчество]. — М.: Советский писатель, 1961. — 312 с.
  169. Яновская, 1969, с. 141.
  170. Щеглов, 2009, с. 49.
  171. Паперный, 1989, с. 19.
  172. 1 2 Паперный, 1989, с. 21.
  173. Бенедикт Сарнов. Живые классики // [static.my-shop.ru/product/pdf/27/266681.pdf Илья Ильф, Евгений Петров]. — М.: Эксмо, 2007. — С. 11. — 944 с. — (Антология Сатиры и Юмора России XX века). — ISBN 978-5-699-17161-3.
  174. Паперный, 1989, с. 466.
  175. 1 2 Яновская, 1969, с. 143.
  176. Старков, 1969, с. 50.
  177. Старков, 1969, с. 54.
  178. Петров, 2001, с. 181.
  179. Старков, 1969, с. 55.
  180. 1 2 3 4 5 Рогинский Б. [magazines.russ.ru/zvezda/2005/11/ro12.html Интеллигент, сверхчеловек, манекен — что дальше? Экранизации романов Ильфа и Петрова] // Звезда. — 2005. — № 11.
  181. 1 2 Петров, 2001, с. 308.
  182. Петров, 2001, с. 312.
  183. 1 2 Ильф И., Петров Е. [www.litmir.co/br/?b=69444&p=1 Золотой Теленок (полная версия)]. — М.: Русская книга, 1994. — ISBN 5-268-01053-0.
  184. Петров, 2001, с. 313.
  185. Петров, 2001, с. 314.
  186. Петров, 2001, с. 315.
  187. Петров, 2001, с. 316.
  188. Ильф И., Петров Е. [gatchina3000.ru/literatura/koreiko_a_i/gold-calf_01.htm Золотой Теленок (полная версия)]. — М.: Русская книга, 1994. — ISBN 5-268-01053-0.
  189. Щеглов, 2009, с. 356.
  190. Ильф И., Петров Е. [gatchina3000.ru/literatura/koreiko_a_i/gold-calf_02.htm Золотой Теленок (полная версия)]. — М.: Русская книга, 1994. — ISBN 5-268-01053-0.
  191. Ильф И., Петров Е. [gatchina3000.ru/literatura/koreiko_a_i/gold-calf_04.htm Золотой Теленок (полная версия)]. — М.: Русская книга, 1994. — ISBN 5-268-01053-0.
  192. Ильф И., Петров Е. [gatchina3000.ru/literatura/koreiko_a_i/gold-calf_09.htm Золотой Теленок (полная версия)]. — М.: Русская книга, 1994. — ISBN 5-268-01053-0.
  193. Ильф И., Петров Е. [gatchina3000.ru/literatura/koreiko_a_i/gold-calf_13.htm Золотой Теленок (полная версия)]. — М.: Русская книга, 1994. — ISBN 5-268-01053-0.
  194. Ильф И., Петров Е. [gatchina3000.ru/literatura/koreiko_a_i/gold-calf_15.htm Золотой Теленок (полная версия)]. — М.: Русская книга, 1994. — ISBN 5-268-01053-0.
  195. Ильф И., Петров Е. [gatchina3000.ru/literatura/koreiko_a_i/gold-calf_36.htm Золотой Теленок (полная версия)]. — М.: Русская книга, 1994. — ISBN 5-268-01053-0.
  196. Редактор Любовь Аркус. [old.russiancinema.ru/template.php?dept_id=3&e_dept_id=2&e_movie_id=8018 Золотой телёнок]. Энциклопедия отечественного кино. Проверено 14 августа 2015.
  197. [www.imdb.com/title/tt0232450/?ref_=fn_al_tt_1 Prehlídce velim já]. Internet Movie Database. Проверено 14 августа 2015.
  198. [www.imdb.com/title/tt1090180/?ref_=fn_al_tt_2 Aranyborjú]. Internet Movie Database. Проверено 14 августа 2015.
  199. Редактор Любовь Аркус. [old.russiancinema.ru/template.php?dept_id=3&e_dept_id=2&e_movie_id=3557 Мечты идиота]. Проверено 14 августа 2015.
  200. Редактор Любовь Аркус. [old.russiancinema.ru/template.php?dept_id=3&e_dept_id=2&e_movie_id=8885 Золотой телёнок]. Энциклопедия отечественного кино. Проверено 14 августа 2015.
  201. Иваницкий С. [sobytiya.net.ua/archive,date-2008_06_23,article-sergeiy_yurskiiy_ko_mne_podhodila_m/article.html Сергей Юрский: «Ко мне подходила масса людей с одним и тем же предложением: «Давайте выпьем. Я расскажу вам, каким должен быть Бендер»] // События и люди. — 2008. — № 23—30 июня.
  202. Редактор Любовь Аркус. [old.russiancinema.ru/template.php?dept_id=15&e_dept_id=1&e_person_id=191 Гердт Зиновий Ефимович]. Энциклопедия отечественного кино. Проверено 14 августа 2015.
  203. Редактор Любовь Аркус. [old.russiancinema.ru/template.php?dept_id=15&e_dept_id=1&e_person_id=495 Куравлёв Леонид Вячеславович]. Энциклопедия отечественного кино. Проверено 14 августа 2015.
  204. Редактор Любовь Аркус. [old.russiancinema.ru/template.php?dept_id=15&e_dept_id=2&e_movie_id=3557 Мечты идиота]. Проверено 14 августа 2015.
  205. Юрий Богомолов [kinoart.ru/archive/2006/03/n3-article3 Бодался Остап Ибрагимович с Александром Исаевичем. «В круге первом», режиссёр Глеб Панфилов «Золотой телёнок», режиссёр Ульяна Шилкина] // Искусство кино. — 2006. — № 3.

Литература


Отрывок, характеризующий Золотой телёнок

– О жене… Мне и так совестно, что я вам ее на руки оставляю…
– Что врешь? Говори, что нужно.
– Когда жене будет время родить, пошлите в Москву за акушером… Чтоб он тут был.
Старый князь остановился и, как бы не понимая, уставился строгими глазами на сына.
– Я знаю, что никто помочь не может, коли натура не поможет, – говорил князь Андрей, видимо смущенный. – Я согласен, что и из миллиона случаев один бывает несчастный, но это ее и моя фантазия. Ей наговорили, она во сне видела, и она боится.
– Гм… гм… – проговорил про себя старый князь, продолжая дописывать. – Сделаю.
Он расчеркнул подпись, вдруг быстро повернулся к сыну и засмеялся.
– Плохо дело, а?
– Что плохо, батюшка?
– Жена! – коротко и значительно сказал старый князь.
– Я не понимаю, – сказал князь Андрей.
– Да нечего делать, дружок, – сказал князь, – они все такие, не разженишься. Ты не бойся; никому не скажу; а ты сам знаешь.
Он схватил его за руку своею костлявою маленькою кистью, потряс ее, взглянул прямо в лицо сына своими быстрыми глазами, которые, как казалось, насквозь видели человека, и опять засмеялся своим холодным смехом.
Сын вздохнул, признаваясь этим вздохом в том, что отец понял его. Старик, продолжая складывать и печатать письма, с своею привычною быстротой, схватывал и бросал сургуч, печать и бумагу.
– Что делать? Красива! Я всё сделаю. Ты будь покоен, – говорил он отрывисто во время печатания.
Андрей молчал: ему и приятно и неприятно было, что отец понял его. Старик встал и подал письмо сыну.
– Слушай, – сказал он, – о жене не заботься: что возможно сделать, то будет сделано. Теперь слушай: письмо Михайлу Иларионовичу отдай. Я пишу, чтоб он тебя в хорошие места употреблял и долго адъютантом не держал: скверная должность! Скажи ты ему, что я его помню и люблю. Да напиши, как он тебя примет. Коли хорош будет, служи. Николая Андреича Болконского сын из милости служить ни у кого не будет. Ну, теперь поди сюда.
Он говорил такою скороговоркой, что не доканчивал половины слов, но сын привык понимать его. Он подвел сына к бюро, откинул крышку, выдвинул ящик и вынул исписанную его крупным, длинным и сжатым почерком тетрадь.
– Должно быть, мне прежде тебя умереть. Знай, тут мои записки, их государю передать после моей смерти. Теперь здесь – вот ломбардный билет и письмо: это премия тому, кто напишет историю суворовских войн. Переслать в академию. Здесь мои ремарки, после меня читай для себя, найдешь пользу.
Андрей не сказал отцу, что, верно, он проживет еще долго. Он понимал, что этого говорить не нужно.
– Всё исполню, батюшка, – сказал он.
– Ну, теперь прощай! – Он дал поцеловать сыну свою руку и обнял его. – Помни одно, князь Андрей: коли тебя убьют, мне старику больно будет… – Он неожиданно замолчал и вдруг крикливым голосом продолжал: – а коли узнаю, что ты повел себя не как сын Николая Болконского, мне будет… стыдно! – взвизгнул он.
– Этого вы могли бы не говорить мне, батюшка, – улыбаясь, сказал сын.
Старик замолчал.
– Еще я хотел просить вас, – продолжал князь Андрей, – ежели меня убьют и ежели у меня будет сын, не отпускайте его от себя, как я вам вчера говорил, чтоб он вырос у вас… пожалуйста.
– Жене не отдавать? – сказал старик и засмеялся.
Они молча стояли друг против друга. Быстрые глаза старика прямо были устремлены в глаза сына. Что то дрогнуло в нижней части лица старого князя.
– Простились… ступай! – вдруг сказал он. – Ступай! – закричал он сердитым и громким голосом, отворяя дверь кабинета.
– Что такое, что? – спрашивали княгиня и княжна, увидев князя Андрея и на минуту высунувшуюся фигуру кричавшего сердитым голосом старика в белом халате, без парика и в стариковских очках.
Князь Андрей вздохнул и ничего не ответил.
– Ну, – сказал он, обратившись к жене.
И это «ну» звучало холодною насмешкой, как будто он говорил: «теперь проделывайте вы ваши штуки».
– Andre, deja! [Андрей, уже!] – сказала маленькая княгиня, бледнея и со страхом глядя на мужа.
Он обнял ее. Она вскрикнула и без чувств упала на его плечо.
Он осторожно отвел плечо, на котором она лежала, заглянул в ее лицо и бережно посадил ее на кресло.
– Adieu, Marieie, [Прощай, Маша,] – сказал он тихо сестре, поцеловался с нею рука в руку и скорыми шагами вышел из комнаты.
Княгиня лежала в кресле, m lle Бурьен терла ей виски. Княжна Марья, поддерживая невестку, с заплаканными прекрасными глазами, всё еще смотрела в дверь, в которую вышел князь Андрей, и крестила его. Из кабинета слышны были, как выстрелы, часто повторяемые сердитые звуки стариковского сморкания. Только что князь Андрей вышел, дверь кабинета быстро отворилась и выглянула строгая фигура старика в белом халате.
– Уехал? Ну и хорошо! – сказал он, сердито посмотрев на бесчувственную маленькую княгиню, укоризненно покачал головою и захлопнул дверь.



