Изабелла Баварская

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Изабелла Баварская
Isabeau de Bavière<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

Королева Франции
17 июля 1385 — 21 октября 1422 гг.
Предшественник: Жанна де Бурбон
Преемник: Мария Анжуйская
 
Рождение: ок. 1370
Мюнхен
Смерть: 24 августа 1435(1435-08-24)
Париж
Отец: Стефан III Великолепный
Мать: Таддея Висконти
Супруг: Карл VI Безумный
Дети: сыновья: Карл, Карл, Людовик, Жан, Карл VII, Филипп
дочери: Жанна, Изабелла, Жанна, Мария, Мишель, Екатерина

Изабе́лла Бава́рская (Елизаве́та Бава́рская, Изабо́[1]; фр. Isabeau de Bavière, нем. Elisabeth von Bayern, ок. 1370 года, Мюнхен — 24 сентября 1435 года, Париж) — королева Франции, жена Карла VI Безумного, с 1403 года периодически управляла государством.

После того как Карл VI стал страдать от приступов безумия и власть, фактически, перешла к королеве, она оказалась неспособной проводить твёрдую политическую линию и металась от одной придворной группировки к другой. Изабелла была крайне непопулярна в народе, особенно из-за своей расточительности. В 1420 году она подписала в Труа договор с англичанами, признав наследником французской короны английского короля Генриха V[2]. В художественной литературе имеет стойкую репутацию распутницы, хотя современные исследователи считают, что во многом такая репутация могла быть результатом пропаганды.





Содержание

Биография

Детство

Вероятнее всего, родилась в Мюнхене, где была крещена в церкви Богоматери (романском соборе на месте современной Фрауэнкирхе) под именем «Елизавета», традиционным для немецких правителей со времён святой Елизаветы Венгерской. Точный год рождения неизвестен. Младшая из двух детей Стефана III Великолепного, герцога Баварско-Ингольштадтского, и Таддеи Висконти (внучка герцога Милана Бернабо Висконти, свергнутого и казнённого своим племянником и соправителем Джан Галеаццо Висконти). О детстве будущей королевы известно мало. Установлено, что она получила домашнее образование, среди прочего, была обучена грамоте, латинскому языку и получила все необходимые навыки для ведения хозяйства в будущем браке. В 11 лет лишилась матери. Считается, что отец предназначал её для брака с одним из мелких германских князей, так что предложение дяди французского короля — Филиппа Смелого, просившего её руки для Карла VI, явилось полной неожиданностью. Изабелле в то время было пятнадцать лет[3].

Подготовка к браку

Король Карл V Мудрый перед смертью обязал регентов своего сына найти ему в жёны «немку». Действительно, с чисто политической точки зрения, Франция серьёзно бы выиграла, если бы немецкие князья поддержали её борьбу с Англией. Баварцы также выигрывали от этого брака. Эвран фон Вильденберг отметил в своей «Хронике герцогов Баварских» (нем. «Chronik und der fürstliche Stamm der Durchlauchtigen Fürsten und Herren Pfalzgrafen bey Rhein und Herzoge in Baiern»)

Елизавета, дочь герцога Стефана, вышла замуж за весьма могущественного короля Карла Французского, ибо в то время Франция была весьма богата. Этот брак также был великой честью[4].

Несмотря на эти соображения, отец Изабеллы Стефан Великолепный отнёсся к предполагаемому браку дочери весьма настороженно. Среди прочего, его тревожило, что французскому королю также предлагали в жёны Констанцию, дочь графа Ланкастерского, дочь короля шотландского, а также Изабеллу, дочь Хуана I Кастильского. Герцога настораживали также некоторые чересчур вольные обычаи французского двора. Так, ему было известно, что перед заключением брака принято было раздевать невесту перед придворными дамами, чтобы те могли досконально осмотреть её и вынести суждение о способности будущей королевы к деторождению.

Но всё же в 1385 году принцесса была помолвлена с семнадцатилетним королём Франции Карлом VI по предложению её дяди Фридриха Баварского, который встречался с французами во Фландрии в сентябре 1383 года. Браку должен был предшествовать «смотр», так как французский король сам желал принять решение. Боясь отказа и связанного с ним позора, Стефан послал свою дочь во французский Амьен под предлогом паломничества к реликвиям Иоанна Крестителя. В поездке её должен был сопровождать дядя. Сохранились слова Стефана, сказанные брату перед отъездом:

Если французский король откажется от неё, она останется на всю жизнь покрытой позором. Потому прежде, чем уезжать, подумайте хорошенько ещё раз. Если вы привезёте её назад, я навсегда превращусь в вашего заклятого врага[5].

Путь кортежа во Францию пролегал через Брабант и Геннегау, где правили представители младшей ветви семьи Виттельсбахов. Граф Геннегау Альберт I Баварский устроил принцессе в Брюсселе пышную встречу и предложил своё гостеприимство, чтобы она могла некоторое время отдохнуть перед продолжением путешествия. Его жена Маргарита, искренне привязанная к своей кузине, за это время успела дать ей несколько уроков хороших манер и даже полностью обновить её гардероб, который мог бы показаться слишком бедным французскому королю[6]. Карл, выехавший из Парижа навстречу 6 июля и прибывший в Амьен накануне, также был взволнован происходящим и, по рассказу его камердинера Ла Ривьера, всю ночь накануне предстоящей встречи не давал ему спать, изводя вопросами «Какая она из себя?», «Когда я её увижу?» и т. д.[7]

Брак

Изабелла прибыла в Амьен 14 июля, не зная настоящей цели своей поездки. Французы поставили условие «смотра» предполагаемой невесты. Её сразу привели к королю (переодев ещё раз, на сей раз в платье, предоставленное французами, так как её гардероб показался слишком скромным). Фруассар описал эту встречу и вспыхнувшую с первого взгляда любовь Карла к Изабелле:

Когда она, смущаясь, подошла к нему и отвесила низкий поклон, король бережно взял её под руку и нежно посмотрел ей в глаза. Он почувствовал, что она ему очень приятна, и что его сердце наполняется любовью к этой молодой и красивой девушке. Он мечтал лишь об одном: чтобы она стала скорее его женой[8].

17 июля 1385 года состоялось венчание в Амьене. Молодых благословил епископ Амьенский Жан де Ролланди. Через несколько недель после свадьбы приказано было в память об этом выбить медаль, изображающую двух амуров с факелами в руках, должными символизировать огонь любви двух супругов[9].

Ранний («счастливый») период (1385—1392)

«Годы празднеств»

На следующий день после свадьбы Карл был вынужден уехать к своим войскам, которые вели боевые действия против англичан, захвативших порт Дамм. Тогда же Изабелла также покинула Амьен, предварительно пожертвовав собору большое серебряное блюдо, украшенное драгоценными камнями, по преданию, доставленное из Константинополя, и до Рождества оставалась в замке Крей под опекой Бланки Французской, вдовы Филиппа Орлеанского. Это время она посвятила изучению французского языка и истории Франции[10]. Рождественские праздники молодые супруги провели в Париже, причём Изабелла, въехав в королевскую резиденцию — отель Сен-Поль, заняла апартаменты, принадлежавшие ранее Жанне Бурбонской — матери короля. Той же зимой было объявлено о беременности королевы[11]. В начале следующего года королева вместе с супругом присутствовала на свадьбе своей золовки Катерины Французской, в возрасте восьми лет вышедшей замуж за Жана де Монпелье[12].

