Иврейская династия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Иврейская династия или Анскариды[1] — династия, представители которой были маркграфами Ивреи, королями Италии, пфальцграфами Бургундии, королями Кастилии и Леона, а также правителями ряда французских графств (Макон, Шалон, Вьенн, Осон и др.).





История рода

Маркграфы Ивреи

Родоначальником династии был Амедей (ум. после 827 года)[2], который был вассалом аббатства Сен-Бенин (в Дижоне), а по владению Лесей — вассалом епископа Лангра. У него было 2 сына: Анскар I (ум. между 1 декабря 898 года и мартом 902 года) и Ги (уб. в 889 году), граф Отье.

После того, как королём Франции был выбран маркиз Нейстрии Эд, Анскар и Ги перебрались в Италию вместе с Гвидо, маркграфом и герцогом Сполето, неудачно выдвигавшим претензии на титул короля Франции. Они стали верными сторонниками Гвидо, поддерживая его против Беренгара Фриульского. Ги в начале 889 года погиб в битве у реки Треббии. Анскар же в 891 году был сделан ставшим к тому времени императором Гвидо Сполетским правителем только что основанной маркиИврейской. При вторжении короля Германии Арнульфа в Италию Анскар оставался сторонником Гвидо, а потом его сына Ламберта. После смерти Ламберта Анскар поддержал Беренгара Фриульского. Сын же Анскара, Адальберт I (ум. 17 июля 923 года/8 октября 924 года), поддержал противника Беренгара — короля Прованса Людовика III. После свержения Людовика III в 905 году Адальберт был сослан в Бургундию. Позже он вместе с архиепископом Милана Ламбертом выступил в поддержку короля Бургундии Рудольфа II. В 923 году они победили Беренгара при Ференцуоле. После его смерти ему наследовал Беренгар II.

Короли Италии

Беренгар II ок. 930 года женился на племяннице тогдашнего короля Италии Гуго, которая побудила его к заговору против дяди. Но заговор был раскрыт и Беренгар был вынужден бежать в Германию. В 945 году он набрал небольшое войско и переправился с ним через Альпы. Сеньоры и города Верхней Италии примкнули к нему, и Гуго бежал в Прованс, предоставив Италию своему сыну Лотарю, именем которого фактически управлял страной Беренгар. В 950 году Лотарь умер (как полагали - от яда), и Беренгар был коронован вместе со своим сыном Адальбертом. Чтобы укрепить свой престол, Беренгар хотел женить сына на молодой вдове Лотаря Адельгейде, но она этому воспротивилась, за что и подверглась заточению. Защитником и, впоследствии, мужем Адельгейды стал император Оттон I, принудивший Беренгара в 952 году в Аугсбурге принять Италию без маркграфства Вероны и герцогства Фриульского, как немецкий лен. Вскоре, однако, Беренгар взялся за оружие, но был разбит Людольфом, сыном Оттона I, и Ломбардия с Павией были завоеваны немцами. После смерти Людольфа Беренгар снова завладел престолом и стал управлять страной с такой жестокостью, что его подданные и папа Иоанн XII обратились за помощью и защитой к Оттону. Последний в 961 году предпринял поход в Италию и без всякого сопротивления овладел страной. Беренгар, торжественно лишенный королевского достоинства, заперся в горную крепость Сан-Леоне, но, вынужденный голодом, сдался, наконец, в 964 году. Его с женой, как пленных, послали в Бамберг, где он и умер в 966 году.

После захвата Беренгара II его сыновья Адальберт, Конрад и Гвидо не сложили оружие. В январе 965 года они подняли восстание против Оттона. Император отправил против мятежников герцога Бурхарда Швабского. 25 июня состоялась битва на реке По, закончившаяся разгромом сыновей Беренгара. Гвидо погиб, Адальберт и Конрад бежали. Пытаясь вернуть отцовское наследство, Адальберт продолжал плести интриги. В 968 году он обратился за помощью к Византии. Император Никифор послал восьмитысячную армию, командование которой Адальберт поручил своему брату Конраду. Но Конрад перешел на сторону императора Оттона, за что ему было даровано маркграфство Иврея. В результате чего Адальберт был вынужден отправиться в Бургундию к своей жене и тестю. Он умер через 3 года в Отёне, оставив маленького сына Отто-Гильома.