В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау. В Браунау была главная квартира главнокомандующего Кутузова.
11 го октября 1805 года один из только что пришедших к Браунау пехотных полков, ожидая смотра главнокомандующего, стоял в полумиле от города. Несмотря на нерусскую местность и обстановку (фруктовые сады, каменные ограды, черепичные крыши, горы, видневшиеся вдали), на нерусский народ, c любопытством смотревший на солдат, полк имел точно такой же вид, какой имел всякий русский полк, готовившийся к смотру где нибудь в середине России.
С вечера, на последнем переходе, был получен приказ, что главнокомандующий будет смотреть полк на походе. Хотя слова приказа и показались неясны полковому командиру, и возник вопрос, как разуметь слова приказа: в походной форме или нет? в совете батальонных командиров было решено представить полк в парадной форме на том основании, что всегда лучше перекланяться, чем не докланяться. И солдаты, после тридцативерстного перехода, не смыкали глаз, всю ночь чинились, чистились; адъютанты и ротные рассчитывали, отчисляли; и к утру полк, вместо растянутой беспорядочной толпы, какою он был накануне на последнем переходе, представлял стройную массу 2 000 людей, из которых каждый знал свое место, свое дело и из которых на каждом каждая пуговка и ремешок были на своем месте и блестели чистотой. Не только наружное было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандующему заглянуть под мундиры, то на каждом он увидел бы одинаково чистую рубаху и в каждом ранце нашел бы узаконенное число вещей, «шильце и мыльце», как говорят солдаты. Было только одно обстоятельство, насчет которого никто не мог быть спокоен. Это была обувь. Больше чем у половины людей сапоги были разбиты. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел тысячу верст.
Полковой командир был пожилой, сангвинический, с седеющими бровями и бакенбардами генерал, плотный и широкий больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому. На нем был новый, с иголочки, со слежавшимися складками мундир и густые золотые эполеты, которые как будто не книзу, а кверху поднимали его тучные плечи. Полковой командир имел вид человека, счастливо совершающего одно из самых торжественных дел жизни. Он похаживал перед фронтом и, похаживая, подрагивал на каждом шагу, слегка изгибаясь спиною. Видно, было, что полковой командир любуется своим полком, счастлив им, что все его силы душевные заняты только полком; но, несмотря на то, его подрагивающая походка как будто говорила, что, кроме военных интересов, в душе его немалое место занимают и интересы общественного быта и женский пол.
– Ну, батюшка Михайло Митрич, – обратился он к одному батальонному командиру (батальонный командир улыбаясь подался вперед; видно было, что они были счастливы), – досталось на орехи нынче ночью. Однако, кажется, ничего, полк не из дурных… А?
Батальонный командир понял веселую иронию и засмеялся.
– И на Царицыном лугу с поля бы не прогнали.
– Что? – сказал командир.
В это время по дороге из города, по которой расставлены были махальные, показались два верховые. Это были адъютант и казак, ехавший сзади.
Адъютант был прислан из главного штаба подтвердить полковому командиру то, что было сказано неясно во вчерашнем приказе, а именно то, что главнокомандующий желал видеть полк совершенно в том положении, в котором oн шел – в шинелях, в чехлах и без всяких приготовлений.
К Кутузову накануне прибыл член гофкригсрата из Вены, с предложениями и требованиями итти как можно скорее на соединение с армией эрцгерцога Фердинанда и Мака, и Кутузов, не считая выгодным это соединение, в числе прочих доказательств в пользу своего мнения намеревался показать австрийскому генералу то печальное положение, в котором приходили войска из России. С этою целью он и хотел выехать навстречу полку, так что, чем хуже было бы положение полка, тем приятнее было бы это главнокомандующему. Хотя адъютант и не знал этих подробностей, однако он передал полковому командиру непременное требование главнокомандующего, чтобы люди были в шинелях и чехлах, и что в противном случае главнокомандующий будет недоволен. Выслушав эти слова, полковой командир опустил голову, молча вздернул плечами и сангвиническим жестом развел руки.
– Наделали дела! – проговорил он. – Вот я вам говорил же, Михайло Митрич, что на походе, так в шинелях, – обратился он с упреком к батальонному командиру. – Ах, мой Бог! – прибавил он и решительно выступил вперед. – Господа ротные командиры! – крикнул он голосом, привычным к команде. – Фельдфебелей!… Скоро ли пожалуют? – обратился он к приехавшему адъютанту с выражением почтительной учтивости, видимо относившейся к лицу, про которое он говорил.
– Через час, я думаю.
– Успеем переодеть?
– Не знаю, генерал…
Полковой командир, сам подойдя к рядам, распорядился переодеванием опять в шинели. Ротные командиры разбежались по ротам, фельдфебели засуетились (шинели были не совсем исправны) и в то же мгновение заколыхались, растянулись и говором загудели прежде правильные, молчаливые четвероугольники. Со всех сторон отбегали и подбегали солдаты, подкидывали сзади плечом, через голову перетаскивали ранцы, снимали шинели и, высоко поднимая руки, натягивали их в рукава.
Через полчаса всё опять пришло в прежний порядок, только четвероугольники сделались серыми из черных. Полковой командир, опять подрагивающею походкой, вышел вперед полка и издалека оглядел его.
– Это что еще? Это что! – прокричал он, останавливаясь. – Командира 3 й роты!..
– Командир 3 й роты к генералу! командира к генералу, 3 й роты к командиру!… – послышались голоса по рядам, и адъютант побежал отыскивать замешкавшегося офицера.
Когда звуки усердных голосов, перевирая, крича уже «генерала в 3 ю роту», дошли по назначению, требуемый офицер показался из за роты и, хотя человек уже пожилой и не имевший привычки бегать, неловко цепляясь носками, рысью направился к генералу. Лицо капитана выражало беспокойство школьника, которому велят сказать невыученный им урок. На красном (очевидно от невоздержания) носу выступали пятна, и рот не находил положения. Полковой командир с ног до головы осматривал капитана, в то время как он запыхавшись подходил, по мере приближения сдерживая шаг.
– Вы скоро людей в сарафаны нарядите! Это что? – крикнул полковой командир, выдвигая нижнюю челюсть и указывая в рядах 3 й роты на солдата в шинели цвета фабричного сукна, отличавшегося от других шинелей. – Сами где находились? Ожидается главнокомандующий, а вы отходите от своего места? А?… Я вас научу, как на смотр людей в казакины одевать!… А?…
Ротный командир, не спуская глаз с начальника, всё больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь свое спасенье.
– Ну, что ж вы молчите? Кто у вас там в венгерца наряжен? – строго шутил полковой командир.
– Ваше превосходительство…
– Ну что «ваше превосходительство»? Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! А что ваше превосходительство – никому неизвестно.
– Ваше превосходительство, это Долохов, разжалованный… – сказал тихо капитан.
– Что он в фельдмаршалы, что ли, разжалован или в солдаты? А солдат, так должен быть одет, как все, по форме.
– Ваше превосходительство, вы сами разрешили ему походом.
– Разрешил? Разрешил? Вот вы всегда так, молодые люди, – сказал полковой командир, остывая несколько. – Разрешил? Вам что нибудь скажешь, а вы и… – Полковой командир помолчал. – Вам что нибудь скажешь, а вы и… – Что? – сказал он, снова раздражаясь. – Извольте одеть людей прилично…
И полковой командир, оглядываясь на адъютанта, своею вздрагивающею походкой направился к полку. Видно было, что его раздражение ему самому понравилось, и что он, пройдясь по полку, хотел найти еще предлог своему гневу. Оборвав одного офицера за невычищенный знак, другого за неправильность ряда, он подошел к 3 й роте.
– Кааак стоишь? Где нога? Нога где? – закричал полковой командир с выражением страдания в голосе, еще человек за пять не доходя до Долохова, одетого в синеватую шинель.
Долохов медленно выпрямил согнутую ногу и прямо, своим светлым и наглым взглядом, посмотрел в лицо генерала.
– Зачем синяя шинель? Долой… Фельдфебель! Переодеть его… дря… – Он не успел договорить.
– Генерал, я обязан исполнять приказания, но не обязан переносить… – поспешно сказал Долохов.
– Во фронте не разговаривать!… Не разговаривать, не разговаривать!…
– Не обязан переносить оскорбления, – громко, звучно договорил Долохов.
Глаза генерала и солдата встретились. Генерал замолчал, сердито оттягивая книзу тугой шарф.
– Извольте переодеться, прошу вас, – сказал он, отходя.


– Едет! – закричал в это время махальный.
Полковой командир, покраснел, подбежал к лошади, дрожащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился, вынул шпагу и с счастливым, решительным лицом, набок раскрыв рот, приготовился крикнуть. Полк встрепенулся, как оправляющаяся птица, и замер.
– Смир р р р на! – закричал полковой командир потрясающим душу голосом, радостным для себя, строгим в отношении к полку и приветливым в отношении к подъезжающему начальнику.
По широкой, обсаженной деревьями, большой, бесшоссейной дороге, слегка погромыхивая рессорами, шибкою рысью ехала высокая голубая венская коляска цугом. За коляской скакали свита и конвой кроатов. Подле Кутузова сидел австрийский генерал в странном, среди черных русских, белом мундире. Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрийский генерал о чем то тихо говорили, и Кутузов слегка улыбнулся, в то время как, тяжело ступая, он опускал ногу с подножки, точно как будто и не было этих 2 000 людей, которые не дыша смотрели на него и на полкового командира.
Раздался крик команды, опять полк звеня дрогнул, сделав на караул. В мертвой тишине послышался слабый голос главнокомандующего. Полк рявкнул: «Здравья желаем, ваше го го го го ство!» И опять всё замерло. Сначала Кутузов стоял на одном месте, пока полк двигался; потом Кутузов рядом с белым генералом, пешком, сопутствуемый свитою, стал ходить по рядам.
По тому, как полковой командир салютовал главнокомандующему, впиваясь в него глазами, вытягиваясь и подбираясь, как наклоненный вперед ходил за генералами по рядам, едва удерживая подрагивающее движение, как подскакивал при каждом слове и движении главнокомандующего, – видно было, что он исполнял свои обязанности подчиненного еще с большим наслаждением, чем обязанности начальника. Полк, благодаря строгости и старательности полкового командира, был в прекрасном состоянии сравнительно с другими, приходившими в то же время к Браунау. Отсталых и больных было только 217 человек. И всё было исправно, кроме обуви.
Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо. Полковой командир каждый раз при этом забегал вперед, боясь упустить слово главнокомандующего касательно полка. Сзади Кутузова, в таком расстоянии, что всякое слабо произнесенное слово могло быть услышано, шло человек 20 свиты. Господа свиты разговаривали между собой и иногда смеялись. Ближе всех за главнокомандующим шел красивый адъютант. Это был князь Болконский. Рядом с ним шел его товарищ Несвицкий, высокий штаб офицер, чрезвычайно толстый, с добрым, и улыбающимся красивым лицом и влажными глазами; Несвицкий едва удерживался от смеха, возбуждаемого черноватым гусарским офицером, шедшим подле него. Гусарский офицер, не улыбаясь, не изменяя выражения остановившихся глаз, с серьезным лицом смотрел на спину полкового командира и передразнивал каждое его движение. Каждый раз, как полковой командир вздрагивал и нагибался вперед, точно так же, точь в точь так же, вздрагивал и нагибался вперед гусарский офицер. Несвицкий смеялся и толкал других, чтобы они смотрели на забавника.
Кутузов шел медленно и вяло мимо тысячей глаз, которые выкатывались из своих орбит, следя за начальником. Поровнявшись с 3 й ротой, он вдруг остановился. Свита, не предвидя этой остановки, невольно надвинулась на него.
– А, Тимохин! – сказал главнокомандующий, узнавая капитана с красным носом, пострадавшего за синюю шинель.
Казалось, нельзя было вытягиваться больше того, как вытягивался Тимохин, в то время как полковой командир делал ему замечание. Но в эту минуту обращения к нему главнокомандующего капитан вытянулся так, что, казалось, посмотри на него главнокомандующий еще несколько времени, капитан не выдержал бы; и потому Кутузов, видимо поняв его положение и желая, напротив, всякого добра капитану, поспешно отвернулся. По пухлому, изуродованному раной лицу Кутузова пробежала чуть заметная улыбка.
– Еще измайловский товарищ, – сказал он. – Храбрый офицер! Ты доволен им? – спросил Кутузов у полкового командира.
И полковой командир, отражаясь, как в зеркале, невидимо для себя, в гусарском офицере, вздрогнул, подошел вперед и отвечал:
– Очень доволен, ваше высокопревосходительство.
– Мы все не без слабостей, – сказал Кутузов, улыбаясь и отходя от него. – У него была приверженность к Бахусу.
Полковой командир испугался, не виноват ли он в этом, и ничего не ответил. Офицер в эту минуту заметил лицо капитана с красным носом и подтянутым животом и так похоже передразнил его лицо и позу, что Несвицкий не мог удержать смеха.
Кутузов обернулся. Видно было, что офицер мог управлять своим лицом, как хотел: в ту минуту, как Кутузов обернулся, офицер успел сделать гримасу, а вслед за тем принять самое серьезное, почтительное и невинное выражение.
Третья рота была последняя, и Кутузов задумался, видимо припоминая что то. Князь Андрей выступил из свиты и по французски тихо сказал:
– Вы приказали напомнить о разжалованном Долохове в этом полку.
– Где тут Долохов? – спросил Кутузов.
Долохов, уже переодетый в солдатскую серую шинель, не дожидался, чтоб его вызвали. Стройная фигура белокурого с ясными голубыми глазами солдата выступила из фронта. Он подошел к главнокомандующему и сделал на караул.
– Претензия? – нахмурившись слегка, спросил Кутузов.
– Это Долохов, – сказал князь Андрей.
– A! – сказал Кутузов. – Надеюсь, что этот урок тебя исправит, служи хорошенько. Государь милостив. И я не забуду тебя, ежели ты заслужишь.
Голубые ясные глаза смотрели на главнокомандующего так же дерзко, как и на полкового командира, как будто своим выражением разрывая завесу условности, отделявшую так далеко главнокомандующего от солдата.
– Об одном прошу, ваше высокопревосходительство, – сказал он своим звучным, твердым, неспешащим голосом. – Прошу дать мне случай загладить мою вину и доказать мою преданность государю императору и России.
Кутузов отвернулся. На лице его промелькнула та же улыбка глаз, как и в то время, когда он отвернулся от капитана Тимохина. Он отвернулся и поморщился, как будто хотел выразить этим, что всё, что ему сказал Долохов, и всё, что он мог сказать ему, он давно, давно знает, что всё это уже прискучило ему и что всё это совсем не то, что нужно. Он отвернулся и направился к коляске.
Полк разобрался ротами и направился к назначенным квартирам невдалеке от Браунау, где надеялся обуться, одеться и отдохнуть после трудных переходов.
– Вы на меня не претендуете, Прохор Игнатьич? – сказал полковой командир, объезжая двигавшуюся к месту 3 ю роту и подъезжая к шедшему впереди ее капитану Тимохину. Лицо полкового командира выражало после счастливо отбытого смотра неудержимую радость. – Служба царская… нельзя… другой раз во фронте оборвешь… Сам извинюсь первый, вы меня знаете… Очень благодарил! – И он протянул руку ротному.
– Помилуйте, генерал, да смею ли я! – отвечал капитан, краснея носом, улыбаясь и раскрывая улыбкой недостаток двух передних зубов, выбитых прикладом под Измаилом.
– Да господину Долохову передайте, что я его не забуду, чтоб он был спокоен. Да скажите, пожалуйста, я всё хотел спросить, что он, как себя ведет? И всё…
– По службе очень исправен, ваше превосходительство… но карахтер… – сказал Тимохин.
– А что, что характер? – спросил полковой командир.
– Находит, ваше превосходительство, днями, – говорил капитан, – то и умен, и учен, и добр. А то зверь. В Польше убил было жида, изволите знать…
– Ну да, ну да, – сказал полковой командир, – всё надо пожалеть молодого человека в несчастии. Ведь большие связи… Так вы того…
– Слушаю, ваше превосходительство, – сказал Тимохин, улыбкой давая чувствовать, что он понимает желания начальника.
– Ну да, ну да.
Полковой командир отыскал в рядах Долохова и придержал лошадь.
– До первого дела – эполеты, – сказал он ему.
Долохов оглянулся, ничего не сказал и не изменил выражения своего насмешливо улыбающегося рта.
– Ну, вот и хорошо, – продолжал полковой командир. – Людям по чарке водки от меня, – прибавил он, чтобы солдаты слышали. – Благодарю всех! Слава Богу! – И он, обогнав роту, подъехал к другой.
– Что ж, он, право, хороший человек; с ним служить можно, – сказал Тимохин субалтерн офицеру, шедшему подле него.
– Одно слово, червонный!… (полкового командира прозвали червонным королем) – смеясь, сказал субалтерн офицер.
Счастливое расположение духа начальства после смотра перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон переговаривались солдатские голоса.
– Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?
– А то нет! Вовсе кривой.
– Не… брат, глазастее тебя. Сапоги и подвертки – всё оглядел…
– Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне… ну! думаю…
– А другой то австрияк, с ним был, словно мелом вымазан. Как мука, белый. Я чай, как амуницию чистят!
– Что, Федешоу!… сказывал он, что ли, когда стражения начнутся, ты ближе стоял? Говорили всё, в Брунове сам Бунапарте стоит.
– Бунапарте стоит! ишь врет, дура! Чего не знает! Теперь пруссак бунтует. Австрияк его, значит, усмиряет. Как он замирится, тогда и с Бунапартом война откроется. А то, говорит, в Брунове Бунапарте стоит! То то и видно, что дурак. Ты слушай больше.
– Вишь черти квартирьеры! Пятая рота, гляди, уже в деревню заворачивает, они кашу сварят, а мы еще до места не дойдем.
– Дай сухарика то, чорт.
– А табаку то вчера дал? То то, брат. Ну, на, Бог с тобой.
– Хоть бы привал сделали, а то еще верст пять пропрем не емши.
– То то любо было, как немцы нам коляски подавали. Едешь, знай: важно!
– А здесь, братец, народ вовсе оголтелый пошел. Там всё как будто поляк был, всё русской короны; а нынче, брат, сплошной немец пошел.
– Песенники вперед! – послышался крик капитана.
И перед роту с разных рядов выбежало человек двадцать. Барабанщик запевало обернулся лицом к песенникам, и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню, начинавшуюся: «Не заря ли, солнышко занималося…» и кончавшуюся словами: «То то, братцы, будет слава нам с Каменскиим отцом…» Песня эта была сложена в Турции и пелась теперь в Австрии, только с тем изменением, что на место «Каменскиим отцом» вставляли слова: «Кутузовым отцом».
Оторвав по солдатски эти последние слова и махнув руками, как будто он бросал что то на землю, барабанщик, сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он как будто осторожно приподнял обеими руками какую то невидимую, драгоценную вещь над головой, подержал ее так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил ее:
Ах, вы, сени мои, сени!
«Сени новые мои…», подхватили двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому то ложками. Солдаты, в такт песни размахивая руками, шли просторным шагом, невольно попадая в ногу. Сзади роты послышались звуки колес, похрускиванье рессор и топот лошадей.
Кутузов со свитой возвращался в город. Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продолжали итти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата и весело и бойко идущих солдат роты. Во втором ряду, с правого фланга, с которого коляска обгоняла роты, невольно бросался в глаза голубоглазый солдат, Долохов, который особенно бойко и грациозно шел в такт песни и глядел на лица проезжающих с таким выражением, как будто он жалел всех, кто не шел в это время с ротой. Гусарский корнет из свиты Кутузова, передразнивавший полкового командира, отстал от коляски и подъехал к Долохову.
Гусарский корнет Жерков одно время в Петербурге принадлежал к тому буйному обществу, которым руководил Долохов. За границей Жерков встретил Долохова солдатом, но не счел нужным узнать его. Теперь, после разговора Кутузова с разжалованным, он с радостью старого друга обратился к нему:
– Друг сердечный, ты как? – сказал он при звуках песни, ровняя шаг своей лошади с шагом роты.
– Я как? – отвечал холодно Долохов, – как видишь.
Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной веселости, с которой говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова.
– Ну, как ладишь с начальством? – спросил Жерков.
– Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?
– Прикомандирован, дежурю.
Они помолчали.
«Выпускала сокола да из правого рукава», говорила песня, невольно возбуждая бодрое, веселое чувство. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни.
– Что правда, австрийцев побили? – спросил Долохов.
– А чорт их знает, говорят.
– Я рад, – отвечал Долохов коротко и ясно, как того требовала песня.
– Что ж, приходи к нам когда вечерком, фараон заложишь, – сказал Жерков.
– Или у вас денег много завелось?
– Приходи.
– Нельзя. Зарок дал. Не пью и не играю, пока не произведут.
– Да что ж, до первого дела…
– Там видно будет.
Опять они помолчали.
– Ты заходи, коли что нужно, все в штабе помогут… – сказал Жерков.
Долохов усмехнулся.
– Ты лучше не беспокойся. Мне что нужно, я просить не стану, сам возьму.
– Да что ж, я так…
– Ну, и я так.
– Прощай.
– Будь здоров…
… и высоко, и далеко,
На родиму сторону…
Жерков тронул шпорами лошадь, которая раза три, горячась, перебила ногами, не зная, с какой начать, справилась и поскакала, обгоняя роту и догоняя коляску, тоже в такт песни.