Позднее молодые супруги обосновались в замке Боте-сюр-Марн, который Карл VI выбрал своей постоянной резиденцией. Карл, готовивший вторжение в Англию, отбыл на побережье Ла-Манша, в то время как беременная королева вынуждена была вернуться в замок, где 26 сентября 1386 года родила своего первенца, названного Карлом в честь отца. По случаю крещения дофина устроены были пышные празднества, его восприемником от купели стал граф Карл де Даммартен, но ребёнок умер в декабре того же года[13]. Чтобы развлечь жену, Карл устроил невероятно пышные празднества в честь наступления следующего 1387 года. 1 января в отеле Сен-Поль в Париже был дан бал, на котором присутствовали брат короля Людовик Орлеанский и его дядя, Филипп Бургундский, поднёсший королеве «золотой столик, усыпанный драгоценными камнями»[14].

7 января того же года Людовик Орлеанский обручился с Валентиной, дочерью Джан Галеаццо Висконти. После окончания празднеств объявили начало королевской охоты на кабанов, причём Изабелла вместе со своим двором сопровождала супруга в Санлис, в июле — в Валь-де-Рей, и наконец, в августе — в Шартр, куда въехала с большой торжественностью, в честь молодой королевы устроили органный концерт[15]. В это время, по выражению Вероники Клэн, жизнь Изабеллы представляла собой «бесконечную череду празднеств»[15]. Осенью королева вернулась в Париж, где 28 ноября с пышностью отпраздновала свадьбу одной из своих немецких фрейлин Катерины де Фастоврин с Жаном Мореле де Кампрени. Приданое невесты, составлявшее 4 тыс. ливров, было полностью выплачено королевой, причём 1 тыс. из этой суммы ушла на выплату долгов жениха, на остальные деньги были приобретены земли, ставшие собственно приданым Катерины[16].

В начале следующего 1388 года, как отметил в своей хронике Жювеналь дез Юрсен, было официально объявлено, что королева Изабелла во второй раз «понесла во чреве». Чтобы обеспечить будущего ребёнка, специальным указом был введён новый налог — «пояс королевы», принесший около 4 тыс. ливров от продажи 31 тыс. бочек вина. Беременной королеве пришлось остаться в Париже в замке Сент-Уан, принадлежавшем ранее Ордену Звезды, в то время как король продолжал развлекаться охотой в окрестностях Жизора, впрочем, супруги постоянно переписывались. 14 июня 1388 года в десять часов утра родилась девочка, названная Жанной, однако она прожила всего два года[17].

1 мая следующего 1389 года королева вместе с мужем присутствовала на пышной церемонии посвящения в рыцари королевских кузенов — Людовика и Карла Анжуйских. Празднества в честь этого события продолжались в течение шести дней, во время которых турниры сменялись религиозными церемониями. Мишель Пентуан, бенедиктинский монах, записал в своей хронике:

Как то доподлинно стало известно, названные увеселения вылились в позор прелюбодеяния, каковое позднее повлекло за собой много бед[18].
Имена любовников Пентуан не назвал, однако современные исследователи[19] склоняются к тому, что в виду имелись королева и Людовик Орлеанский. Действительно, брат короля в то время пользовался репутацией сердцееда и щёголя, по презрительному выражению Тома Базена, он «ржал как конь вокруг прекрасных дам»[20]. Существует и иная точка зрения — будто речь шла не об Изабелле, а о Маргарите Баварской, жене герцога Бургундии Жана Бесстрашного[21]. Отмечают[11] также, что королева во время празднеств была на четвёртом месяце беременности, причём переносила своё положение достаточно тяжело — что уже позволяет поставить под сомнение предположение об адюльтере.

Въезд Изабеллы в Париж

22 августа 1389 года решено было устроить торжественный въезд королевы в столицу Франции. Изабелла и до того была прекрасно знакома с Парижем, где в течение четырёх лет неизменно проводила зиму, однако король, любивший пышные празднества и церемонии, настоял на организации особо торжественного, театрализованного шествия. Королеву, которая тогда была на шестом месяце беременности, везли в носилках, верхом на лошади её сопровождала Валентина, жена Людовика Орлеанского. Жювеналь дез Юрсен, оставивший подробное описание этого дня, писал, что Париж был богато украшен, на площадях били винные фонтаны, из которых девушки-виночерпии наполняли кубки, поднося их любому желающему. У здания отеля Тритите менестрели представили сражение крестоносцев с арабами Палестины, причём во главе христианского войска находился Ричард Львиное Сердце, предложивший королю Франции присоединиться к нему для борьбы с «неверными». Юная девушка, изображавшая Марию с младенцем на руках, приветствовала и благословила королеву, тогда же мальчики, представлявшие ангелов, спустились с помощью театральной машины с высоты арки и возложили на голову Изабелле золотую корону. Позднее королева прослушала мессу в соборе Нотр-Дам де Пари и пожертвовала Святой Деве корону, преподнесённую ей «ангелами», тогда как Бюро де ла Ривьер и Жан Лемерсье немедленно возложили ей на голову ещё более дорогую корону[22].

Тогда же в процессию внесли сумятицу несколько горожан, пытавшихся прорваться в первые ряды зрителей, впрочем, стражи порядка достаточно быстро восстановили спокойствие, наградив нарушителей палочными ударами. Позднее жизнерадостный молодой король признался, что этими нарушителями были он сам и несколько приближённых, причём спины у них саднили ещё долгое время[23]. На следующий день Изабелла была в присутствии короля и придворных торжественно коронована в Сент-Шапель[24]. Её свадьба и въезд в Париж являются самыми документированными эпизодами жизни; в большинстве хроник так же подробно указываются только даты рождения её 12 детей. Историки сходятся во мнении, что если бы не трагедия с безумием мужа, Изабелла провела бы остаток жизни в тихой анонимности, как и большинство средневековых королев[25].

В ноябре того же года родился третий ребёнок — принцесса Изабелла, будущая королева Английская. В дальнейшем королева сопровождала супруга в его инспекционной поездке на юг Франции и совершила паломничество в цистерцианское аббатство Мобюиссон и далее в Мелён, где 24 января 1391 года родила своего четвёртого ребёнка — принцессу Жанну[26].

1392—1402 гг. Период борьбы партий при безумном короле

Безумие Карла VI

Первый припадок безумия охватил Карла VI 5 августа 1392 года под Мансом, в лесу, через который он двигался вместе со своей армией, преследуя Пьера Краона, покушавшегося на жизнь коннетабля Франции. Состояние короля всё время ухудшалось. К этому моменту королеве было 22 года, и она была матерью уже троих детей. Некоторое время после того казалось, что король полностью выздоровел, отмечали только его развившуюся «леность» к государственным делам и повышенную раздражительность. В январе 1393 года королева устроила праздник, чтобы отметить третий брак своей придворной дамы — немки Катерины де Фастоврин. На празднике произошёл несчастный случай с огнём, от которого король серьёзно пострадал, после чего ситуация стала совсем плачевной[27]. Приступы безумия стали регулярными, перемежаясь просветлениями, однако, последние со временем становились всё короче, а первые, соответственно, тяжелее и продолжительней. В помрачении ума король переставал узнавать жену; в хронике бенедиктинского монаха Мишеля Пентуана сохранились нелицеприятные подробности, в частности, о том, как король требовал «убрать от него эту женщину, которая бесстыдно на него пялится» или во всеуслышание кричал: «Узнайте, что ей нужно и пусть проваливает, нечего ходить за мной по пятам!»[18]. Он утверждал также, что не имеет детей и никогда не был женат, и даже отказывался от собственной фамилии и герба[28].