Графы Бургундии

Генеалогия рода

Маркграфы Ивреи

Графы Бургундии и Макона

Графы Осона

Графы Макона и Вьенна

Жеро I (ум.1184), граф де Макон и де Вьенн; жена: Гионна (Мауретта), наследница Салена, дочь Гоше III де Сален

  • Гильом IV (V) (ум.1224), граф де Макон и де Вьенн; 1-я жена: Понция де Боже, дочь Умберта III де Боже; 2-я жена: Схоластика де Шампань (ум.1219), дочь Генриха I, графа Шампани; все дети от 1-го брака
    • Жеро II (ум. ок. 1224), граф де Макон и де Вьенн; жена: с ок. 1220 Алиса Гвиньон де Форез (ум. после 1239), дочь Ги III, графа де Форез
      • Алиса (ум.1258/1261), графиня де Макон и де Вьенн; муж: с 1217/1228 Жан де Дрё (1198—1239), граф де Макон и де Вьенн; после смерти Жана Алиса продала Макон и Вьенн (или, по крайней мере, часть, не принадлежащую архиепископу Вьенны) французской короне
    • Гильом де Макон, священник в Безансоне
    • Анри де Макон (ум.1223), сеньор де Монморот; жена: Маргарита де Боже
    • Беатрис (ум. после 1224), графиня де Вьенн; муж: до февраля 1219 Юг де Антиньи
  • Гоше V де Макон (ум. 1219), сеньор де Сален; 1-я жена: с ок. 1180 (разв. 1195) Маго (ум.1228), дочь Аршамбо де Бурбона; 2-я жена: с ок. 1200 Аделаида де Дрё (1189—1258), дочь Роберта II, графа де Дрё
    • Маргарита (ум. 1257/1259), дама де Сален (она продала Сален герцогу Гуго IV Бургундскому в 1225); 1-й муж: с 1211 Гильом де Сабран (ум. 1219), граф де Форкалькье; 2-й муж: с 1221 Жосеран де Бранкон
    • (незак.) Жерар, бастард де Сален, сеньор де Лемюи в 1267, родоначальник 2-го дома де Сален
  • Жерар де Макон, сеньор де Ваданс; жена: Перретта фон Пфирт
  • Этьен де Макон (ум.1193), архиепископ Безансона
  • Рено де Макон
  • Беатрис де Макон (ум. 8 апреля 1230); муж с ок. 1175 Умберто III (4 августа 11364 марта 1189), граф Савойи
  • Александрин де Макон (ум.1242); муж: с 1188 Олри II де Боге (ум. ок. 1220)
  • Ида де Макон (ум.1224); 1-й муж: с ок. 1170 Умберт де Колиньи (ум.1190); 2-й муж: Симон II (ум.1206), герцог Лотарингии

Напишите отзыв о статье "Иврейская династия"

Примечания

  1. Называется так по имени Анскара, первого маркграфа Ивреи
  2. [fmg.ac/Projects/MedLands/BURGUNDIAN%20NOBILITY.htm#AnscarioIivreadied898 сайт MEDIEVAL LANDs]
  3. [fmg.ac/Projects/MedLands/NORTHERN%20ITALY%20900-1100.htm#BerengarioIIitalydied966B Сайт MEDIEVAL LANDs]. На [www.genealogy.euweb.cz/ivrea/ivrea1.html сайте Мирослава Марека] показано, что он умер в 961/963 г.
  4. По другим сведениям женой Гильома была Алиса, дочь Тибо, сеньора де Траве, коннетабля Бургундии

Библиография

  1. Фазоли Д. Короли Италии (888—962 гг.). — СПб.: Евразия, 2007. — С. 288. — ISBN 978-5-8071-0161-8.