Возвратившись со смотра, Кутузов, сопутствуемый австрийским генералом, прошел в свой кабинет и, кликнув адъютанта, приказал подать себе некоторые бумаги, относившиеся до состояния приходивших войск, и письма, полученные от эрцгерцога Фердинанда, начальствовавшего передовою армией. Князь Андрей Болконский с требуемыми бумагами вошел в кабинет главнокомандующего. Перед разложенным на столе планом сидели Кутузов и австрийский член гофкригсрата.
– А… – сказал Кутузов, оглядываясь на Болконского, как будто этим словом приглашая адъютанта подождать, и продолжал по французски начатый разговор.
– Я только говорю одно, генерал, – говорил Кутузов с приятным изяществом выражений и интонации, заставлявшим вслушиваться в каждое неторопливо сказанное слово. Видно было, что Кутузов и сам с удовольствием слушал себя. – Я только одно говорю, генерал, что ежели бы дело зависело от моего личного желания, то воля его величества императора Франца давно была бы исполнена. Я давно уже присоединился бы к эрцгерцогу. И верьте моей чести, что для меня лично передать высшее начальство армией более меня сведущему и искусному генералу, какими так обильна Австрия, и сложить с себя всю эту тяжкую ответственность для меня лично было бы отрадой. Но обстоятельства бывают сильнее нас, генерал.
И Кутузов улыбнулся с таким выражением, как будто он говорил: «Вы имеете полное право не верить мне, и даже мне совершенно всё равно, верите ли вы мне или нет, но вы не имеете повода сказать мне это. И в этом то всё дело».
Австрийский генерал имел недовольный вид, но не мог не в том же тоне отвечать Кутузову.
– Напротив, – сказал он ворчливым и сердитым тоном, так противоречившим лестному значению произносимых слов, – напротив, участие вашего превосходительства в общем деле высоко ценится его величеством; но мы полагаем, что настоящее замедление лишает славные русские войска и их главнокомандующих тех лавров, которые они привыкли пожинать в битвах, – закончил он видимо приготовленную фразу.
Кутузов поклонился, не изменяя улыбки.
– А я так убежден и, основываясь на последнем письме, которым почтил меня его высочество эрцгерцог Фердинанд, предполагаю, что австрийские войска, под начальством столь искусного помощника, каков генерал Мак, теперь уже одержали решительную победу и не нуждаются более в нашей помощи, – сказал Кутузов.
Генерал нахмурился. Хотя и не было положительных известий о поражении австрийцев, но было слишком много обстоятельств, подтверждавших общие невыгодные слухи; и потому предположение Кутузова о победе австрийцев было весьма похоже на насмешку. Но Кутузов кротко улыбался, всё с тем же выражением, которое говорило, что он имеет право предполагать это. Действительно, последнее письмо, полученное им из армии Мака, извещало его о победе и о самом выгодном стратегическом положении армии.
– Дай ка сюда это письмо, – сказал Кутузов, обращаясь к князю Андрею. – Вот изволите видеть. – И Кутузов, с насмешливою улыбкой на концах губ, прочел по немецки австрийскому генералу следующее место из письма эрцгерцога Фердинанда: «Wir haben vollkommen zusammengehaltene Krafte, nahe an 70 000 Mann, um den Feind, wenn er den Lech passirte, angreifen und schlagen zu konnen. Wir konnen, da wir Meister von Ulm sind, den Vortheil, auch von beiden Uferien der Donau Meister zu bleiben, nicht verlieren; mithin auch jeden Augenblick, wenn der Feind den Lech nicht passirte, die Donau ubersetzen, uns auf seine Communikations Linie werfen, die Donau unterhalb repassiren und dem Feinde, wenn er sich gegen unsere treue Allirte mit ganzer Macht wenden wollte, seine Absicht alabald vereitelien. Wir werden auf solche Weise den Zeitpunkt, wo die Kaiserlich Ruseische Armee ausgerustet sein wird, muthig entgegenharren, und sodann leicht gemeinschaftlich die Moglichkeit finden, dem Feinde das Schicksal zuzubereiten, so er verdient». [Мы имеем вполне сосредоточенные силы, около 70 000 человек, так что мы можем атаковать и разбить неприятеля в случае переправы его через Лех. Так как мы уже владеем Ульмом, то мы можем удерживать за собою выгоду командования обоими берегами Дуная, стало быть, ежеминутно, в случае если неприятель не перейдет через Лех, переправиться через Дунай, броситься на его коммуникационную линию, ниже перейти обратно Дунай и неприятелю, если он вздумает обратить всю свою силу на наших верных союзников, не дать исполнить его намерение. Таким образом мы будем бодро ожидать времени, когда императорская российская армия совсем изготовится, и затем вместе легко найдем возможность уготовить неприятелю участь, коей он заслуживает».]
Кутузов тяжело вздохнул, окончив этот период, и внимательно и ласково посмотрел на члена гофкригсрата.
– Но вы знаете, ваше превосходительство, мудрое правило, предписывающее предполагать худшее, – сказал австрийский генерал, видимо желая покончить с шутками и приступить к делу.
Он невольно оглянулся на адъютанта.
– Извините, генерал, – перебил его Кутузов и тоже поворотился к князю Андрею. – Вот что, мой любезный, возьми ты все донесения от наших лазутчиков у Козловского. Вот два письма от графа Ностица, вот письмо от его высочества эрцгерцога Фердинанда, вот еще, – сказал он, подавая ему несколько бумаг. – И из всего этого чистенько, на французском языке, составь mеmorandum, записочку, для видимости всех тех известий, которые мы о действиях австрийской армии имели. Ну, так то, и представь его превосходительству.
Князь Андрей наклонил голову в знак того, что понял с первых слов не только то, что было сказано, но и то, что желал бы сказать ему Кутузов. Он собрал бумаги, и, отдав общий поклон, тихо шагая по ковру, вышел в приемную.
Несмотря на то, что еще не много времени прошло с тех пор, как князь Андрей оставил Россию, он много изменился за это время. В выражении его лица, в движениях, в походке почти не было заметно прежнего притворства, усталости и лени; он имел вид человека, не имеющего времени думать о впечатлении, какое он производит на других, и занятого делом приятным и интересным. Лицо его выражало больше довольства собой и окружающими; улыбка и взгляд его были веселее и привлекательнее.
Кутузов, которого он догнал еще в Польше, принял его очень ласково, обещал ему не забывать его, отличал от других адъютантов, брал с собою в Вену и давал более серьезные поручения. Из Вены Кутузов писал своему старому товарищу, отцу князя Андрея:
«Ваш сын, – писал он, – надежду подает быть офицером, из ряду выходящим по своим занятиям, твердости и исполнительности. Я считаю себя счастливым, имея под рукой такого подчиненного».
В штабе Кутузова, между товарищами сослуживцами и вообще в армии князь Андрей, так же как и в петербургском обществе, имел две совершенно противоположные репутации.
Одни, меньшая часть, признавали князя Андрея чем то особенным от себя и от всех других людей, ожидали от него больших успехов, слушали его, восхищались им и подражали ему; и с этими людьми князь Андрей был прост и приятен. Другие, большинство, не любили князя Андрея, считали его надутым, холодным и неприятным человеком. Но с этими людьми князь Андрей умел поставить себя так, что его уважали и даже боялись.
Выйдя в приемную из кабинета Кутузова, князь Андрей с бумагами подошел к товарищу,дежурному адъютанту Козловскому, который с книгой сидел у окна.
– Ну, что, князь? – спросил Козловский.
– Приказано составить записку, почему нейдем вперед.
– А почему?
Князь Андрей пожал плечами.
– Нет известия от Мака? – спросил Козловский.
– Нет.
– Ежели бы правда, что он разбит, так пришло бы известие.
– Вероятно, – сказал князь Андрей и направился к выходной двери; но в то же время навстречу ему, хлопнув дверью, быстро вошел в приемную высокий, очевидно приезжий, австрийский генерал в сюртуке, с повязанною черным платком головой и с орденом Марии Терезии на шее. Князь Андрей остановился.
– Генерал аншеф Кутузов? – быстро проговорил приезжий генерал с резким немецким выговором, оглядываясь на обе стороны и без остановки проходя к двери кабинета.
– Генерал аншеф занят, – сказал Козловский, торопливо подходя к неизвестному генералу и загораживая ему дорогу от двери. – Как прикажете доложить?
Неизвестный генерал презрительно оглянулся сверху вниз на невысокого ростом Козловского, как будто удивляясь, что его могут не знать.
– Генерал аншеф занят, – спокойно повторил Козловский.
Лицо генерала нахмурилось, губы его дернулись и задрожали. Он вынул записную книжку, быстро начертил что то карандашом, вырвал листок, отдал, быстрыми шагами подошел к окну, бросил свое тело на стул и оглянул бывших в комнате, как будто спрашивая: зачем они на него смотрят? Потом генерал поднял голову, вытянул шею, как будто намереваясь что то сказать, но тотчас же, как будто небрежно начиная напевать про себя, произвел странный звук, который тотчас же пресекся. Дверь кабинета отворилась, и на пороге ее показался Кутузов. Генерал с повязанною головой, как будто убегая от опасности, нагнувшись, большими, быстрыми шагами худых ног подошел к Кутузову.
– Vous voyez le malheureux Mack, [Вы видите несчастного Мака.] – проговорил он сорвавшимся голосом.
Лицо Кутузова, стоявшего в дверях кабинета, несколько мгновений оставалось совершенно неподвижно. Потом, как волна, пробежала по его лицу морщина, лоб разгладился; он почтительно наклонил голову, закрыл глаза, молча пропустил мимо себя Мака и сам за собой затворил дверь.
Слух, уже распространенный прежде, о разбитии австрийцев и о сдаче всей армии под Ульмом, оказывался справедливым. Через полчаса уже по разным направлениям были разосланы адъютанты с приказаниями, доказывавшими, что скоро и русские войска, до сих пор бывшие в бездействии, должны будут встретиться с неприятелем.
Князь Андрей был один из тех редких офицеров в штабе, который полагал свой главный интерес в общем ходе военного дела. Увидав Мака и услыхав подробности его погибели, он понял, что половина кампании проиграна, понял всю трудность положения русских войск и живо вообразил себе то, что ожидает армию, и ту роль, которую он должен будет играть в ней.
Невольно он испытывал волнующее радостное чувство при мысли о посрамлении самонадеянной Австрии и о том, что через неделю, может быть, придется ему увидеть и принять участие в столкновении русских с французами, впервые после Суворова.
Но он боялся гения Бонапарта, который мог оказаться сильнее всей храбрости русских войск, и вместе с тем не мог допустить позора для своего героя.
Взволнованный и раздраженный этими мыслями, князь Андрей пошел в свою комнату, чтобы написать отцу, которому он писал каждый день. Он сошелся в коридоре с своим сожителем Несвицким и шутником Жерковым; они, как всегда, чему то смеялись.
– Что ты так мрачен? – спросил Несвицкий, заметив бледное с блестящими глазами лицо князя Андрея.
– Веселиться нечему, – отвечал Болконский.
В то время как князь Андрей сошелся с Несвицким и Жерковым, с другой стороны коридора навстречу им шли Штраух, австрийский генерал, состоявший при штабе Кутузова для наблюдения за продовольствием русской армии, и член гофкригсрата, приехавшие накануне. По широкому коридору было достаточно места, чтобы генералы могли свободно разойтись с тремя офицерами; но Жерков, отталкивая рукой Несвицкого, запыхавшимся голосом проговорил:
– Идут!… идут!… посторонитесь, дорогу! пожалуйста дорогу!
Генералы проходили с видом желания избавиться от утруждающих почестей. На лице шутника Жеркова выразилась вдруг глупая улыбка радости, которой он как будто не мог удержать.
– Ваше превосходительство, – сказал он по немецки, выдвигаясь вперед и обращаясь к австрийскому генералу. – Имею честь поздравить.
Он наклонил голову и неловко, как дети, которые учатся танцовать, стал расшаркиваться то одной, то другой ногой.
Генерал, член гофкригсрата, строго оглянулся на него; не заметив серьезность глупой улыбки, не мог отказать в минутном внимании. Он прищурился, показывая, что слушает.
– Имею честь поздравить, генерал Мак приехал,совсем здоров,только немного тут зашибся, – прибавил он,сияя улыбкой и указывая на свою голову.
Генерал нахмурился, отвернулся и пошел дальше.
– Gott, wie naiv! [Боже мой, как он прост!] – сказал он сердито, отойдя несколько шагов.
Несвицкий с хохотом обнял князя Андрея, но Болконский, еще более побледнев, с злобным выражением в лице, оттолкнул его и обратился к Жеркову. То нервное раздражение, в которое его привели вид Мака, известие об его поражении и мысли о том, что ожидает русскую армию, нашло себе исход в озлоблении на неуместную шутку Жеркова.
– Если вы, милостивый государь, – заговорил он пронзительно с легким дрожанием нижней челюсти, – хотите быть шутом , то я вам в этом не могу воспрепятствовать; но объявляю вам, что если вы осмелитесь другой раз скоморошничать в моем присутствии, то я вас научу, как вести себя.
Несвицкий и Жерков так были удивлены этой выходкой, что молча, раскрыв глаза, смотрели на Болконского.
– Что ж, я поздравил только, – сказал Жерков.
– Я не шучу с вами, извольте молчать! – крикнул Болконский и, взяв за руку Несвицкого, пошел прочь от Жеркова, не находившего, что ответить.
– Ну, что ты, братец, – успокоивая сказал Несвицкий.
– Как что? – заговорил князь Андрей, останавливаясь от волнения. – Да ты пойми, что мы, или офицеры, которые служим своему царю и отечеству и радуемся общему успеху и печалимся об общей неудаче, или мы лакеи, которым дела нет до господского дела. Quarante milles hommes massacres et l'ario mee de nos allies detruite, et vous trouvez la le mot pour rire, – сказал он, как будто этою французскою фразой закрепляя свое мнение. – C'est bien pour un garcon de rien, comme cet individu, dont vous avez fait un ami, mais pas pour vous, pas pour vous. [Сорок тысяч человек погибло и союзная нам армия уничтожена, а вы можете при этом шутить. Это простительно ничтожному мальчишке, как вот этот господин, которого вы сделали себе другом, но не вам, не вам.] Мальчишкам только можно так забавляться, – сказал князь Андрей по русски, выговаривая это слово с французским акцентом, заметив, что Жерков мог еще слышать его.
Он подождал, не ответит ли что корнет. Но корнет повернулся и вышел из коридора.