Королева стала жить отдельно от супруга, во дворце Барбетт (фр. Porte Barbette), где она «не боялась быть избитой до полусмерти Карлом VI»[29]. По слухам, брат короля Людовик Орлеанский советовал ей бежать в Баварию, взяв с собой детей. Но всё же, как считается, в моменты просветления Изабелла была близка с мужем. Так, осталась запись за 1407 год, что «на сей раз король провёл ночь вместе с королевой». Её следующий ребёнок — Карл (второй дофин) появился на свет в 1392 году, за ним последовала дочь Мария (англ.), которую по обычаю того времени королева ещё до рождения «посвятила Богу», то есть дала обет, что девочка в возрасте 4—5 лет уйдёт в монастырь ради выздоровления своего отца. Всего она родила ему 12 детей, хотя отцовство некоторых из них (начиная с четвёртого) часто ставится под сомнение[19]. Здоровье короля между тем всё ухудшалось, и всё меньше надежд оставалось на его излечение. После того как медики окончательно вынуждены были признать своё бессилие, королева обратилась к услугам знахарей и шарлатанов, и наконец, по её приказу в Париже устроили многочисленные религиозные процессии, из города изгнали евреев[27].

Начало соперничества между орлеанской и бургундской партиями

Тем временем две придворные партии, возглавляемые герцогом Орлеанским, братом короля, и Филиппом Смелым, герцогом бургундским, вели ожесточённую борьбу за влияние на больного монарха, вплоть до того, что король, во время приступа безумия поддавшись одному из соперников, во время следующего просветления отменял собственные приказы и отдавал новые в пользу второго[30]. Вначале брат и дядя короля выступали совместно, приказав распустить и частично взять под арест прежнее правительство, составленное из королевских любимцев — т. н. «мармузетов». Но со временем между ними возникли разногласия, более нетерпеливый и прямолинейный Людовик попытался потребовать для себя французскую корону под предлогом того, что «король неспособен править». Предложение закончилось скандалом, так как, согласно средневековому праву, акт помазания есть таинство, исходящее от Бога, которое люди не в силах отменить. Однако, по тем же законам, недееспособный король должен быть замещён регентом, которым по праву признавался обычно наследник престола. Но Карл был ещё слишком юн, и потому исполнять эту роль мог лишь номинально[27]. В подобных условиях с неизбежностью началась борьба за влияние на королеву и дофина как основное условие власти. Изабелла же металась между двумя партиями, склоняясь первоначально к бургундцам, однако, при этом пытаясь опереться на брата, Людовика Баварского, что в конечном счете привело к тому, что объективно политика королевы стала наиболее выгодна семейству Виттельсбахов[31].

Личная жизнь

Со временем, как утверждают, Изабелла стала вести распутный образ жизни. К мужу ею была приставлена Одинетта де Шамдивер, ставшая его сиделкой-возлюбленной[32]. В замке в Венсенском лесу, где поселилась королева со своим двором, по недвусмысленному замечанию Жювеналя дез Юрсена, «постоянно гостили Ла Тримуй, де Жиак, Борродон [прим. то есть Буа-Бурдон] и другие»[22]. Фрейлин королевы обвиняли в расточительном и роскошном образе жизни, их излишества в нарядах доходили до такой степени, что дама в эннене не в состоянии была пройти в дверь и приседала при входе. Одновременно, за чрезмерное влияние на Карла королева изгнала более знатную Валентину Висконти, жену герцога Орлеанского. Впрочем, современные исследователи, полагающие, будто репутация распутницы и честолюбицы сложилась исключительно под влиянием сплетен, считают, что Валентина ушла сама, «дабы не плодить более слухов»[33]. Оказавшись в стране с безумным королём, Изабелла была обречена на то, чтобы принять сторону одной из феодальных группировок, сражавшихся за власть в королевстве. Изабелла взяла на себя ведущую роль в управлении общественными делами при катастрофической ситуации в поздние годы царствования её мужа.

12 января 1395 года на свет появился седьмой ребёнок — дочь Мишель. В 1396 году начались переговоры о замужестве старшей дочери короля, семилетней Изабеллы с королём английским Ричардом II, что привело к очередному обострению отношений между дядей и племянником, так как Людовик Орлеанский был настроен резко против этого брака. Но королева опять приняла сторону Филиппа Смелого, и брак стал реальностью, вместе с чем между Францией и Англией было заключено перемирие на 28 лет. Впрочем, счастья принцессе это замужество не принесло, так как в скором времени непопулярный король Ричард лишился трона, а его малолетняя жена после долгих переговоров в 1401 году вернулась к матери.[17]

В 1397 году родился восьмой ребёнок — Людовик, герцог Гиеньский. 8 сентября того же года, выполняя данный ещё до её рождения обет, Мария, шестая дочь короля, приняла постриг в аббатстве Пуасси. Несколькими годами позднее, видя, что состояние короля не улучшается, королева предложила ей отказаться от монашества, тем более, на руку Марии нашёлся претендент, но та отказалась и, со временем став настоятельницей аббатства, прожила там до 47 лет, когда умерла во время эпидемии чумы[34].

В следующем 1398 году на свет появился четвёртый дофин — Жан, герцог Туреньский. В 1399 году дофин Карл опасно заболел. Как отмечается в хрониках,

вопреки молитвам, творившимся как в Париже, так и прочих местах, это милое дитя после двух месяцев тяжёлой болезни впало в крайнее истощение, тело его представляло собой лишь кости, обтянутые кожей[18].
В Париже ходили упорные слухи, будто дофин чах от медленно действующего яда, королеву обвиняли в том, что она не может или не желает помочь сыну, несколько раз парижская толпа заставляла её выводить ребёнка на балкон, дабы удостоверить, что он ещё жив. Современные исследователи полагают, что дофин скончался от туберкулёза. Он умер 13 января 1401 года и был похоронен в королевской усыпальнице Сен-Дени. Наследником стал его младший брат[35].

В том же году Париж посетил Стефан Великолепный, отец королевы, которая принялась хлопотать о заключении брака между ним и Изабеллой Лотарингской, но этот план не был осуществлён, среди прочего из-за противодействия Людовика Орлеанского, который в это время имел наибольшее влияние на больного короля. Тогда же им было объявлено, что из двух соперничавших пап Франция отдаёт свою поддержку Клименту VII, державшему свой двор в Авиньоне, в противовес Бонифацию IX, римскому. Раздосадованный этим решением Филипп Смелый явился в Париж во главе армии, но королеве на этот раз удалось уговорить дядю и племянника, оттянув таким образом начало гражданской войны[36]. В октябре того же года королева родила ещё одну дочь — будущую жену Генриха V Английского и Оуэна Тюдора, чей внук, Генрих Тюдор, в результате государственного переворота захватил трон и стал основателем новой династии.