Ссылки

  • [fmg.ac/Projects/MedLands/BURGUNDIAN_NOBILITY.htm сайт MEDIEVAL LANDs]
  • [www.genealogy.euweb.cz/ivrea/ivrea1.html сайт Мирослава Марека]
  • [gilles.maillet.free.fr/histoire/recit_bourgogne/recit_comte_bourgogne.htm Histoire du Comté de Bourgogne ou Franche-Comté du IXème au XIVème siècle]

Отрывок, характеризующий Иврейская династия

– Знаешь, ma chere, я вот что хотел тебе сказать… ma chere графинюшка… ко мне приходил офицер, просят, чтобы дать несколько подвод под раненых. Ведь это все дело наживное; а каково им оставаться, подумай!.. Право, у нас на дворе, сами мы их зазвали, офицеры тут есть. Знаешь, думаю, право, ma chere, вот, ma chere… пускай их свезут… куда же торопиться?.. – Граф робко сказал это, как он всегда говорил, когда дело шло о деньгах. Графиня же привыкла уж к этому тону, всегда предшествовавшему делу, разорявшему детей, как какая нибудь постройка галереи, оранжереи, устройство домашнего театра или музыки, – и привыкла, и долгом считала всегда противоборствовать тому, что выражалось этим робким тоном.
Она приняла свой покорно плачевный вид и сказала мужу:
– Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и все наше – детское состояние погубить хочешь. Ведь ты сам говоришь, что в доме на сто тысяч добра. Я, мой друг, не согласна и не согласна. Воля твоя! На раненых есть правительство. Они знают. Посмотри: вон напротив, у Лопухиных, еще третьего дня все дочиста вывезли. Вот как люди делают. Одни мы дураки. Пожалей хоть не меня, так детей.
Граф замахал руками и, ничего не сказав, вышел из комнаты.
– Папа! об чем вы это? – сказала ему Наташа, вслед за ним вошедшая в комнату матери.
– Ни о чем! Тебе что за дело! – сердито проговорил граф.
– Нет, я слышала, – сказала Наташа. – Отчего ж маменька не хочет?
– Тебе что за дело? – крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.
– Папенька, Берг к нам приехал, – сказала она, глядя в окно.


Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал все то же покойное и приятное место помощника начальника штаба, помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса.
Он 1 сентября приехал из армии в Москву.
Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву и что то там делали. Он счел тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.
Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.
Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровье мамаши.
– Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, – сказал граф, – что войска? Отступают или будет еще сраженье?
– Один предвечный бог, папаша, – сказал Берг, – может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Что будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно древнего мужества российских войск, которое они – оно, – поправился он, – показали или выказали в этой битве 26 числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать… Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нем генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове «российское войско»), – я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти… да, мужественные и древние подвиги, – сказал он скороговоркой. – Генерал Барклай до Толли жертвовал жизнью своей везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! – И тут Берг рассказал все, что он запомнил, из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого то вопроса, смотрела на него.
– Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! – сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая ее задобрить, улыбаясь ей в ответ на ее упорный взгляд… – «Россия не в Москве, она в сердцах се сынов!» Так, папаша? – сказал Берг.
В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о ее здоровье и, выражая свое сочувствие покачиваньем головы, остановился подле нее.
– Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы еще успеете уехать…
– Я не понимаю, что делают люди, – сказала графиня, обращаясь к мужу, – мне сейчас сказали, что еще ничего не готово. Ведь надо же кому нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митеньке. Это конца не будет?
Граф хотел что то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал с своего стула и пошел к двери.
Берг в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачивая головой.
– А у меня к вам, папаша, большая просьба, – сказал он.
– Гм?.. – сказал граф, останавливаясь.
– Еду я сейчас мимо Юсупова дома, – смеясь, сказал Берг. – Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) И такая прелесть! выдвигается и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуйста, я ему хорошенько заплачу и…
Граф сморщился и заперхал.
– У графини просите, а я не распоряжаюсь.
– Ежели затруднительно, пожалуйста, не надо, – сказал Берг. – Мне для Верушки только очень бы хотелось.
– Ах, убирайтесь вы все к черту, к черту, к черту и к черту!.. – закричал старый граф. – Голова кругом идет. – И он вышел из комнаты.
Графиня заплакала.
– Да, да, маменька, очень тяжелые времена! – сказал Берг.
Наташа вышла вместе с отцом и, как будто с трудом соображая что то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.
На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе все так же стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.
– Ты знаешь за что? – спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел: за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.
– За то, что папенька хотел отдать все подводы под ранепых, – сказал Петя. – Мне Васильич сказал. По моему…
– По моему, – вдруг закричала почти Наташа, обращая свое озлобленное лицо к Пете, – по моему, это такая гадость, такая мерзость, такая… я не знаю! Разве мы немцы какие нибудь?.. – Горло ее задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь ослабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице. Берг сидел подле графини и родственно почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.
– Это гадость! Это мерзость! – закричала она. – Это не может быть, чтобы вы приказали.
Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на нее. Граф остановился у окна, прислушиваясь.
– Маменька, это нельзя; посмотрите, что на дворе! – закричала она. – Они остаются!..
– Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?
– Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже… Нет, маменька, голубушка, это не то, простите, пожалуйста, голубушка… Маменька, ну что нам то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе… Маменька!.. Это не может быть!..
Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.
Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.
– Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому нибудь! – сказала она, еще не вдруг сдаваясь.
– Маменька, голубушка, простите меня!
Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.
– Mon cher, ты распорядись, как надо… Я ведь не знаю этого, – сказала она, виновато опуская глаза.
– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.
– Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. – спрашивала Наташа. – Мы все таки возьмем все самое нужное… – говорила Наташа.
Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.
Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтобы отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе, точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.
Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньше не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять все или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и всё искали и находили возможность сложить то и то и отдать еще и еще подводы.
– Четверых еще можно взять, – говорил управляющий, – я свою повозку отдаю, а то куда же их?
– Да отдайте мою гардеробную, – говорила графиня. – Дуняша со мной сядет в карету.
Отдали еще и гардеробную повозку и отправили ее за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.
– Куда же его привязать? – говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, – надо хоть одну подводу оставить.
– Да с чем он? – спрашивала Наташа.
– С книгами графскими.
– Оставьте. Васильич уберет. Это не нужно.
В бричке все было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.
– Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? – кричала Наташа.
Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше.


Во втором часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными одна за другой съезжали со двора.
Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденья для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.
– Это чья же коляска? – спросила Соня, высунувшись в окно кареты.
– А вы разве не знали, барышня? – отвечала горничная. – Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.
– Да кто это? Как фамилия?
– Самый наш жених бывший, князь Болконский! – вздыхая, отвечала горничная. – Говорят, при смерти.
Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня, уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила по гостиной, ожидая домашних, с тем чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.
– Maman, – сказала Соня, – князь Андрей здесь, раненый, при смерти. Он едет с нами.
Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.
– Наташа? – проговорила она.
И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, что будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.
– Наташа не знает еще; но он едет с нами, – сказала Соня.
– Ты говоришь, при смерти?
Соня кивнула головой.
Графиня обняла Соню и заплакала.
«Пути господни неисповедимы!» – думала она, чувствуя, что во всем, что делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей всемогущая рука.
– Ну, мама, все готово. О чем вы?.. – спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.
– Ни о чем, – сказала графиня. – Готово, так поедем. – И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.
Наташа вопросительно взглянула на нее.
– Что ты? Что такое случилось?
– Ничего… Нет…
– Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа.
Соня вздохнула и ничего не ответила. Граф, Петя, m me Schoss, Мавра Кузминишна, Васильич вошли в гостиную, и, затворив двери, все сели и молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.
Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что то неясное, ласково успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)
На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.
Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками, узелками из дому в кареты, и коляску, и бричку, и обратно.
– Век свой все перезабудут! – говорила графиня. – Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. – И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.
– Ах, народ этот! – говорил граф, покачивая головой.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, что делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут «с богом!» и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего – Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, что будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, что должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же.
– С богом! – сказал Ефим, надев шляпу. – Вытягивай! – Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.