Гусарский Павлоградский полк стоял в двух милях от Браунау. Эскадрон, в котором юнкером служил Николай Ростов, расположен был в немецкой деревне Зальценек. Эскадронному командиру, ротмистру Денисову, известному всей кавалерийской дивизии под именем Васьки Денисова, была отведена лучшая квартира в деревне. Юнкер Ростов с тех самых пор, как он догнал полк в Польше, жил вместе с эскадронным командиром.
11 октября, в тот самый день, когда в главной квартире всё было поднято на ноги известием о поражении Мака, в штабе эскадрона походная жизнь спокойно шла по старому. Денисов, проигравший всю ночь в карты, еще не приходил домой, когда Ростов, рано утром, верхом, вернулся с фуражировки. Ростов в юнкерском мундире подъехал к крыльцу, толконув лошадь, гибким, молодым жестом скинул ногу, постоял на стремени, как будто не желая расстаться с лошадью, наконец, спрыгнул и крикнул вестового.
– А, Бондаренко, друг сердечный, – проговорил он бросившемуся стремглав к его лошади гусару. – Выводи, дружок, – сказал он с тою братскою, веселою нежностию, с которою обращаются со всеми хорошие молодые люди, когда они счастливы.
– Слушаю, ваше сиятельство, – отвечал хохол, встряхивая весело головой.
– Смотри же, выводи хорошенько!
Другой гусар бросился тоже к лошади, но Бондаренко уже перекинул поводья трензеля. Видно было, что юнкер давал хорошо на водку, и что услужить ему было выгодно. Ростов погладил лошадь по шее, потом по крупу и остановился на крыльце.
«Славно! Такая будет лошадь!» сказал он сам себе и, улыбаясь и придерживая саблю, взбежал на крыльцо, погромыхивая шпорами. Хозяин немец, в фуфайке и колпаке, с вилами, которыми он вычищал навоз, выглянул из коровника. Лицо немца вдруг просветлело, как только он увидал Ростова. Он весело улыбнулся и подмигнул: «Schon, gut Morgen! Schon, gut Morgen!» [Прекрасно, доброго утра!] повторял он, видимо, находя удовольствие в приветствии молодого человека.
– Schon fleissig! [Уже за работой!] – сказал Ростов всё с тою же радостною, братскою улыбкой, какая не сходила с его оживленного лица. – Hoch Oestreicher! Hoch Russen! Kaiser Alexander hoch! [Ура Австрийцы! Ура Русские! Император Александр ура!] – обратился он к немцу, повторяя слова, говоренные часто немцем хозяином.
Немец засмеялся, вышел совсем из двери коровника, сдернул
колпак и, взмахнув им над головой, закричал:
– Und die ganze Welt hoch! [И весь свет ура!]
Ростов сам так же, как немец, взмахнул фуражкой над головой и, смеясь, закричал: «Und Vivat die ganze Welt»! Хотя не было никакой причины к особенной радости ни для немца, вычищавшего свой коровник, ни для Ростова, ездившего со взводом за сеном, оба человека эти с счастливым восторгом и братскою любовью посмотрели друг на друга, потрясли головами в знак взаимной любви и улыбаясь разошлись – немец в коровник, а Ростов в избу, которую занимал с Денисовым.
– Что барин? – спросил он у Лаврушки, известного всему полку плута лакея Денисова.
– С вечера не бывали. Верно, проигрались, – отвечал Лаврушка. – Уж я знаю, коли выиграют, рано придут хвастаться, а коли до утра нет, значит, продулись, – сердитые придут. Кофею прикажете?
– Давай, давай.
Через 10 минут Лаврушка принес кофею. Идут! – сказал он, – теперь беда. – Ростов заглянул в окно и увидал возвращающегося домой Денисова. Денисов был маленький человек с красным лицом, блестящими черными глазами, черными взлохмоченными усами и волосами. На нем был расстегнутый ментик, спущенные в складках широкие чикчиры, и на затылке была надета смятая гусарская шапочка. Он мрачно, опустив голову, приближался к крыльцу.
– Лавг'ушка, – закричал он громко и сердито. – Ну, снимай, болван!
– Да я и так снимаю, – отвечал голос Лаврушки.
– А! ты уж встал, – сказал Денисов, входя в комнату.
– Давно, – сказал Ростов, – я уже за сеном сходил и фрейлен Матильда видел.
– Вот как! А я пг'одулся, бг'ат, вчег'а, как сукин сын! – закричал Денисов, не выговаривая р . – Такого несчастия! Такого несчастия! Как ты уехал, так и пошло. Эй, чаю!
Денисов, сморщившись, как бы улыбаясь и выказывая свои короткие крепкие зубы, начал обеими руками с короткими пальцами лохматить, как пес, взбитые черные, густые волосы.
– Чог'т меня дег'нул пойти к этой кг'ысе (прозвище офицера), – растирая себе обеими руками лоб и лицо, говорил он. – Можешь себе пг'едставить, ни одной каг'ты, ни одной, ни одной каг'ты не дал.
Денисов взял подаваемую ему закуренную трубку, сжал в кулак, и, рассыпая огонь, ударил ею по полу, продолжая кричать.
– Семпель даст, паг'оль бьет; семпель даст, паг'оль бьет.
Он рассыпал огонь, разбил трубку и бросил ее. Денисов помолчал и вдруг своими блестящими черными глазами весело взглянул на Ростова.
– Хоть бы женщины были. А то тут, кг'оме как пить, делать нечего. Хоть бы дг'аться ског'ей.
– Эй, кто там? – обратился он к двери, заслышав остановившиеся шаги толстых сапог с бряцанием шпор и почтительное покашливанье.
– Вахмистр! – сказал Лаврушка.
Денисов сморщился еще больше.
– Сквег'но, – проговорил он, бросая кошелек с несколькими золотыми. – Г`остов, сочти, голубчик, сколько там осталось, да сунь кошелек под подушку, – сказал он и вышел к вахмистру.
Ростов взял деньги и, машинально, откладывая и ровняя кучками старые и новые золотые, стал считать их.
– А! Телянин! Здог'ово! Вздули меня вчег'а! – послышался голос Денисова из другой комнаты.
– У кого? У Быкова, у крысы?… Я знал, – сказал другой тоненький голос, и вслед за тем в комнату вошел поручик Телянин, маленький офицер того же эскадрона.
Ростов кинул под подушку кошелек и пожал протянутую ему маленькую влажную руку. Телянин был перед походом за что то переведен из гвардии. Он держал себя очень хорошо в полку; но его не любили, и в особенности Ростов не мог ни преодолеть, ни скрывать своего беспричинного отвращения к этому офицеру.
– Ну, что, молодой кавалерист, как вам мой Грачик служит? – спросил он. (Грачик была верховая лошадь, подъездок, проданная Теляниным Ростову.)
Поручик никогда не смотрел в глаза человеку, с кем говорил; глаза его постоянно перебегали с одного предмета на другой.
– Я видел, вы нынче проехали…
– Да ничего, конь добрый, – отвечал Ростов, несмотря на то, что лошадь эта, купленная им за 700 рублей, не стоила и половины этой цены. – Припадать стала на левую переднюю… – прибавил он. – Треснуло копыто! Это ничего. Я вас научу, покажу, заклепку какую положить.
– Да, покажите пожалуйста, – сказал Ростов.
– Покажу, покажу, это не секрет. А за лошадь благодарить будете.
– Так я велю привести лошадь, – сказал Ростов, желая избавиться от Телянина, и вышел, чтобы велеть привести лошадь.
В сенях Денисов, с трубкой, скорчившись на пороге, сидел перед вахмистром, который что то докладывал. Увидав Ростова, Денисов сморщился и, указывая через плечо большим пальцем в комнату, в которой сидел Телянин, поморщился и с отвращением тряхнулся.
– Ох, не люблю молодца, – сказал он, не стесняясь присутствием вахмистра.
Ростов пожал плечами, как будто говоря: «И я тоже, да что же делать!» и, распорядившись, вернулся к Телянину.
Телянин сидел всё в той же ленивой позе, в которой его оставил Ростов, потирая маленькие белые руки.
«Бывают же такие противные лица», подумал Ростов, входя в комнату.
– Что же, велели привести лошадь? – сказал Телянин, вставая и небрежно оглядываясь.
– Велел.
– Да пойдемте сами. Я ведь зашел только спросить Денисова о вчерашнем приказе. Получили, Денисов?
– Нет еще. А вы куда?
– Вот хочу молодого человека научить, как ковать лошадь, – сказал Телянин.
Они вышли на крыльцо и в конюшню. Поручик показал, как делать заклепку, и ушел к себе.
Когда Ростов вернулся, на столе стояла бутылка с водкой и лежала колбаса. Денисов сидел перед столом и трещал пером по бумаге. Он мрачно посмотрел в лицо Ростову.
– Ей пишу, – сказал он.
Он облокотился на стол с пером в руке, и, очевидно обрадованный случаю быстрее сказать словом всё, что он хотел написать, высказывал свое письмо Ростову.
– Ты видишь ли, дг'уг, – сказал он. – Мы спим, пока не любим. Мы дети пг`axa… а полюбил – и ты Бог, ты чист, как в пег'вый день создания… Это еще кто? Гони его к чог'ту. Некогда! – крикнул он на Лаврушку, который, нисколько не робея, подошел к нему.
– Да кому ж быть? Сами велели. Вахмистр за деньгами пришел.
Денисов сморщился, хотел что то крикнуть и замолчал.
– Сквег'но дело, – проговорил он про себя. – Сколько там денег в кошельке осталось? – спросил он у Ростова.
– Семь новых и три старых.
– Ах,сквег'но! Ну, что стоишь, чучела, пошли вахмистг'а, – крикнул Денисов на Лаврушку.
– Пожалуйста, Денисов, возьми у меня денег, ведь у меня есть, – сказал Ростов краснея.
– Не люблю у своих занимать, не люблю, – проворчал Денисов.
– А ежели ты у меня не возьмешь деньги по товарищески, ты меня обидишь. Право, у меня есть, – повторял Ростов.
– Да нет же.
И Денисов подошел к кровати, чтобы достать из под подушки кошелек.
– Ты куда положил, Ростов?
– Под нижнюю подушку.
– Да нету.
Денисов скинул обе подушки на пол. Кошелька не было.
– Вот чудо то!
– Постой, ты не уронил ли? – сказал Ростов, по одной поднимая подушки и вытрясая их.
Он скинул и отряхнул одеяло. Кошелька не было.
– Уж не забыл ли я? Нет, я еще подумал, что ты точно клад под голову кладешь, – сказал Ростов. – Я тут положил кошелек. Где он? – обратился он к Лаврушке.
– Я не входил. Где положили, там и должен быть.
– Да нет…
– Вы всё так, бросите куда, да и забудете. В карманах то посмотрите.
– Нет, коли бы я не подумал про клад, – сказал Ростов, – а то я помню, что положил.
Лаврушка перерыл всю постель, заглянул под нее, под стол, перерыл всю комнату и остановился посреди комнаты. Денисов молча следил за движениями Лаврушки и, когда Лаврушка удивленно развел руками, говоря, что нигде нет, он оглянулся на Ростова.
– Г'остов, ты не школьнич…
Ростов почувствовал на себе взгляд Денисова, поднял глаза и в то же мгновение опустил их. Вся кровь его, бывшая запертою где то ниже горла, хлынула ему в лицо и глаза. Он не мог перевести дыхание.
– И в комнате то никого не было, окромя поручика да вас самих. Тут где нибудь, – сказал Лаврушка.
– Ну, ты, чог'това кукла, повог`ачивайся, ищи, – вдруг закричал Денисов, побагровев и с угрожающим жестом бросаясь на лакея. – Чтоб был кошелек, а то запог'ю. Всех запог'ю!
Ростов, обходя взглядом Денисова, стал застегивать куртку, подстегнул саблю и надел фуражку.
– Я тебе говог'ю, чтоб был кошелек, – кричал Денисов, тряся за плечи денщика и толкая его об стену.
– Денисов, оставь его; я знаю кто взял, – сказал Ростов, подходя к двери и не поднимая глаз.
Денисов остановился, подумал и, видимо поняв то, на что намекал Ростов, схватил его за руку.
– Вздог'! – закричал он так, что жилы, как веревки, надулись у него на шее и лбу. – Я тебе говог'ю, ты с ума сошел, я этого не позволю. Кошелек здесь; спущу шкуг`у с этого мег`завца, и будет здесь.
– Я знаю, кто взял, – повторил Ростов дрожащим голосом и пошел к двери.
– А я тебе говог'ю, не смей этого делать, – закричал Денисов, бросаясь к юнкеру, чтоб удержать его.
Но Ростов вырвал свою руку и с такою злобой, как будто Денисов был величайший враг его, прямо и твердо устремил на него глаза.
– Ты понимаешь ли, что говоришь? – сказал он дрожащим голосом, – кроме меня никого не было в комнате. Стало быть, ежели не то, так…
Он не мог договорить и выбежал из комнаты.
– Ах, чог'т с тобой и со всеми, – были последние слова, которые слышал Ростов.
Ростов пришел на квартиру Телянина.
– Барина дома нет, в штаб уехали, – сказал ему денщик Телянина. – Или что случилось? – прибавил денщик, удивляясь на расстроенное лицо юнкера.
– Нет, ничего.
– Немного не застали, – сказал денщик.
Штаб находился в трех верстах от Зальценека. Ростов, не заходя домой, взял лошадь и поехал в штаб. В деревне, занимаемой штабом, был трактир, посещаемый офицерами. Ростов приехал в трактир; у крыльца он увидал лошадь Телянина.
Во второй комнате трактира сидел поручик за блюдом сосисок и бутылкою вина.
– А, и вы заехали, юноша, – сказал он, улыбаясь и высоко поднимая брови.
– Да, – сказал Ростов, как будто выговорить это слово стоило большого труда, и сел за соседний стол.
Оба молчали; в комнате сидели два немца и один русский офицер. Все молчали, и слышались звуки ножей о тарелки и чавканье поручика. Когда Телянин кончил завтрак, он вынул из кармана двойной кошелек, изогнутыми кверху маленькими белыми пальцами раздвинул кольца, достал золотой и, приподняв брови, отдал деньги слуге.
– Пожалуйста, поскорее, – сказал он.
Золотой был новый. Ростов встал и подошел к Телянину.
– Позвольте посмотреть мне кошелек, – сказал он тихим, чуть слышным голосом.
С бегающими глазами, но всё поднятыми бровями Телянин подал кошелек.
– Да, хорошенький кошелек… Да… да… – сказал он и вдруг побледнел. – Посмотрите, юноша, – прибавил он.
Ростов взял в руки кошелек и посмотрел и на него, и на деньги, которые были в нем, и на Телянина. Поручик оглядывался кругом, по своей привычке и, казалось, вдруг стал очень весел.
– Коли будем в Вене, всё там оставлю, а теперь и девать некуда в этих дрянных городишках, – сказал он. – Ну, давайте, юноша, я пойду.
Ростов молчал.
– А вы что ж? тоже позавтракать? Порядочно кормят, – продолжал Телянин. – Давайте же.
Он протянул руку и взялся за кошелек. Ростов выпустил его. Телянин взял кошелек и стал опускать его в карман рейтуз, и брови его небрежно поднялись, а рот слегка раскрылся, как будто он говорил: «да, да, кладу в карман свой кошелек, и это очень просто, и никому до этого дела нет».
– Ну, что, юноша? – сказал он, вздохнув и из под приподнятых бровей взглянув в глаза Ростова. Какой то свет глаз с быстротою электрической искры перебежал из глаз Телянина в глаза Ростова и обратно, обратно и обратно, всё в одно мгновение.
– Подите сюда, – проговорил Ростов, хватая Телянина за руку. Он почти притащил его к окну. – Это деньги Денисова, вы их взяли… – прошептал он ему над ухом.
– Что?… Что?… Как вы смеете? Что?… – проговорил Телянин.
Но эти слова звучали жалобным, отчаянным криком и мольбой о прощении. Как только Ростов услыхал этот звук голоса, с души его свалился огромный камень сомнения. Он почувствовал радость и в то же мгновение ему стало жалко несчастного, стоявшего перед ним человека; но надо было до конца довести начатое дело.
– Здесь люди Бог знает что могут подумать, – бормотал Телянин, схватывая фуражку и направляясь в небольшую пустую комнату, – надо объясниться…
– Я это знаю, и я это докажу, – сказал Ростов.
– Я…
Испуганное, бледное лицо Телянина начало дрожать всеми мускулами; глаза всё так же бегали, но где то внизу, не поднимаясь до лица Ростова, и послышались всхлипыванья.
– Граф!… не губите молодого человека… вот эти несчастные деньги, возьмите их… – Он бросил их на стол. – У меня отец старик, мать!…
Ростов взял деньги, избегая взгляда Телянина, и, не говоря ни слова, пошел из комнаты. Но у двери он остановился и вернулся назад. – Боже мой, – сказал он со слезами на глазах, – как вы могли это сделать?
– Граф, – сказал Телянин, приближаясь к юнкеру.
– Не трогайте меня, – проговорил Ростов, отстраняясь. – Ежели вам нужда, возьмите эти деньги. – Он швырнул ему кошелек и выбежал из трактира.