Начало политической карьеры королевы Изабеллы

С 1402 года, опираясь на своего деверя герцога Людовика Орлеанского (который стал её постоянным спутником и, как утверждают, любовником[19], хотя современные источники[37][38] такую версию не поддерживают), и брата Людовика Баварского, Изабелла стала принимать участие в политических интригах. Начало политической карьеры королевы Изабеллы казалось обнадеживающим, 6 января того же года ей удалось склонить к миру обоих соперничающих принцев[39]. Несколько дней спустя оба принесли клятву на Евангелии о том, что подчинятся решению совета под председательством королевы Изабеллы, в который входили, среди прочих, король Иерусалима и Сицилии, герцоги Беррийский и Бурбонский, коннетабль Луи де Сансерр, канцлер Арно де Гамбье, патриарх Александрийский и адмирал Франции Рено де Три. Оба соперника поклялись «отныне быть добрыми, верными и преданными друзьями, и давать королю добрые советы касательно его особы и дел королевства»[40]. 15 января в ознаменование примирения соперников королева Изабелла устроила торжественный обед в отеле де Нель.

Примирение оказалось недолгим, уже в апреле того же года Людовик, пользуясь очередным приступом безумия Карла VI, добыл для себя бумагу, передающую ему управление Лангедоком и право ввести новый налог[41]. В июне, дождавшись просветления короля, Филипп Смелый добился отмены прежнего решения и передачи ему власти над Лангедоком. В популистских целях он также добился отмены уже введённого налога[40]. И наконец, 1 июля Изабелла выхлопотала у короля предписание, по которому ей передавалась единоличная власть над государством. В сентябре в Париж вновь приехал Людовик Баварский, направленный императором Священной Римской империи, с целью просватать за императора Мишель Французскую. Этому браку не суждено было состояться, но королеве удалось устроить женитьбу брата на Анне Бурбонской. Верная своим баварским симпатиям, Изабелла назначила брату ренту в 12 тыс. франков и пожелала сделать его коннетаблем Франции, чему воспротивился брат короля, который в феврале следующего года сумел определить на этот пост своего ставленника д’Альбре[42].

Интриги и война (1403—1420 гг.)

Рождение наследника и переход на сторону орлеанской партии

22 февраля 1403 года на свет появился Карл, граф Понтьё, одиннадцатый ребёнок в королевской семье, которому было суждено стать королём Карлом VII. В апреле 1403 года Людовик Орлеанский добился разделения власти. Изабелла становилась не единоличной правительницей на время «отсутствия короля», как официально именовались его приступы, но главой государственного совета. В 1404 году она окончательно перешла на сторону Орлеанской партии, после того как 27 апреля 1404 года Филипп Смелый скончался в Брабанте от чумы. Отныне во главе бургундцев стал его сын Иоанн Бесстрашный, который, унаследовав властолюбие отца, отнюдь не обладал его гибкостью и дипломатичностью в достижении своих целей. Ситуация ухудшалась также тем, что по средневековым представлениям двоюродный брат короля не мог иметь той же степени власти и влияния, как его дядя, с чем Иоанн Бесстрашный никак не мог согласиться. Однако на первом этапе он ещё не мог соперничать на равных с братом короля[43].

Потеря популярности в народе

Королева в это время начала стремительно терять популярность у подданных. Её обвиняли в бесконечных вымогательствах, которыми она занималась в союзе с герцогом Орлеанским, чрезмерной роскоши и расточительстве (что соответствует истине — сохранились записи казначейства об уплате 57 тысяч франков, которые по приказу королевы переправили в Баварию, ещё сто тысяч получил её брат Людовик после свадьбы, кроме того, баварцам были переданы из королевской сокровищницы золотое изображение Мадонны с младенцем и золотое, покрытое эмалью изображение лошадки ценой в 25 тыс. франков). В это же время королеву начали обвинять в потворстве и безвольности в том, что касается Людовика Баварского, притом что вопрос об адюльтере не поднимался. Как полагал Мишель Пентуан, бенедиктинский монах из Сен-Дени, слухи эти распускал Иоанн Бесстрашный, чтобы подобным образом дискредитировать своих политических противников:

Дабы восстановить против них обманутый народ, им были посланы по тавернам подлые людишки, распространявшие лживые слухи о том, что касалось королевы и герцога Орлеанского[18].

Утверждали также, что она бросила на произвол судьбы своего супруга, который был вынужден влачить жалкое существование, одинокий, немытый, голодный и оборванный. Это также соответствовало истине, однако не следует забывать, что король был весьма агрессивно настроен по отношению к жене и во время приступов безумия рвал в клочья и пачкал свою одежду (сохранились счета королевского казначея на «замену королевского платья, испорченного мочой названного сеньора»), отказывался от пищи и не подпускал к себе цирюльников и слуг. В конечном счёте, для выполнения гигиенических процедур были выделены дюжие лакеи, надевавшие кирасы под ливреи. Уверяли также, что королева оставила на произвол судьбы собственных детей, и на вопрос, когда он в последний раз видел свою мать, Людовик Гиеньский якобы ответил — «тому три месяца»[44]. Стоит, однако, отметить, что сохранились многочисленные счета за одежду и посуду для королевских детей. Людовика Орлеанского обвиняли ещё в том, что он частенько навещает дома терпимости. Королевская казна опустела настолько, что принцесса Жанна, в возрасте шести лет просватанная за Жана де Монфора, герцога Бретонского, в 1405 году обвенчанная с ним, не в состоянии была привезти с собой ожидаемое женихом приданое. 50 тысяч франков требовалось вносить по частям, за что королева просила прощения в письме[45]. И наконец, монах Жан Легран в день Вознесения 1405 года сумел ворваться в отель Сен-Поль, где бросил в лицо королеве обвинения в расточительстве и распущенности, царившей среди её придворных дам, что опять же соответствовало истине, если верить документам того времени.

Попытка похищения дофина

В июле 1405 года герцог Бургундский Иоанн Бесстрашный пошёл на Париж во главе небольшого отряда из 700 латников. Ходили слухи, что его брат спешит на помощь, ведя за собой несколько тысяч вооружённых людей. Поддавшись панике, Изабелла и Людовик Орлеанский решили бежать, увозя с собой дофина[46]. 17 августа 1405 года под предлогом охоты в лесах под Мелёном они поспешно выехали из столицы, оставив в Париже дофина, больного лихорадкой, под присмотром Людовика Баварского. Уже на следующий день граф де Даммартен поднял больного с постели. Двигаясь вверх по Сене, им удалось достичь Витри, где путешествие пришлось прервать из-за ненастья. В это же время, узнав о бегстве королевской семьи, Иоанн Бесстрашный верхом пустился в погоню и на дороге возле Жюизи перехватил беглецов. Этот эпизод позднее стал известен как «попытка похищения дофина королевой и Людовиком Орлеанским»[47]. Королева предпочла задержаться в Мелёне до конца сентября, позднее перебралась в Корбей и наконец вернулась в столицу 21 октября 1405 года. Во время её отсутствия в Париже возник и упорно держался слух, будто она захватила с собой казну.

Победа бургиньонов и убийство Людовика Орлеанского

Иоанн Бесстрашный, обеспечив себе поддержку со стороны горожан и Парижского университета, постепенно стал прибирать к рукам власть. Обеспокоенный этим, герцог Беррийский 1 декабря того же года заключил союз с королевой и Людовиком Орлеанским, но это уже не могло изменить ситуацию. 23 января следующего, 1406 года, Иоанн Бесстрашный добился своей цели, королевским приказом официально получив все права и должности, принадлежавшие его покойному отцу. Людовик Орлеанский в то время отсутствовал, но после его возвращения в Париж Иоанн Бесстрашный пригласил соперника к себе и передал ему приказ, назначавший брата короля наместником Гиени — вероятно, пытаясь таким образом заставить его принять случившееся.

26 июня 1406 года двор выехал в Компьень, где праздновалась свадьба старшей дочери короля Изабеллы и её кузена Карла Орлеанского. Как отмечалось в хрониках, в этот день Людовик Орлеанский был одет в малиновый упеланд и чёрный бархатный пурпуэн с нашитыми на нём 700 жемчужинами. Для того, чтобы окупить этот костюм, в переплавку были отданы два серебряных кубка, золотой кувшин для умывания и несколько изображений святых. Брак оказался недолгим, три года спустя Изабелла умерла во время родов. В том же году Иоанн Французский, герцог Туреньский, женился на Якобине Баварской и, по настоянию тестя, отправился в Геннегау, где ему предстояло править.

27 ноября 1407 года Иоанн Бесстрашный (герцог Бургундии и двоюродный брат короля, сын предыдущего регента) приказал убить герцога Орлеанского. Убийство Людовика, фактически, привело к гражданской войне, причём обе стороны пытались установить контроль над королевой и дофином. Орлеанская партия, вопреки расчётам герцога Бургундского, отнюдь не была уничтожена. Во главе её встал сын погибшего — Карл, вокруг него объединились герцоги Беррийский и Бурбонский, а также графы д’Э, д’Алансон, де Вандом и де ла Марш, но подлинной душой орлеанистов выступил Бернар VII, граф д’Арманьяк, по имени которого партия в конечном счёте получила прозвище «арманьяков», в отличие от своих противников «бургиньонов», то есть бургундцев. Убийца бежал из Парижа и оставался безнаказанным несмотря на то, что Валентина, вдова Людовика, получила от Карла VI уверения в будущем торжестве правосудия. Но позднее королём овладел очередной приступ безумия, а принцы в тот момент предпочли закончить дело миром.[48]

В марте того же года была пышно отпразднована свадьба принцессы Мишель, дочери короля, и Филиппа, сына Иоанна Бесстрашного (будущего герцога Филиппа III Доброго). Жан Пети, представитель бургундского герцога, обвинявший убитого в «оскорблении величества», был благосклонно выслушан, и 9 мая 1409 года в Шартре состоялось подписание официального договора, причём обе стороны явились на церемонию в сопровождении внушительного вооружённого эскорта. Существует мнение, что Изабелла была во многом виновна в произошедшем, попеременно натравливая арманьяков и бургиньонов друг на друга. «Она успешно сыграла на политическом кризисе 1409, назначив на ключевые посты государства своих сторонников»[49].

Переход королевы на сторону бургиньонов

Позднее в том же году состоялась ещё одна свадьба — наследник престола взял в жёны Маргариту Бургундскую, дочь герцога. Считается, что в это время королева сделала выбор в пользу бургиньонов, прибегла к помощи герцога Бургундского, который занял Париж. В это время, как полагают, против её желания, был арестован и казнён её советник Жан де Монтегю, сторонник арманьякской партии, и на его место назначен ставленник Иоанна Бесстрашного Жан де Ньель. Королева в это время предпочитала оставаться в Венсенском замке. В это время начались первые стычки между арманьяками и бургиньонами, причём обе стороны попеременно призывали на помощь английского короля, что, как полагают, спровоцировало новый виток Столетней войны. В дальнейшем Изабелла разделила со своим новым союзником всю тяжесть мятежа кабошьенов, продолжавшегося с весны 1413 года вплоть до начала сентября, когда арманьякам удалось захватить Париж, в то время как Иоанн Бесстрашный бежал вместе с предводителем мятежа Симоном Кабошем[43].

Победа орлеанистов и смерть дофина Людовика

После того, как Париж открыл ворота Бернару д’Арманьяку и его армии, 18 декабря 1413 года королева женила своего младшего сына, которому в то время исполнилось десять лет, на Марии Анжуйской, дочери Людовика II короля Неаполитанского и Иоланды Арагонской. Тогда же она согласилась на то, чтобы её младший сын был увезён из Парижа. Как полагают исследователи, разделяющие враждебное отношение к королеве Изабелле, она пыталать таким образом избавиться от нелюбимого сына. В то же время, защитники её репутации считают, что ею двигало желание уберечь младшего сына от опасностей, которые могли бы подстерегать его в мятежном Париже. Тогда же граф д’Арманьяк получил титул коннетабля Франции. Впрочем, ни королева, ни дофин Людовик не смогли найти общего языка с властным, нетерпящим возражений Бернаром д’Арманьяком. Людовик безуспешно пытался организовать собственную партию, равно враждебную обеим сторонам.

30 июля 1415 года арманьяки и бургиньоны заключили между собой очередное перемирие, в то время как англичане высадились на французском побережье. Встреча с ними королевской (по сути, «арманьякской») армии закончилась катастрофой при Азенкуре, причём номинальный глава арманьяков Карл оказался в плену[50]. В начале декабря дофин сильно простудился, когда отправился с визитом к матери. Осложнением стала тяжёлая дизентерия, и 18 декабря дофин Людовик скоропостижно скончался.

Смерть дофина Иоанна и ссылка

Похоронив сына, Изабелла написала Геннегаускому двору, требуя возвращения в Париж своего младшего сына, Иоанна Туреньского, который отныне становился наследником французского престола. После долгих переговоров тот пустился в путь, но не доезжая Парижа, умер 4 апреля 1417 года в Санлисе от «опухоли позади уха»[51] — как полагают, речь шла о мастоидите. Потеряв второго сына, Изабелла вынуждена была писать Иоланде Арагонской, при дворе которой жил Карл, отныне дофин королевства французского. Иоланда якобы отвечала весьма категорично:

Женщине, которая живёт с любовниками, ребёнок абсолютно не нужен. Не для того я его кормила и воспитывала, чтоб он помер под вашей опекою, как его братья, или вы сделали из него англичанина, как вы сами, или довели до сумасшествия, как его отца. Он останется у меня, а вы, если осмелитесь, попробуйте его отобрать[52].