Вечером того же дня на квартире Денисова шел оживленный разговор офицеров эскадрона.
– А я говорю вам, Ростов, что вам надо извиниться перед полковым командиром, – говорил, обращаясь к пунцово красному, взволнованному Ростову, высокий штаб ротмистр, с седеющими волосами, огромными усами и крупными чертами морщинистого лица.
Штаб ротмистр Кирстен был два раза разжалован в солдаты зa дела чести и два раза выслуживался.
– Я никому не позволю себе говорить, что я лгу! – вскрикнул Ростов. – Он сказал мне, что я лгу, а я сказал ему, что он лжет. Так с тем и останется. На дежурство может меня назначать хоть каждый день и под арест сажать, а извиняться меня никто не заставит, потому что ежели он, как полковой командир, считает недостойным себя дать мне удовлетворение, так…
– Да вы постойте, батюшка; вы послушайте меня, – перебил штаб ротмистр своим басистым голосом, спокойно разглаживая свои длинные усы. – Вы при других офицерах говорите полковому командиру, что офицер украл…
– Я не виноват, что разговор зашел при других офицерах. Может быть, не надо было говорить при них, да я не дипломат. Я затем в гусары и пошел, думал, что здесь не нужно тонкостей, а он мне говорит, что я лгу… так пусть даст мне удовлетворение…
– Это всё хорошо, никто не думает, что вы трус, да не в том дело. Спросите у Денисова, похоже это на что нибудь, чтобы юнкер требовал удовлетворения у полкового командира?
Денисов, закусив ус, с мрачным видом слушал разговор, видимо не желая вступаться в него. На вопрос штаб ротмистра он отрицательно покачал головой.
– Вы при офицерах говорите полковому командиру про эту пакость, – продолжал штаб ротмистр. – Богданыч (Богданычем называли полкового командира) вас осадил.
– Не осадил, а сказал, что я неправду говорю.
– Ну да, и вы наговорили ему глупостей, и надо извиниться.
– Ни за что! – крикнул Ростов.
– Не думал я этого от вас, – серьезно и строго сказал штаб ротмистр. – Вы не хотите извиниться, а вы, батюшка, не только перед ним, а перед всем полком, перед всеми нами, вы кругом виноваты. А вот как: кабы вы подумали да посоветовались, как обойтись с этим делом, а то вы прямо, да при офицерах, и бухнули. Что теперь делать полковому командиру? Надо отдать под суд офицера и замарать весь полк? Из за одного негодяя весь полк осрамить? Так, что ли, по вашему? А по нашему, не так. И Богданыч молодец, он вам сказал, что вы неправду говорите. Неприятно, да что делать, батюшка, сами наскочили. А теперь, как дело хотят замять, так вы из за фанаберии какой то не хотите извиниться, а хотите всё рассказать. Вам обидно, что вы подежурите, да что вам извиниться перед старым и честным офицером! Какой бы там ни был Богданыч, а всё честный и храбрый, старый полковник, так вам обидно; а замарать полк вам ничего? – Голос штаб ротмистра начинал дрожать. – Вы, батюшка, в полку без году неделя; нынче здесь, завтра перешли куда в адъютантики; вам наплевать, что говорить будут: «между павлоградскими офицерами воры!» А нам не всё равно. Так, что ли, Денисов? Не всё равно?
Денисов всё молчал и не шевелился, изредка взглядывая своими блестящими, черными глазами на Ростова.
– Вам своя фанаберия дорога, извиниться не хочется, – продолжал штаб ротмистр, – а нам, старикам, как мы выросли, да и умереть, Бог даст, приведется в полку, так нам честь полка дорога, и Богданыч это знает. Ох, как дорога, батюшка! А это нехорошо, нехорошо! Там обижайтесь или нет, а я всегда правду матку скажу. Нехорошо!
И штаб ротмистр встал и отвернулся от Ростова.
– Пг'авда, чог'т возьми! – закричал, вскакивая, Денисов. – Ну, Г'остов! Ну!
Ростов, краснея и бледнея, смотрел то на одного, то на другого офицера.
– Нет, господа, нет… вы не думайте… я очень понимаю, вы напрасно обо мне думаете так… я… для меня… я за честь полка.да что? это на деле я покажу, и для меня честь знамени…ну, всё равно, правда, я виноват!.. – Слезы стояли у него в глазах. – Я виноват, кругом виноват!… Ну, что вам еще?…
– Вот это так, граф, – поворачиваясь, крикнул штаб ротмистр, ударяя его большою рукою по плечу.
– Я тебе говог'ю, – закричал Денисов, – он малый славный.
– Так то лучше, граф, – повторил штаб ротмистр, как будто за его признание начиная величать его титулом. – Подите и извинитесь, ваше сиятельство, да с.
– Господа, всё сделаю, никто от меня слова не услышит, – умоляющим голосом проговорил Ростов, – но извиняться не могу, ей Богу, не могу, как хотите! Как я буду извиняться, точно маленький, прощенья просить?
Денисов засмеялся.
– Вам же хуже. Богданыч злопамятен, поплатитесь за упрямство, – сказал Кирстен.
– Ей Богу, не упрямство! Я не могу вам описать, какое чувство, не могу…
– Ну, ваша воля, – сказал штаб ротмистр. – Что ж, мерзавец то этот куда делся? – спросил он у Денисова.
– Сказался больным, завтг'а велено пг'иказом исключить, – проговорил Денисов.
– Это болезнь, иначе нельзя объяснить, – сказал штаб ротмистр.
– Уж там болезнь не болезнь, а не попадайся он мне на глаза – убью! – кровожадно прокричал Денисов.
В комнату вошел Жерков.
– Ты как? – обратились вдруг офицеры к вошедшему.
– Поход, господа. Мак в плен сдался и с армией, совсем.
– Врешь!
– Сам видел.
– Как? Мака живого видел? с руками, с ногами?
– Поход! Поход! Дать ему бутылку за такую новость. Ты как же сюда попал?
– Опять в полк выслали, за чорта, за Мака. Австрийской генерал пожаловался. Я его поздравил с приездом Мака…Ты что, Ростов, точно из бани?
– Тут, брат, у нас, такая каша второй день.
Вошел полковой адъютант и подтвердил известие, привезенное Жерковым. На завтра велено было выступать.
– Поход, господа!
– Ну, и слава Богу, засиделись.


Кутузов отступил к Вене, уничтожая за собой мосты на реках Инне (в Браунау) и Трауне (в Линце). 23 го октября .русские войска переходили реку Энс. Русские обозы, артиллерия и колонны войск в середине дня тянулись через город Энс, по сю и по ту сторону моста.
День был теплый, осенний и дождливый. Пространная перспектива, раскрывавшаяся с возвышения, где стояли русские батареи, защищавшие мост, то вдруг затягивалась кисейным занавесом косого дождя, то вдруг расширялась, и при свете солнца далеко и ясно становились видны предметы, точно покрытые лаком. Виднелся городок под ногами с своими белыми домами и красными крышами, собором и мостом, по обеим сторонам которого, толпясь, лилися массы русских войск. Виднелись на повороте Дуная суда, и остров, и замок с парком, окруженный водами впадения Энса в Дунай, виднелся левый скалистый и покрытый сосновым лесом берег Дуная с таинственною далью зеленых вершин и голубеющими ущельями. Виднелись башни монастыря, выдававшегося из за соснового, казавшегося нетронутым, дикого леса; далеко впереди на горе, по ту сторону Энса, виднелись разъезды неприятеля.
Между орудиями, на высоте, стояли спереди начальник ариергарда генерал с свитским офицером, рассматривая в трубу местность. Несколько позади сидел на хоботе орудия Несвицкий, посланный от главнокомандующего к ариергарду.
Казак, сопутствовавший Несвицкому, подал сумочку и фляжку, и Несвицкий угощал офицеров пирожками и настоящим доппелькюмелем. Офицеры радостно окружали его, кто на коленах, кто сидя по турецки на мокрой траве.
– Да, не дурак был этот австрийский князь, что тут замок выстроил. Славное место. Что же вы не едите, господа? – говорил Несвицкий.
– Покорно благодарю, князь, – отвечал один из офицеров, с удовольствием разговаривая с таким важным штабным чиновником. – Прекрасное место. Мы мимо самого парка проходили, двух оленей видели, и дом какой чудесный!
– Посмотрите, князь, – сказал другой, которому очень хотелось взять еще пирожок, но совестно было, и который поэтому притворялся, что он оглядывает местность, – посмотрите ка, уж забрались туда наши пехотные. Вон там, на лужку, за деревней, трое тащут что то. .Они проберут этот дворец, – сказал он с видимым одобрением.
– И то, и то, – сказал Несвицкий. – Нет, а чего бы я желал, – прибавил он, прожевывая пирожок в своем красивом влажном рте, – так это вон туда забраться.
Он указывал на монастырь с башнями, видневшийся на горе. Он улыбнулся, глаза его сузились и засветились.
– А ведь хорошо бы, господа!
Офицеры засмеялись.
– Хоть бы попугать этих монашенок. Итальянки, говорят, есть молоденькие. Право, пять лет жизни отдал бы!
– Им ведь и скучно, – смеясь, сказал офицер, который был посмелее.
Между тем свитский офицер, стоявший впереди, указывал что то генералу; генерал смотрел в зрительную трубку.
– Ну, так и есть, так и есть, – сердито сказал генерал, опуская трубку от глаз и пожимая плечами, – так и есть, станут бить по переправе. И что они там мешкают?
На той стороне простым глазом виден был неприятель и его батарея, из которой показался молочно белый дымок. Вслед за дымком раздался дальний выстрел, и видно было, как наши войска заспешили на переправе.
Несвицкий, отдуваясь, поднялся и, улыбаясь, подошел к генералу.
– Не угодно ли закусить вашему превосходительству? – сказал он.
– Нехорошо дело, – сказал генерал, не отвечая ему, – замешкались наши.
– Не съездить ли, ваше превосходительство? – сказал Несвицкий.
– Да, съездите, пожалуйста, – сказал генерал, повторяя то, что уже раз подробно было приказано, – и скажите гусарам, чтобы они последние перешли и зажгли мост, как я приказывал, да чтобы горючие материалы на мосту еще осмотреть.
– Очень хорошо, – отвечал Несвицкий.
Он кликнул казака с лошадью, велел убрать сумочку и фляжку и легко перекинул свое тяжелое тело на седло.
– Право, заеду к монашенкам, – сказал он офицерам, с улыбкою глядевшим на него, и поехал по вьющейся тропинке под гору.
– Нут ка, куда донесет, капитан, хватите ка! – сказал генерал, обращаясь к артиллеристу. – Позабавьтесь от скуки.
– Прислуга к орудиям! – скомандовал офицер.
И через минуту весело выбежали от костров артиллеристы и зарядили.
– Первое! – послышалась команда.
Бойко отскочил 1 й номер. Металлически, оглушая, зазвенело орудие, и через головы всех наших под горой, свистя, пролетела граната и, далеко не долетев до неприятеля, дымком показала место своего падения и лопнула.
Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди – движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в одно бодрое и веселое впечатление.