Впрочем, современные историки высказывают сомнения в подлинности этого письма, указывая на то, что Карл жил при анжуйском дворе сравнительно недолго, хотя и до конца жизни сохранил огромное уважение к теще, а также на то, что королева и позднее поддерживала переписку с Иоландой, что трудно было бы представить после столь недвусмысленной отповеди. В том же 1417 году Изабелла была сослана в Блуа. Поводом тому послужил инцидент с дворянином Луи де Буа-Бурдоном. По официальной версии этого происшествия, однажды вечером король прогуливался в Венсенском лесу. Луи де Буа-Бурдон (или как иногда пишут его фамилию — Боредон (фр. Bosredon)), один из придворных королевы Изабеллы, проехал мимо него верхом, причём вместо того чтобы сойти с коня и поклониться королю, как то предписывал этикет, лишь лениво приветствовал его взмахом руки. По приказу короля слуги под руководством Танги дю Шателя силой стащили Бурдона с коня и препроводили в Бастилию, где тот немедленно был подвергнут пытке «кобылой», причём от арестованного требовали признаний в интимной связи с королевой. Однако добиться от него ничего не удалось, и на следующее утро Бурдон был задушен, его тело зашито в кожаный мешок с надписью «Дорогу правосудию короля» и утоплено в Сене. Официальный приговор гласил, что Бурдона казнили за «многие преступления»[53]. Некоторые современные авторы приводят данные, будто королева пыталась освободить Бурдона и была удержана силой по приказу супруга, притом что первоисточник подобных сведений неизвестен, и сама эта история со временем обросла многими беллетристическими подробностями[54].

С другой стороны, существует предположение, что арест Буа-Бурдона был не более, чем интригой, за которой стоял Бертран д’Арманьяк, желавший таким образом избавиться от королевы, чтобы полностью захватить в свои руки власть, исподволь влияя на решения безвольного и легко поддающегося чужим наговорам дофина. Именно поэтому Буа-Бурдон был казнён тайно, причём официально его «преступления» никогда не были названы — за полным отсутствием таковых[55]. В то же время в народе усилились настроения, враждебные королеве, в Париже циркулировали слухи, обвинявшие её не только в бесконечных любовных приключениях, но даже в отравлении супруга, которого она якобы сознательно сводила с ума. Интересно, что и в настоящее время существуют приверженцы этой гипотезы, называющие даже яд — ЛСД, в избытке содержащийся в спорынье, т. н. «ржаных рожках»[56]. Отравление спорыньей — эрготизм — действительно было достаточно распространено в Средние века, но в основном проявлялось у низших классов, вынужденных в голодные годы питаться поражённой рожью[57]. Впрочем, большого числа приверженцев эта точка зрения не имеет.

Так или иначе, Изабелле было предписано выехать из Парижа вначале в Блуа, затем в Тур, где её держали практически на положении арестованной. Изабелле ничего не оставалось, кроме как просить о помощи своего прежнего врага Иоанна Бесстрашного, чем тот воспользовался. Историки расходятся во мнении о том, кому принадлежала идея похищения королевы и её придворных дам из местного собора, где она предавалась молитве, — Иоанну или ей самой. В любом случае, дело увенчалось успехом, Изабелла примкнула к рядам бургиньонов, Иоанн Бесстрашный, как утверждают, стал её любовником. Вместе они учредили правительство в Шартре, затем в Труа, которое составляло конкуренцию парижскому. «В 1418-м, когда Иоанн Бесстрашный взял реванш, она вместе с ним триумфально вступила в Париж, где её присутствие придавало видимость законности англо-бургундским переговорам». Тогда же был убит главный противник бургундской партии — Бернар д’Арманьяк, в то время как дофину Карлу чудом удалось бежать из города. Население приняло Изабеллу доброжелательно — парижане надеялись, что примирение бывших врагов приведёт наконец к прекращению бесконечной цепи междоусобиц и разорения страны.

Убийство Иоанна Бесстрашного и договор в Труа

В это время королева активно переписывалась с сыном, как полагают, пытаясь склонить его к миру с бургундской партией. Эти письма не сохранились, зато в документах того времени найдены отрывки из ответных посланий дофина, в которых он именует мать «высокочтимой дамой» и обязуется повиноваться её приказам. Неизвестно, желал ли Карл подлинного примирения или с самого начала вынашивал план избавиться от соперника и тем самым вернуть себе власть над страной. Предполагается также, что безвольный дофин сам не знал, чем обернётся возможная встреча, и действовал под влиянием момента. Так или иначе, соперники договорились встретиться на мосту в Монтро 10 сентября 1419 года. Эта встреча обернулась ссорой. Как уверял позднее дофин, Иоанн Бесстрашный в запальчивости выхватил меч, и Карлу ничего не оставалось, как призвать на помощь охрану. Танги дю Шатель первым ударил герцога топором в лицо, охрана дофина завершила остальное. Бургундская партия, со своей стороны, придерживалась мнения, что герцог, опустившийся на колени перед дофином, был предательски убит сзади.

Гибель Иоанна Бесстрашного, вопреки надеждам дофина и его партии, лишь ухудшила их положение. На место убитого встал его сын — Филипп Добрый. Королева, застигнутая врасплох произошедшим, обвинила дофина Карла в предательстве. Выдвинув против сына подобное обвинение, в то время когда бургундская группировка была самой значительной во Франции, она была уверена, что ей удастся поднять против дофина почти всё королевство[8].

Для королевской семьи это обернулось новой трагедией — в 1422 году дочь Карла и Изабеллы Мишель, жена Филиппа Доброго, скоропостижно скончалась. Как полагают, причиной её смерти стала «меланхолия», вызванная смертью свекра от руки собственного брата и вызванная этим враждебность к ней Филиппа. В народе ходили слухи, обвинявшие в смерти дочери королеву, будто Мишель пыталась склонить мужа к перемирию, что отнюдь не входило в планы Изабеллы, и та велела одной из придворных дам Мишель (немке Урсуле Шпацкерен, жене Жака де Вьевилля, королевского оруженосца и виночерпия, которая была отослана королевой в Бургундию, чтобы сопровождать Мишель после свадьбы) поднести быстродействующий яд. Жорж Шастелен записал в своей хронике:

Тогда же в городе Гонте эта кончина вызвала множество толков, ввиду того что уверяли, будто меланхолия привела её дух в уныние и вызвала упадок сил, притом что смерть её ускорена была ядом, каковым её опоила некая дама по имени Урса, немка по происхождению, но доказательств тому никогда не было предоставлено[58].

Официальной историей эти слухи считаются необоснованными. Так, Мари-Вероника Клэн отмечает в своей монографии, посвящённой истории королевы Изабеллы, что «единственной виной Урсулы было её баварское происхождение»[59].

Самым серьёзным политическим актом Изабеллы стал договор в Труа (1420). Инициаторами его с французской стороны стали королева Изабелла Баварская и бургундский герцог Филипп Добрый. Значительную роль в подготовке этого договора сыграл епископ Пьер Кошон, впоследствии вошедший в историю как главный палач Орлеанской девы. В мае 1420 года герцог Филипп и Изабелла привезли Карла VI в подвластный бургундцам город Труа. «Там король подписал документ, значение которого он вряд ли понимал до конца»[60]. Популярное изложение истории гласит: «ради сохранения своего дохода и из ненависти Изабелла публично отреклась от своего сына, дофина Карла, объявив его незаконнорождённым», тем не менее, в договоре нет ни слова о незаконнорождённости дофина. Договор в Труа, фактически, объединил короны Англии и Франции. Франция утрачивала свою независимость и становилась частью объединённого англо-французского королевства. Изабелла передавала французскую корону своему зятю Генриху V Английскому, который признавался наследником как супруг принцессы Екатерины Валуа. По договору до конца своей жизни Карл VI и Изабелла Баварская сохраняли титулы короля и королевы Франции. С их кончиной исчезало само понятие французского королевства как самостоятельной политической единицы[61].

Конец жизни

Однако после смерти Генриха (31 августа 1422 года) и Карла VI (21 октября 1422) королева потеряла всё политическое влияние. «Презираемая и отвергнутая даже англичанами», она провела остаток жизни в Париже, в трауре по мужу, почти никогда не покидая дворца, «как то и полагалось вдове», — отметил в своём дневнике парижский буржуа Жорж Шюффар[62]. «Физически беспомощная, растолстевшая королева в последние годы жизни даже не могла передвигаться без посторонней помощи. Во время парижской коронации её 10-месячного внука Генриха VI о ней даже никто и не вспомнил. Королева была весьма ограничена в средствах, казна выделяла ей всего лишь несколько денье в день, поэтому Изабелла была вынуждена распродавать свои вещи»[49].

К концу жизни ей довелось узнать о победах Жанны д’Арк, причём она отнеслась к этому, по одним сведениям, враждебно, по другим — равнодушно. Королева была в Париже во время попытки войск под командованием Жанны взять город приступом (сентябрь 1429 года). В последний раз ей удалось увидеть своего внука и предполагаемого наследника французского королевства во время его торжественного въезда в Париж в 1431 году. Королева-мать наблюдала из окна, как торжественный кортеж проехал мимо, причём, увидев её, галантный мальчик снял шаперон и низко поклонился. Как отметили хроникёры того времени, старая королева не смогла сдержать слёз. В 1433 году ей пришлось пережить ещё одну потерю — в Бретани скончалась её дочь Жанна, в 1396 году выданная замуж за Иоанна V, герцога Бретонского. Таким образом, из двенадцати рождённых ею детей в живых оставалось только пятеро. 24 сентября 1435 года, незадолго до полуночи она умерла в своём особняке Барбетт (по другим сведениям — в отеле Сен-Поль) и была похоронена в Сен-Дени без почестей[49]. Жорж Шюффар записал в своём дневнике:

Item, королева французская Изабель, жена покойного Карла VI умерла в отеле Сен-Поль в XVIIII день сентября тысяча IIII XXXV года, и оставалась там в течение трёх дней, так что любой желающий мог её видеть, после чего её тело было приготовлено к погребению и украшено, как то полагалось столь высокородной даме, и сохранено до XIII октября [каковой день пришёлся на четверг], отнесено в Сен-Дени в IIII часа послеобеденного времени, перед носилками же шли XIIII трубачей и сто факельщиков, а из фрейлин одна только дама из Баварии и, кажется, ещё 40 девушек или около того, каковые носилки несли на своих плечах XVI мужчин, одетых в чёрное, она же была убрана с таким искусством, что казалась спящей, и держала в правой руке королевский скипетр[62].

По современным данным, носилки с телом королевы сопровождали судебные исполнители парижского парламента, причём старшины несли их на собственных плечах. Расходы на похороны взяло на себя аббатство Сен-Дени, так как оставленных королевой на эти цели 80 ливров (суммы очень скромной) не могло хватить, чтобы похороны были обставлены согласно обычаю. Из сокровищницы Сен-Дени были взяты для этой цели корона, скипетр и прочие регалии, положенные ей по рангу. При погребении присутствовали канцлер Франции Луи Люксембургский, парижский епископ Жак Шателье, англичане Скейлс и Уиллоуби и ещё несколько дворян. Прослушав заупокойную мессу, четверо старшин Парламента вновь подняли на плечи носилки с телом королевы и доставили их в порт Сен-Ландри, где их ждал корабль, на котором предстояло доставить Изабеллу Баварскую к месту её последнего упокоения, в аббатство Сен-Дени. До конца её сопровождали два душеприказчика — её духовник и канцлер личного двора королевы. Похороны состоялись 13 октября 1435 года в аббатстве в Сен-Дени — рядом с супругом[62]. Через пять месяцев после её смерти Париж сдался коннетаблю Ришмону, а Карл VII наконец смог беспрепятственно войти в свою столицу.

Оценка личности и репутация развратницы

Роль Изабеллы Баварской в истории Франции рядом историков[53] на протяжении веков трактуется неоднозначно. Главным образом, это связано с её важной ролью в переговорах с Англией, которые привели к договору в Труа, а также со слухами о её супружеской неверности. Эти слухи возникли в Париже в 1422—1429 годах во время английской оккупации, и являлись попыткой бросить тень на происхождение короля Карла VII, её сына, который в то время вёл боевые действия с англичанами. Слухи нашли выражение в стихотворении Pastoralet, весьма популярном в то время. Распространённое представление о королеве таково: «Весьма посредственной внешности и ума, королева так и не смогла толком выучить французский язык, а в политике проявила себя недалёкой и корыстолюбивой. Из пристрастий королевы известно о животных (она держала большой зверинец в Сен-Поль) и еде, что очень скоро отразилось на её непропорциональной фигуре».

В народной памяти она навсегда осталась «женщиной, погубившей Францию»[38]. Французские хронисты тех времён часто упоминали легендарное пророчество (т. н. пророчество Мерлина), что «Франция, погубленная распутной женщиной (Женой), будет спасена девственницей (Девой)», где под девственницей подразумевалась Жанна д’Арк, а под распутницей порой подразумевали королеву. Кроме того, согласно одной из легенд, она родила от деверя, Людовика Орлеанского, внебрачного ребёнка, которым была Жанна д’Арк, то есть Орлеанская девственница была королевским бастардом (см. Легендарные и альтернативные версии судьбы Жанны д’Арк).

Тем не менее, современные историки пишут: «История Изабеллы Баварской издавна является сфабрикованной смесью слухов и пропаганды, которые были впитаны исторической традицией и повторялись столь часто, что легенды стали неотличимы от фактов»[25]. Документы свидетельствуют, что ещё в 1413 году королева пользовалась безупречной репутацией. Первым в череде её любовников молва называла Людовика Орлеанского. Этот слух основывался на указаниях двух источников — бургундского стихотворного памфлета Pastoralet и замечания, обронённого Жаном Шартье, королевским историографом, после 1437 года. Анонимный автор поэтического памфлета описывал монархов этого времени как пастухов и пастушек под вымышленными именами, прилагая в конце глоссарий с соотнесением имён. Он утверждал, что его сочинение является правдивой записью событий, которые привели к убийству Иоанна Бесстрашного, герцога Бургундского, но скорее он занимался его прославлением. В стихах утверждалось, что Людовик Орлеанский действительно был убит по приказу бургундского герцога, но последний лишь выполнял приказ короля. В поэме Карл узнал о романе между женой и братом и поклялся отомстить, Иоанн Бесстрашный обещал позаботиться об этом. Тема адюльтера активно подчёркивалась, поскольку она являлась единственным извинением убийству. А Жан Шартье, отметив в своих записях день смерти королевы в 1435 году, проронил, что англичане укоротили ей жизнь, объявив, что её сын был незаконным. Он писал, что услышав этот слух, она была так расстроена, что больше никогда не была счастлива. (Любопытно, что письменные материалы о мире в Труа действительно относятся только к 1435 году, и там не упоминается о происхождении Карла как о поводе лишения его наследства).