Над мостом уже пролетели два неприятельские ядра, и на мосту была давка. В средине моста, слезши с лошади, прижатый своим толстым телом к перилам, стоял князь Несвицкий.
Он, смеючись, оглядывался назад на своего казака, который с двумя лошадьми в поводу стоял несколько шагов позади его.
Только что князь Несвицкий хотел двинуться вперед, как опять солдаты и повозки напирали на него и опять прижимали его к перилам, и ему ничего не оставалось, как улыбаться.
– Экой ты, братец, мой! – говорил казак фурштатскому солдату с повозкой, напиравшему на толпившуюся v самых колес и лошадей пехоту, – экой ты! Нет, чтобы подождать: видишь, генералу проехать.
Но фурштат, не обращая внимания на наименование генерала, кричал на солдат, запружавших ему дорогу: – Эй! землячки! держись влево, постой! – Но землячки, теснясь плечо с плечом, цепляясь штыками и не прерываясь, двигались по мосту одною сплошною массой. Поглядев за перила вниз, князь Несвицкий видел быстрые, шумные, невысокие волны Энса, которые, сливаясь, рябея и загибаясь около свай моста, перегоняли одна другую. Поглядев на мост, он видел столь же однообразные живые волны солдат, кутасы, кивера с чехлами, ранцы, штыки, длинные ружья и из под киверов лица с широкими скулами, ввалившимися щеками и беззаботно усталыми выражениями и движущиеся ноги по натасканной на доски моста липкой грязи. Иногда между однообразными волнами солдат, как взбрызг белой пены в волнах Энса, протискивался между солдатами офицер в плаще, с своею отличною от солдат физиономией; иногда, как щепка, вьющаяся по реке, уносился по мосту волнами пехоты пеший гусар, денщик или житель; иногда, как бревно, плывущее по реке, окруженная со всех сторон, проплывала по мосту ротная или офицерская, наложенная доверху и прикрытая кожами, повозка.
– Вишь, их, как плотину, прорвало, – безнадежно останавливаясь, говорил казак. – Много ль вас еще там?
– Мелион без одного! – подмигивая говорил близко проходивший в прорванной шинели веселый солдат и скрывался; за ним проходил другой, старый солдат.
– Как он (он – неприятель) таперича по мосту примется зажаривать, – говорил мрачно старый солдат, обращаясь к товарищу, – забудешь чесаться.
И солдат проходил. За ним другой солдат ехал на повозке.
– Куда, чорт, подвертки запихал? – говорил денщик, бегом следуя за повозкой и шаря в задке.
И этот проходил с повозкой. За этим шли веселые и, видимо, выпившие солдаты.
– Как он его, милый человек, полыхнет прикладом то в самые зубы… – радостно говорил один солдат в высоко подоткнутой шинели, широко размахивая рукой.
– То то оно, сладкая ветчина то. – отвечал другой с хохотом.
И они прошли, так что Несвицкий не узнал, кого ударили в зубы и к чему относилась ветчина.
– Эк торопятся, что он холодную пустил, так и думаешь, всех перебьют. – говорил унтер офицер сердито и укоризненно.
– Как оно пролетит мимо меня, дяденька, ядро то, – говорил, едва удерживаясь от смеха, с огромным ртом молодой солдат, – я так и обмер. Право, ей Богу, так испужался, беда! – говорил этот солдат, как будто хвастаясь тем, что он испугался. И этот проходил. За ним следовала повозка, непохожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженный, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным вымем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багроворумяная, здоровая девушка немка. Видно, по особому разрешению были пропущены эти выселявшиеся жители. Глаза всех солдат обратились на женщин, и, пока проезжала повозка, двигаясь шаг за шагом, и, все замечания солдат относились только к двум женщинам. На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине.
– Ишь, колбаса то, тоже убирается!
– Продай матушку, – ударяя на последнем слоге, говорил другой солдат, обращаясь к немцу, который, опустив глаза, сердито и испуганно шел широким шагом.
– Эк убралась как! То то черти!
– Вот бы тебе к ним стоять, Федотов.
– Видали, брат!
– Куда вы? – спрашивал пехотный офицер, евший яблоко, тоже полуулыбаясь и глядя на красивую девушку.
Немец, закрыв глаза, показывал, что не понимает.
– Хочешь, возьми себе, – говорил офицер, подавая девушке яблоко. Девушка улыбнулась и взяла. Несвицкий, как и все, бывшие на мосту, не спускал глаз с женщин, пока они не проехали. Когда они проехали, опять шли такие же солдаты, с такими же разговорами, и, наконец, все остановились. Как это часто бывает, на выезде моста замялись лошади в ротной повозке, и вся толпа должна была ждать.
– И что становятся? Порядку то нет! – говорили солдаты. – Куда прешь? Чорт! Нет того, чтобы подождать. Хуже того будет, как он мост подожжет. Вишь, и офицера то приперли, – говорили с разных сторон остановившиеся толпы, оглядывая друг друга, и всё жались вперед к выходу.
Оглянувшись под мост на воды Энса, Несвицкий вдруг услышал еще новый для него звук, быстро приближающегося… чего то большого и чего то шлепнувшегося в воду.
– Ишь ты, куда фатает! – строго сказал близко стоявший солдат, оглядываясь на звук.
– Подбадривает, чтобы скорей проходили, – сказал другой неспокойно.
Толпа опять тронулась. Несвицкий понял, что это было ядро.
– Эй, казак, подавай лошадь! – сказал он. – Ну, вы! сторонись! посторонись! дорогу!
Он с большим усилием добрался до лошади. Не переставая кричать, он тронулся вперед. Солдаты пожались, чтобы дать ему дорогу, но снова опять нажали на него так, что отдавили ему ногу, и ближайшие не были виноваты, потому что их давили еще сильнее.
– Несвицкий! Несвицкий! Ты, г'ожа! – послышался в это время сзади хриплый голос.
Несвицкий оглянулся и увидал в пятнадцати шагах отделенного от него живою массой двигающейся пехоты красного, черного, лохматого, в фуражке на затылке и в молодецки накинутом на плече ментике Ваську Денисова.
– Вели ты им, чег'тям, дьяволам, дать дог'огу, – кричал. Денисов, видимо находясь в припадке горячности, блестя и поводя своими черными, как уголь, глазами в воспаленных белках и махая невынутою из ножен саблей, которую он держал такою же красною, как и лицо, голою маленькою рукой.
– Э! Вася! – отвечал радостно Несвицкий. – Да ты что?
– Эскадг'ону пг'ойти нельзя, – кричал Васька Денисов, злобно открывая белые зубы, шпоря своего красивого вороного, кровного Бедуина, который, мигая ушами от штыков, на которые он натыкался, фыркая, брызгая вокруг себя пеной с мундштука, звеня, бил копытами по доскам моста и, казалось, готов был перепрыгнуть через перила моста, ежели бы ему позволил седок. – Что это? как баг'аны! точь в точь баг'аны! Пг'очь… дай дог'огу!… Стой там! ты повозка, чог'т! Саблей изг'ублю! – кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею.
Солдаты с испуганными лицами нажались друг на друга, и Денисов присоединился к Несвицкому.
– Что же ты не пьян нынче? – сказал Несвицкий Денисову, когда он подъехал к нему.
– И напиться то вг'емени не дадут! – отвечал Васька Денисов. – Целый день то туда, то сюда таскают полк. Дг'аться – так дг'аться. А то чог'т знает что такое!
– Каким ты щеголем нынче! – оглядывая его новый ментик и вальтрап, сказал Несвицкий.
Денисов улыбнулся, достал из ташки платок, распространявший запах духов, и сунул в нос Несвицкому.
– Нельзя, в дело иду! выбг'ился, зубы вычистил и надушился.
Осанистая фигура Несвицкого, сопровождаемая казаком, и решительность Денисова, махавшего саблей и отчаянно кричавшего, подействовали так, что они протискались на ту сторону моста и остановили пехоту. Несвицкий нашел у выезда полковника, которому ему надо было передать приказание, и, исполнив свое поручение, поехал назад.
Расчистив дорогу, Денисов остановился у входа на мост. Небрежно сдерживая рвавшегося к своим и бившего ногой жеребца, он смотрел на двигавшийся ему навстречу эскадрон.
По доскам моста раздались прозрачные звуки копыт, как будто скакало несколько лошадей, и эскадрон, с офицерами впереди по четыре человека в ряд, растянулся по мосту и стал выходить на ту сторону.
Остановленные пехотные солдаты, толпясь в растоптанной у моста грязи, с тем особенным недоброжелательным чувством отчужденности и насмешки, с каким встречаются обыкновенно различные роды войск, смотрели на чистых, щеголеватых гусар, стройно проходивших мимо их.
– Нарядные ребята! Только бы на Подновинское!
– Что от них проку! Только напоказ и водят! – говорил другой.
– Пехота, не пыли! – шутил гусар, под которым лошадь, заиграв, брызнула грязью в пехотинца.
– Прогонял бы тебя с ранцем перехода два, шнурки то бы повытерлись, – обтирая рукавом грязь с лица, говорил пехотинец; – а то не человек, а птица сидит!
– То то бы тебя, Зикин, на коня посадить, ловок бы ты был, – шутил ефрейтор над худым, скрюченным от тяжести ранца солдатиком.
– Дубинку промеж ног возьми, вот тебе и конь буде, – отозвался гусар.


Остальная пехота поспешно проходила по мосту, спираясь воронкой у входа. Наконец повозки все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Одни гусары эскадрона Денисова оставались по ту сторону моста против неприятеля. Неприятель, вдалеке видный с противоположной горы, снизу, от моста, не был еще виден, так как из лощины, по которой текла река, горизонт оканчивался противоположным возвышением не дальше полуверсты. Впереди была пустыня, по которой кое где шевелились кучки наших разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия. Это были французы. Разъезд казаков рысью отошел под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, что было там, на горе, и беспрестанно всё вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска. Погода после полудня опять прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и неприятелями уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, саженей в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.
«Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и – неизвестность страдания и смерть. И что там? кто там? там, за этим полем, и деревом, и крышей, освещенной солнцем? Никто не знает, и хочется знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее; и знаешь, что рано или поздно придется перейти ее и узнать, что там, по той стороне черты, как и неизбежно узнать, что там, по ту сторону смерти. А сам силен, здоров, весел и раздражен и окружен такими здоровыми и раздраженно оживленными людьми». Так ежели и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и чувство это придает особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты.
На бугре у неприятеля показался дымок выстрела, и ядро, свистя, пролетело над головами гусарского эскадрона. Офицеры, стоявшие вместе, разъехались по местам. Гусары старательно стали выравнивать лошадей. В эскадроне всё замолкло. Все поглядывали вперед на неприятеля и на эскадронного командира, ожидая команды. Пролетело другое, третье ядро. Очевидно, что стреляли по гусарам; но ядро, равномерно быстро свистя, пролетало над головами гусар и ударялось где то сзади. Гусары не оглядывались, но при каждом звуке пролетающего ядра, будто по команде, весь эскадрон с своими однообразно разнообразными лицами, сдерживая дыханье, пока летело ядро, приподнимался на стременах и снова опускался. Солдаты, не поворачивая головы, косились друг на друга, с любопытством высматривая впечатление товарища. На каждом лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка одна общая черта борьбы, раздраженности и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием. Юнкер Миронов нагибался при каждом пролете ядра. Ростов, стоя на левом фланге на своем тронутом ногами, но видном Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех, как бы прося обратить внимание на то, как он спокойно стоит под ядрами. Но и в его лице та же черта чего то нового и строгого, против его воли, показывалась около рта.
– Кто там кланяется? Юнкег' Миг'онов! Hexoг'oшo, на меня смотг'ите! – закричал Денисов, которому не стоялось на месте и который вертелся на лошади перед эскадроном.
Курносое и черноволосатое лицо Васьки Денисова и вся его маленькая сбитая фигурка с его жилистою (с короткими пальцами, покрытыми волосами) кистью руки, в которой он держал ефес вынутой наголо сабли, было точно такое же, как и всегда, особенно к вечеру, после выпитых двух бутылок. Он был только более обыкновенного красен и, задрав свою мохнатую голову кверху, как птицы, когда они пьют, безжалостно вдавив своими маленькими ногами шпоры в бока доброго Бедуина, он, будто падая назад, поскакал к другому флангу эскадрона и хриплым голосом закричал, чтоб осмотрели пистолеты. Он подъехал к Кирстену. Штаб ротмистр, на широкой и степенной кобыле, шагом ехал навстречу Денисову. Штаб ротмистр, с своими длинными усами, был серьезен, как и всегда, только глаза его блестели больше обыкновенного.
– Да что? – сказал он Денисову, – не дойдет дело до драки. Вот увидишь, назад уйдем.
– Чог'т их знает, что делают – проворчал Денисов. – А! Г'остов! – крикнул он юнкеру, заметив его веселое лицо. – Ну, дождался.
И он улыбнулся одобрительно, видимо радуясь на юнкера.
Ростов почувствовал себя совершенно счастливым. В это время начальник показался на мосту. Денисов поскакал к нему.
– Ваше пг'евосходительство! позвольте атаковать! я их опг'окину.
– Какие тут атаки, – сказал начальник скучливым голосом, морщась, как от докучливой мухи. – И зачем вы тут стоите? Видите, фланкеры отступают. Ведите назад эскадрон.
Эскадрон перешел мост и вышел из под выстрелов, не потеряв ни одного человека. Вслед за ним перешел и второй эскадрон, бывший в цепи, и последние казаки очистили ту сторону.
Два эскадрона павлоградцев, перейдя мост, один за другим, пошли назад на гору. Полковой командир Карл Богданович Шуберт подъехал к эскадрону Денисова и ехал шагом недалеко от Ростова, не обращая на него никакого внимания, несмотря на то, что после бывшего столкновения за Телянина, они виделись теперь в первый раз. Ростов, чувствуя себя во фронте во власти человека, перед которым он теперь считал себя виноватым, не спускал глаз с атлетической спины, белокурого затылка и красной шеи полкового командира. Ростову то казалось, что Богданыч только притворяется невнимательным, и что вся цель его теперь состоит в том, чтоб испытать храбрость юнкера, и он выпрямлялся и весело оглядывался; то ему казалось, что Богданыч нарочно едет близко, чтобы показать Ростову свою храбрость. То ему думалось, что враг его теперь нарочно пошлет эскадрон в отчаянную атаку, чтобы наказать его, Ростова. То думалось, что после атаки он подойдет к нему и великодушно протянет ему, раненому, руку примирения.
Знакомая павлоградцам, с высокоподнятыми плечами, фигура Жеркова (он недавно выбыл из их полка) подъехала к полковому командиру. Жерков, после своего изгнания из главного штаба, не остался в полку, говоря, что он не дурак во фронте лямку тянуть, когда он при штабе, ничего не делая, получит наград больше, и умел пристроиться ординарцем к князю Багратиону. Он приехал к своему бывшему начальнику с приказанием от начальника ариергарда.
– Полковник, – сказал он с своею мрачною серьезностью, обращаясь ко врагу Ростова и оглядывая товарищей, – велено остановиться, мост зажечь.
– Кто велено? – угрюмо спросил полковник.
– Уж я и не знаю, полковник, кто велено , – серьезно отвечал корнет, – но только мне князь приказал: «Поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары вернулись скорей и зажгли бы мост».
Вслед за Жерковым к гусарскому полковнику подъехал свитский офицер с тем же приказанием. Вслед за свитским офицером на казачьей лошади, которая насилу несла его галопом, подъехал толстый Несвицкий.
– Как же, полковник, – кричал он еще на езде, – я вам говорил мост зажечь, а теперь кто то переврал; там все с ума сходят, ничего не разберешь.
Полковник неторопливо остановил полк и обратился к Несвицкому:
– Вы мне говорили про горючие вещества, – сказал он, – а про то, чтобы зажигать, вы мне ничего не говорили.
– Да как же, батюшка, – заговорил, остановившись, Несвицкий, снимая фуражку и расправляя пухлой рукой мокрые от пота волосы, – как же не говорил, что мост зажечь, когда горючие вещества положили?
– Я вам не «батюшка», господин штаб офицер, а вы мне не говорили, чтоб мост зажигайт! Я служба знаю, и мне в привычка приказание строго исполняйт. Вы сказали, мост зажгут, а кто зажгут, я святым духом не могу знайт…
– Ну, вот всегда так, – махнув рукой, сказал Несвицкий. – Ты как здесь? – обратился он к Жеркову.
– Да за тем же. Однако ты отсырел, дай я тебя выжму.
– Вы сказали, господин штаб офицер, – продолжал полковник обиженным тоном…
– Полковник, – перебил свитский офицер, – надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел.
Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб офицера, на Жеркова и нахмурился.
– Я буду мост зажигайт, – сказал он торжественным тоном, как будто бы выражал этим, что, несмотря на все делаемые ему неприятности, он всё таки сделает то, что должно.
Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была во всем виновата, полковник выдвинулся вперед к 2 му эскадрону, тому самому, в котором служил Ростов под командою Денисова, скомандовал вернуться назад к мосту.
«Ну, так и есть, – подумал Ростов, – он хочет испытать меня! – Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. – Пускай посмотрит, трус ли я» – подумал он.
Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда.
– Живо! Живо! – проговорило около него несколько голосов.
Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары, сами не зная, что они будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел на полкового командира, – ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что то, проехал мимо него. Ростов ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и бренчавших саблями.
– Носилки! – крикнул чей то голос сзади.
Ростов не подумал о том, что значит требование носилок: он бежал, стараясь только быть впереди всех; но у самого моста он, не смотря под ноги, попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его обежали другие.
– По обоий сторона, ротмистр, – послышался ему голос полкового командира, который, заехав вперед, стал верхом недалеко от моста с торжествующим и веселым лицом.
Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдет вперед, тем будет лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него:
– Кто по средине моста бежит? На права сторона! Юнкер, назад! – сердито закричал он и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью, въехал верхом на доски моста.
– Зачем рисковайт, ротмистр! Вы бы слезали, – сказал полковник.
– Э! виноватого найдет, – отвечал Васька Денисов, поворачиваясь на седле.

Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне выстрелов и смотрели то на эту небольшую кучку людей в желтых киверах, темнозеленых куртках, расшитых снурками, и синих рейтузах, копошившихся у моста, то на ту сторону, на приближавшиеся вдалеке синие капоты и группы с лошадьми, которые легко можно было признать за орудия.
«Зажгут или не зажгут мост? Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?» Эти вопросы с замиранием сердца невольно задавал себе каждый из того большого количества войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост и гусаров и на ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и орудиями.
– Ох! достанется гусарам! – говорил Несвицкий, – не дальше картечного выстрела теперь.
– Напрасно он так много людей повел, – сказал свитский офицер.
– И в самом деле, – сказал Несвицкий. – Тут бы двух молодцов послать, всё равно бы.
– Ах, ваше сиятельство, – вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но всё с своею наивною манерой, из за которой нельзя было догадаться, серьезно ли, что он говорит, или нет. – Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам то кто же Владимира с бантом даст? А так то, хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает.
– Ну, – сказал свитский офицер, – это картечь!
Он показывал на французские орудия, которые снимались с передков и поспешно отъезжали.
На французской стороне, в тех группах, где были орудия, показался дымок, другой, третий, почти в одно время, и в ту минуту, как долетел звук первого выстрела, показался четвертый. Два звука, один за другим, и третий.
– О, ох! – охнул Несвицкий, как будто от жгучей боли, хватая за руку свитского офицера. – Посмотрите, упал один, упал, упал!
– Два, кажется?
– Был бы я царь, никогда бы не воевал, – сказал Несвицкий, отворачиваясь.
Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть того, что делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того, чтобы помешать, а для того, что орудия были наведены и было по ком стрелять.
– Французы успели сделать три картечные выстрела, прежде чем гусары вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил троих.
Ростов, озабоченный своими отношениями к Богданычу, остановился на мосту, не зная, что ему делать. Рубить (как он всегда воображал себе сражение) было некого, помогать в зажжении моста он тоже не мог, потому что не взял с собою, как другие солдаты, жгута соломы. Он стоял и оглядывался, как вдруг затрещало по мосту будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех бывший от него, со стоном упал на перилы. Ростов побежал к нему вместе с другими. Опять закричал кто то: «Носилки!». Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать.
– Оооо!… Бросьте, ради Христа, – закричал раненый; но его всё таки подняли и положили.
Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково глянцовито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса… там тихо, счастливо… «Ничего, ничего бы я не желал, ничего бы не желал, ежели бы я только был там, – думал Ростов. – Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут… стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность… Вот опять кричат что то, и опять все побежали куда то назад, и я бегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня… Мгновенье – и я никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья»…
В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни – всё слилось в одно болезненно тревожное впечатление.
«Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!» прошептал про себя Ростов.
Гусары подбежали к коноводам, голоса стали громче и спокойнее, носилки скрылись из глаз.
– Что, бг'ат, понюхал пог'оху?… – прокричал ему над ухом голос Васьки Денисова.
«Всё кончилось; но я трус, да, я трус», подумал Ростов и, тяжело вздыхая, взял из рук коновода своего отставившего ногу Грачика и стал садиться.
– Что это было, картечь? – спросил он у Денисова.
– Да еще какая! – прокричал Денисов. – Молодцами г'аботали! А г'абота сквег'ная! Атака – любезное дело, г'убай в песи, а тут, чог'т знает что, бьют как в мишень.
И Денисов отъехал к остановившейся недалеко от Ростова группе: полкового командира, Несвицкого, Жеркова и свитского офицера.
«Однако, кажется, никто не заметил», думал про себя Ростов. И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство, которое испытал в первый раз необстреленный юнкер.
– Вот вам реляция и будет, – сказал Жерков, – глядишь, и меня в подпоручики произведут.
– Доложите князу, что я мост зажигал, – сказал полковник торжественно и весело.
– А коли про потерю спросят?
– Пустячок! – пробасил полковник, – два гусара ранено, и один наповал , – сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал .


Преследуемая стотысячною французскою армией под начальством Бонапарта, встречаемая враждебно расположенными жителями, не доверяя более своим союзникам, испытывая недостаток продовольствия и принужденная действовать вне всех предвидимых условий войны, русская тридцатипятитысячная армия, под начальством Кутузова, поспешно отступала вниз по Дунаю, останавливаясь там, где она бывала настигнута неприятелем, и отбиваясь ариергардными делами, лишь насколько это было нужно для того, чтоб отступать, не теряя тяжестей. Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление. Австрийские войска, избежавшие плена под Ульмом и присоединившиеся к Кутузову у Браунау, отделились теперь от русской армии, и Кутузов был предоставлен только своим слабым, истощенным силам. Защищать более Вену нельзя было и думать. Вместо наступательной, глубоко обдуманной, по законам новой науки – стратегии, войны, план которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом, единственная, почти недостижимая цель, представлявшаяся теперь Кутузову, состояла в том, чтобы, не погубив армии подобно Маку под Ульмом, соединиться с войсками, шедшими из России.
28 го октября Кутузов с армией перешел на левый берег Дуная и в первый раз остановился, положив Дунай между собой и главными силами французов. 30 го он атаковал находившуюся на левом берегу Дуная дивизию Мортье и разбил ее. В этом деле в первый раз взяты трофеи: знамя, орудия и два неприятельские генерала. В первый раз после двухнедельного отступления русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения, но прогнали французов. Несмотря на то, что войска были раздеты, изнурены, на одну треть ослаблены отсталыми, ранеными, убитыми и больными; несмотря на то, что на той стороне Дуная были оставлены больные и раненые с письмом Кутузова, поручавшим их человеколюбию неприятеля; несмотря на то, что большие госпитали и дома в Кремсе, обращенные в лазареты, не могли уже вмещать в себе всех больных и раненых, – несмотря на всё это, остановка при Кремсе и победа над Мортье значительно подняли дух войска. Во всей армии и в главной квартире ходили самые радостные, хотя и несправедливые слухи о мнимом приближении колонн из России, о какой то победе, одержанной австрийцами, и об отступлении испуганного Бонапарта.
Князь Андрей находился во время сражения при убитом в этом деле австрийском генерале Шмите. Под ним была ранена лошадь, и сам он был слегка оцарапан в руку пулей. В знак особой милости главнокомандующего он был послан с известием об этой победе к австрийскому двору, находившемуся уже не в Вене, которой угрожали французские войска, а в Брюнне. В ночь сражения, взволнованный, но не усталый(несмотря на свое несильное на вид сложение, князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных людей), верхом приехав с донесением от Дохтурова в Кремс к Кутузову, князь Андрей был в ту же ночь отправлен курьером в Брюнн. Отправление курьером, кроме наград, означало важный шаг к повышению.
Ночь была темная, звездная; дорога чернелась между белевшим снегом, выпавшим накануне, в день сражения. То перебирая впечатления прошедшего сражения, то радостно воображая впечатление, которое он произведет известием о победе, вспоминая проводы главнокомандующего и товарищей, князь Андрей скакал в почтовой бричке, испытывая чувство человека, долго ждавшего и, наконец, достигшего начала желаемого счастия. Как скоро он закрывал глаза, в ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком колес и впечатлением победы. То ему начинало представляться, что русские бегут, что он сам убит; но он поспешно просыпался, со счастием как будто вновь узнавал, что ничего этого не было, и что, напротив, французы бежали. Он снова вспоминал все подробности победы, свое спокойное мужество во время сражения и, успокоившись, задремывал… После темной звездной ночи наступило яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади быстро скакали, и безразлично вправе и влеве проходили новые разнообразные леса, поля, деревни.
На одной из станций он обогнал обоз русских раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.
Князь Андрей велел остановиться и спросил у солдата, в каком деле ранены. «Позавчера на Дунаю», отвечал солдат. Князь Андрей достал кошелек и дал солдату три золотых.
– На всех, – прибавил он, обращаясь к подошедшему офицеру. – Поправляйтесь, ребята, – обратился он к солдатам, – еще дела много.
– Что, г. адъютант, какие новости? – спросил офицер, видимо желая разговориться.
– Хорошие! Вперед, – крикнул он ямщику и поскакал далее.
Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного города, которая всегда так привлекательна для военного человека после лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза блестели лихорадочным блеском, и мысли изменялись с чрезвычайною быстротой и ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли быть ему сделаны,и те ответы,которые он сделает на них.Он полагал,что его сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд.
– Из коридора направо; там, Euer Hochgeboren, [Ваше высокородие,] найдете дежурного флигель адъютанта, – сказал ему чиновник. – Он проводит к военному министру.
Дежурный флигель адъютант, встретивший князя Андрея, попросил его подождать и пошел к военному министру. Через пять минут флигель адъютант вернулся и, особенно учтиво наклонясь и пропуская князя Андрея вперед себя, провел его через коридор в кабинет, где занимался военный министр. Флигель адъютант своею изысканною учтивостью, казалось, хотел оградить себя от попыток фамильярности русского адъютанта. Радостное чувство князя Андрея значительно ослабело, когда он подходил к двери кабинета военного министра. Он почувствовал себя оскорбленным, и чувство оскорбления перешло в то же мгновенье незаметно для него самого в чувство презрения, ни на чем не основанного. Находчивый же ум в то же мгновение подсказал ему ту точку зрения, с которой он имел право презирать и адъютанта и военного министра. «Им, должно быть, очень легко покажется одерживать победы, не нюхая пороха!» подумал он. Глаза его презрительно прищурились; он особенно медленно вошел в кабинет военного министра. Чувство это еще более усилилось, когда он увидал военного министра, сидевшего над большим столом и первые две минуты не обращавшего внимания на вошедшего. Военный министр опустил свою лысую, с седыми висками, голову между двух восковых свечей и читал, отмечая карандашом, бумаги. Он дочитывал, не поднимая головы, в то время как отворилась дверь и послышались шаги.
– Возьмите это и передайте, – сказал военный министр своему адъютанту, подавая бумаги и не обращая еще внимания на курьера.
Князь Андрей почувствовал, что либо из всех дел, занимавших военного министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать, либо нужно было это дать почувствовать русскому курьеру. «Но мне это совершенно всё равно», подумал он. Военный министр сдвинул остальные бумаги, сровнял их края с краями и поднял голову. У него была умная и характерная голова. Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и твердое выражение лица военного министра, видимо, привычно и сознательно изменилось: на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей.
– От генерала фельдмаршала Кутузова? – спросил он. – Надеюсь, хорошие вести? Было столкновение с Мортье? Победа? Пора!
Он взял депешу, которая была на его имя, и стал читать ее с грустным выражением.
– Ах, Боже мой! Боже мой! Шмит! – сказал он по немецки. – Какое несчастие, какое несчастие!
Пробежав депешу, он положил ее на стол и взглянул на князя Андрея, видимо, что то соображая.
– Ах, какое несчастие! Дело, вы говорите, решительное? Мортье не взят, однако. (Он подумал.) Очень рад, что вы привезли хорошие вести, хотя смерть Шмита есть дорогая плата за победу. Его величество, верно, пожелает вас видеть, но не нынче. Благодарю вас, отдохните. Завтра будьте на выходе после парада. Впрочем, я вам дам знать.
Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице военного министра.
– До свидания, очень благодарю вас. Государь император, вероятно, пожелает вас видеть, – повторил он и наклонил голову.
Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким воспоминанием.


Князь Андрей остановился в Брюнне у своего знакомого, русского дипломата .Билибина.
– А, милый князь, нет приятнее гостя, – сказал Билибин, выходя навстречу князю Андрею. – Франц, в мою спальню вещи князя! – обратился он к слуге, провожавшему Болконского. – Что, вестником победы? Прекрасно. А я сижу больной, как видите.
Князь Андрей, умывшись и одевшись, вышел в роскошный кабинет дипломата и сел за приготовленный обед. Билибин покойно уселся у камина.
Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего похода, во время которого он был лишен всех удобств чистоты и изящества жизни, испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни, к которым он привык с детства. Кроме того ему было приятно после австрийского приема поговорить хоть не по русски (они говорили по французски), но с русским человеком, который, он предполагал, разделял общее русское отвращение (теперь особенно живо испытываемое) к австрийцам.
Билибин был человек лет тридцати пяти, холостой, одного общества с князем Андреем. Они были знакомы еще в Петербурге, но еще ближе познакомились в последний приезд князя Андрея в Вену вместе с Кутузовым. Как князь Андрей был молодой человек, обещающий пойти далеко на военном поприще, так, и еще более, обещал Билибин на дипломатическом. Он был еще молодой человек, но уже немолодой дипломат, так как он начал служить с шестнадцати лет, был в Париже, в Копенгагене и теперь в Вене занимал довольно значительное место. И канцлер и наш посланник в Вене знали его и дорожили им. Он был не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить по французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был один из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень, он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». В чем состояло дипломатическое дело, ему было всё равно; но составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение – в этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах.
Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящно остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально остроумными, законченными фразами, имеющими общий интерес.
Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно, портативного свойства, для того, чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. И действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de Vienne, [Отзывы Билибина расходились по венским гостиным] и часто имели влияние на так называемые важные дела.
Худое, истощенное, желтоватое лицо его было всё покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты, как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины. Глубоко поставленные, небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело.
– Ну, теперь расскажите нам ваши подвиги, – сказал он.
Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра.
– Ils m'ont recu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles, [Они приняли меня с этою вестью, как принимают собаку, когда она мешает игре в кегли,] – заключил он.
Билибин усмехнулся и распустил складки кожи.
– Cependant, mon cher, – сказал он, рассматривая издалека свой ноготь и подбирая кожу над левым глазом, – malgre la haute estime que je professe pour le православное российское воинство, j'avoue que votre victoire n'est pas des plus victorieuses. [Однако, мой милый, при всем моем уважении к православному российскому воинству, я полагаю, что победа ваша не из самых блестящих.]
Он продолжал всё так же на французском языке, произнося по русски только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть.
– Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа?
– Однако, серьезно говоря, – отвечал князь Андрей, – всё таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма…
– Отчего вы не взяли нам одного, хоть одного маршала?
– Оттого, что не всё делается, как предполагается, и не так регулярно, как на параде. Мы полагали, как я вам говорил, зайти в тыл к семи часам утра, а не пришли и к пяти вечера.
– Отчего же вы не пришли к семи часам утра? Вам надо было притти в семь часов утра, – улыбаясь сказал Билибин, – надо было притти в семь часов утра.
– Отчего вы не внушили Бонапарту дипломатическим путем, что ему лучше оставить Геную? – тем же тоном сказал князь Андрей.
– Я знаю, – перебил Билибин, – вы думаете, что очень легко брать маршалов, сидя на диване перед камином. Это правда, а всё таки, зачем вы его не взяли? И не удивляйтесь, что не только военный министр, но и августейший император и король Франц не будут очень осчастливлены вашей победой; да и я, несчастный секретарь русского посольства, не чувствую никакой потребности в знак радости дать моему Францу талер и отпустить его с своей Liebchen [милой] на Пратер… Правда, здесь нет Пратера.
Он посмотрел прямо на князя Андрея и вдруг спустил собранную кожу со лба.
– Теперь мой черед спросить вас «отчего», мой милый, – сказал Болконский. – Я вам признаюсь, что не понимаю, может быть, тут есть дипломатические тонкости выше моего слабого ума, но я не понимаю: Мак теряет целую армию, эрцгерцог Фердинанд и эрцгерцог Карл не дают никаких признаков жизни и делают ошибки за ошибками, наконец, один Кутузов одерживает действительную победу, уничтожает charme [очарование] французов, и военный министр не интересуется даже знать подробности.
– Именно от этого, мой милый. Voyez vous, mon cher: [Видите ли, мой милый:] ура! за царя, за Русь, за веру! Tout ca est bel et bon, [все это прекрасно и хорошо,] но что нам, я говорю – австрийскому двору, за дело до ваших побед? Привезите вы нам свое хорошенькое известие о победе эрцгерцога Карла или Фердинанда – un archiduc vaut l'autre, [один эрцгерцог стоит другого,] как вам известно – хоть над ротой пожарной команды Бонапарте, это другое дело, мы прогремим в пушки. А то это, как нарочно, может только дразнить нас. Эрцгерцог Карл ничего не делает, эрцгерцог Фердинанд покрывается позором. Вену вы бросаете, не защищаете больше, comme si vous nous disiez: [как если бы вы нам сказали:] с нами Бог, а Бог с вами, с вашей столицей. Один генерал, которого мы все любили, Шмит: вы его подводите под пулю и поздравляете нас с победой!… Согласитесь, что раздразнительнее того известия, которое вы привозите, нельзя придумать. C'est comme un fait expres, comme un fait expres. [Это как нарочно, как нарочно.] Кроме того, ну, одержи вы точно блестящую победу, одержи победу даже эрцгерцог Карл, что ж бы это переменило в общем ходе дел? Теперь уж поздно, когда Вена занята французскими войсками.
– Как занята? Вена занята?
– Не только занята, но Бонапарте в Шенбрунне, а граф, наш милый граф Врбна отправляется к нему за приказаниями.
Болконский после усталости и впечатлений путешествия, приема и в особенности после обеда чувствовал, что он не понимает всего значения слов, которые он слышал.
– Нынче утром был здесь граф Лихтенфельс, – продолжал Билибин, – и показывал мне письмо, в котором подробно описан парад французов в Вене. Le prince Murat et tout le tremblement… [Принц Мюрат и все такое…] Вы видите, что ваша победа не очень то радостна, и что вы не можете быть приняты как спаситель…
– Право, для меня всё равно, совершенно всё равно! – сказал князь Андрей, начиная понимать,что известие его о сражении под Кремсом действительно имело мало важности ввиду таких событий, как занятие столицы Австрии. – Как же Вена взята? А мост и знаменитый tete de pont, [мостовое укрепление,] и князь Ауэрсперг? У нас были слухи, что князь Ауэрсперг защищает Вену, – сказал он.
– Князь Ауэрсперг стоит на этой, на нашей, стороне и защищает нас; я думаю, очень плохо защищает, но всё таки защищает. А Вена на той стороне. Нет, мост еще не взят и, надеюсь, не будет взят, потому что он минирован, и его велено взорвать. В противном случае мы были бы давно в горах Богемии, и вы с вашею армией провели бы дурную четверть часа между двух огней.
– Но это всё таки не значит, чтобы кампания была кончена, – сказал князь Андрей.
– А я думаю, что кончена. И так думают большие колпаки здесь, но не смеют сказать этого. Будет то, что я говорил в начале кампании, что не ваша echauffouree de Durenstein, [дюренштейнская стычка,] вообще не порох решит дело, а те, кто его выдумали, – сказал Билибин, повторяя одно из своих mots [словечек], распуская кожу на лбу и приостанавливаясь. – Вопрос только в том, что скажет берлинское свидание императора Александра с прусским королем. Ежели Пруссия вступит в союз, on forcera la main a l'Autriche, [принудят Австрию,] и будет война. Ежели же нет, то дело только в том, чтоб условиться, где составлять первоначальные статьи нового Саmро Formio. [Кампо Формио.]
– Но что за необычайная гениальность! – вдруг вскрикнул князь Андрей, сжимая свою маленькую руку и ударяя ею по столу. – И что за счастие этому человеку!
– Buonaparte? [Буонапарте?] – вопросительно сказал Билибин, морща лоб и этим давая чувствовать, что сейчас будет un mot [словечко]. – Bu onaparte? – сказал он, ударяя особенно на u . – Я думаю, однако, что теперь, когда он предписывает законы Австрии из Шенбрунна, il faut lui faire grace de l'u . [надо его избавить от и.] Я решительно делаю нововведение и называю его Bonaparte tout court [просто Бонапарт].
– Нет, без шуток, – сказал князь Андрей, – неужели вы думаете,что кампания кончена?
– Я вот что думаю. Австрия осталась в дурах, а она к этому не привыкла. И она отплатит. А в дурах она осталась оттого, что, во первых, провинции разорены (on dit, le православное est terrible pour le pillage), [говорят, что православное ужасно по части грабежей,] армия разбита, столица взята, и всё это pour les beaux yeux du [ради прекрасных глаз,] Сардинское величество. И потому – entre nous, mon cher [между нами, мой милый] – я чутьем слышу, что нас обманывают, я чутьем слышу сношения с Францией и проекты мира, тайного мира, отдельно заключенного.
– Это не может быть! – сказал князь Андрей, – это было бы слишком гадко.
– Qui vivra verra, [Поживем, увидим,] – сказал Билибин, распуская опять кожу в знак окончания разговора.
Когда князь Андрей пришел в приготовленную для него комнату и в чистом белье лег на пуховики и душистые гретые подушки, – он почувствовал, что то сражение, о котором он привез известие, было далеко, далеко от него. Прусский союз, измена Австрии, новое торжество Бонапарта, выход и парад, и прием императора Франца на завтра занимали его.
Он закрыл глаза, но в то же мгновение в ушах его затрещала канонада, пальба, стук колес экипажа, и вот опять спускаются с горы растянутые ниткой мушкатеры, и французы стреляют, и он чувствует, как содрогается его сердце, и он выезжает вперед рядом с Шмитом, и пули весело свистят вокруг него, и он испытывает то чувство удесятеренной радости жизни, какого он не испытывал с самого детства.
Он пробудился…
«Да, всё это было!…» сказал он, счастливо, детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном.


На другой день он проснулся поздно. Возобновляя впечатления прошедшего, он вспомнил прежде всего то, что нынче надо представляться императору Францу, вспомнил военного министра, учтивого австрийского флигель адъютанта, Билибина и разговор вчерашнего вечера. Одевшись в полную парадную форму, которой он уже давно не надевал, для поездки во дворец, он, свежий, оживленный и красивый, с подвязанною рукой, вошел в кабинет Билибина. В кабинете находились четыре господина дипломатического корпуса. С князем Ипполитом Курагиным, который был секретарем посольства, Болконский был знаком; с другими его познакомил Билибин.
Господа, бывавшие у Билибина, светские, молодые, богатые и веселые люди, составляли и в Вене и здесь отдельный кружок, который Билибин, бывший главой этого кружка, называл наши, les nфtres. В кружке этом, состоявшем почти исключительно из дипломатов, видимо, были свои, не имеющие ничего общего с войной и политикой, интересы высшего света, отношений к некоторым женщинам и канцелярской стороны службы. Эти господа, повидимому, охотно, как своего (честь, которую они делали немногим), приняли в свой кружок князя Андрея. Из учтивости, и как предмет для вступления в разговор, ему сделали несколько вопросов об армии и сражении, и разговор опять рассыпался на непоследовательные, веселые шутки и пересуды.
– Но особенно хорошо, – говорил один, рассказывая неудачу товарища дипломата, – особенно хорошо то, что канцлер прямо сказал ему, что назначение его в Лондон есть повышение, и чтоб он так и смотрел на это. Видите вы его фигуру при этом?…
– Но что всего хуже, господа, я вам выдаю Курагина: человек в несчастии, и этим то пользуется этот Дон Жуан, этот ужасный человек!
Князь Ипполит лежал в вольтеровском кресле, положив ноги через ручку. Он засмеялся.
– Parlez moi de ca, [Ну ка, ну ка,] – сказал он.
– О, Дон Жуан! О, змея! – послышались голоса.
– Вы не знаете, Болконский, – обратился Билибин к князю Андрею, – что все ужасы французской армии (я чуть было не сказал – русской армии) – ничто в сравнении с тем, что наделал между женщинами этот человек.
– La femme est la compagne de l'homme, [Женщина – подруга мужчины,] – произнес князь Ипполит и стал смотреть в лорнет на свои поднятые ноги.
Билибин и наши расхохотались, глядя в глаза Ипполиту. Князь Андрей видел, что этот Ипполит, которого он (должно было признаться) почти ревновал к своей жене, был шутом в этом обществе.
– Нет, я должен вас угостить Курагиным, – сказал Билибин тихо Болконскому. – Он прелестен, когда рассуждает о политике, надо видеть эту важность.
Он подсел к Ипполиту и, собрав на лбу свои складки, завел с ним разговор о политике. Князь Андрей и другие обступили обоих.
– Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d'alliance, – начал Ипполит, значительно оглядывая всех, – sans exprimer… comme dans sa derieniere note… vous comprenez… vous comprenez… et puis si sa Majeste l'Empereur ne deroge pas au principe de notre alliance… [Берлинский кабинет не может выразить свое мнение о союзе, не выражая… как в своей последней ноте… вы понимаете… вы понимаете… впрочем, если его величество император не изменит сущности нашего союза…]
– Attendez, je n'ai pas fini… – сказал он князю Андрею, хватая его за руку. – Je suppose que l'intervention sera plus forte que la non intervention. Et… – Он помолчал. – On ne pourra pas imputer a la fin de non recevoir notre depeche du 28 novembre. Voila comment tout cela finira. [Подождите, я не кончил. Я думаю, что вмешательство будет прочнее чем невмешательство И… Невозможно считать дело оконченным непринятием нашей депеши от 28 ноября. Чем то всё это кончится.]
И он отпустил руку Болконского, показывая тем, что теперь он совсем кончил.
– Demosthenes, je te reconnais au caillou que tu as cache dans ta bouche d'or! [Демосфен, я узнаю тебя по камешку, который ты скрываешь в своих золотых устах!] – сказал Билибин, y которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.
Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.
– Ну вот что, господа, – сказал Билибин, – Болконский мой гость в доме и здесь в Брюнне, и я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Ежели бы мы были в Брюнне, это было бы легко; но здесь, dans ce vilain trou morave [в этой скверной моравской дыре], это труднее, и я прошу у всех вас помощи. Il faut lui faire les honneurs de Brunn. [Надо ему показать Брюнн.] Вы возьмите на себя театр, я – общество, вы, Ипполит, разумеется, – женщин.