Даже полные скандальных деталей Chronicle of Tramecourt, написанные вскоре после 1420 года, не допускают намёков по поводу королевы. Таким образом, некоторые учёные делают вывод, что репутация Изабеллы как «распутницы», приписывание ей в качестве любовников всех, с кем она вела политические дела, и т. п., во многом является плодом бургундской и английской пропаганды, стремившейся дискредитировать её сына-короля. Указывают также, что обвинения в прелюбодеянии, натравливании противоборствующих сторон друг на друга и попытки избавиться от соперников с помощью яда были стандартным обвинением, выдвигавшимся враждебной партией против любой из королев, проявлявших себя на политическом поприще, — подобных обвинений, в частности, не избежали Бланка Кастильская, мать Людовика Святого, и его жена Маргарита Прованская[63].

«Защитники» репутации Изабеллы Баварской из среды современных исследователей рисуют её как женщину добрую, но весьма недалёкую, воспитанную для затворнической жизни, посвящённой детям и празднествам, которую полагалось вести в то время знатной даме. Силой обстоятельств вынужденная вмешаться в политику, к чему она не была готова ни по воспитанию, ни по складу характера, королева металась между двумя партиями, стремясь угодить обеим, и закономерно осталась в проигрыше, что и ставят ей в «вину» перед историей. «Противники», принимая на веру слухи, зародившиеся о королеве со времени безумия супруга, полагают её коварной и умной, умевшей подчинять себе мужское честолюбие и не добившейся своих целей только потому, что обстоятельства оказались сильнее[8]. Не до конца ясным представляется и вопрос об отцовстве её детей. Если, согласно официальной версии, все они родились от короля Карла VI, «противники» королевы Изабеллы полагают, что это касается лишь первых пятерых, в то время как отцом Марии и Мишель мог быть «дворянчик» де Буа-Бурдон, остальных же — Людовик Орлеанский[19]. К сожалению, первоисточники, относящиеся к этому периоду истории Франции, рассказывают о королеве чрезвычайно скупо, отмечая лишь внешние события, притом что закулисные пружины их остаются в тени, и эта неполнота во многом позволяет делать совершенно противоположные выводы.

Внешность и образ жизни

Даже бургундский памфлет признавал, что Изабелла была миловидной, отмечая, впрочем, что средневековому идеалу красоты королева не соответствовала — была невысокого роста и темноволосая. По легенде, она купалась в молоке ослиц и покрывала лицо кремом из мозгов кабана, секрета крокодильих мускусных желёз и птичьей крови[64]. Изабелла первая ввела в моду огромные чепцы, совершенно скрывавшие волосы, и мода эта скоро привилась в Нидерландах, Германии и Англии. При дворе Изабеллы возник впоследствии обычай брить брови и волосы на лбу, чтобы последний казался выше. Когда со временем французская мода освободилась от влияния бургундской, обычай прятать волосы всё же продолжал существовать[65]. Указывают также, что когда в XIV веке женщины неожиданно стали носить платья с таким низким вырезом, что можно было увидеть почти половину груди, в высшем обществе королева Изабелла Баварская ввела в моду «платья с большим декольте». С её именем связывают введение в моду головного убора эннен.

Как утверждают, Изабелла вела чрезвычайно роскошный образ жизни. В частности, историками подсчитано, что расходы личного двора королевы, составлявшие 30 тыс. ливров при Жанне Бурбонской, при Изабелле возросли до 60. Она неоднократно пользовалась услугами прюгелькнабе (своего рода «мальчиков для битья», заместителей): заставляла вместо себя творить девятидневную молитву придворного врача. Она же дала обет совершить паломничество в Авиньон, но послала туда своим заместителем скорохода. Из придворных счетов известна интересная статья расходов: в 1417 году королева уплатила одному человеку 9 ливров и 6 су за то, что тот вместо неё постился 36 дней[66]. «Противники» королевы из числа современных исследователей сравнивают её с Екатериной Медичи, «сторонники» же — с Марией-Антуанеттой. Королева и её невестка Валентина Висконти (жена Людовика Орлеанского) были адресатами Epistre Othea Кристины Пизанской[67] и вообще находились в переписке с этой писательницей, покровительствуя ей.

Дети

  1. Карл (26 сентября 1386 — 28 декабря 1386), дофин Вьеннский в 1386.
  2. Жанна (14 июня 13881390), родилась в Сен-Уене, похоронена в аббатстве Монбийон.
  3. Изабелла (13891409); 1-й муж: с 1396 Ричард II (13671400), король Англии в 13771399; 2-й муж: с 1406 Карл I (13941465), герцог Орлеанский в 14071465.
  4. Жанна (24 января 1391 — 27 сентября 1433); муж: Жан VI (V) Мудрый (13891442), герцог Бретонский с 1399.
  5. Карл (6 февраля 1392 — 13 января 1401), дофин Вьеннский, герцог Бретани с 1392.
  6. Мария (24 августа 1393 — 19 августа 1438), приоресса Пуасси, умерла в Париже от чумы.
  7. Мишель (11 января 1395 — 8 июля 1422); муж: с 1409 Филипп III Добрый (13961467), герцог Бургундии.
  8. Людовик (22 января 1397 — 18 декабря 1415), дофин с 1401, герцог Гиеньский, номинальный глава партии арманьяков, наместник при своём отце.
  9. Жан (31 августа 1398 — 4 апреля 1417), герцог Туреньский, дофин с 1415.
  10. Екатерина (27 октября 1401 — 3 января 1438); 1-й муж: с 2 июня 1420 Генрих V (13871422), король Англии с 1413, наследник французской короны по договору в Труа (1420); 2-й муж: с 1429 Оуэн Тюдор (ок. 13851461). Её сын от первого брака — Генрих VI (14211471), король Англии в 14221461 и 14701471, последний из династии Ланкастеров. Её внук от второго брака — Генрих VII (14571509), король Англии с 1485, основатель династии Тюдоров.
  11. Карл VII (22 февраля 1403 — 22 июля 1461), граф Понтье, дофин с 1417, глава арманьяков после смерти своих старших братьев, с 1422 года король Франции.
  12. Филипп (род. и ум. 10 ноября 1407).

В художественной литературе

  • Маркиз де Сад — «Тайная история Изабеллы Баварской, королевы Франции».
  • Александр Дюма — «Изабелла Баварская».
  • Жюльетта Бенцони — [www.erlib.com/%D0%96%D1%8E%D0%BB%D1%8C%D0%B5%D1%82%D1%82%D0%B0_%D0%91%D0%B5%D0%BD%D1%86%D0%BE%D0%BD%D0%B8/%D0%9D%D0%BE%D1%87%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D1%82%D0%B0%D0%B9%D0%BD%D1%8B_%D0%BA%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%BB%D0%B5%D0%B2/7/ «Изабелла Баварская, жена безумца»] (в книге «Ночные тайны королев»).
  • Жерар де Нерваль — «Король шутов».
  • Огюст Вилье де Лиль-Адан — [www.litru.ru/?book=6738 «Королева Изабо»] (из книги «Жестокие рассказы»).

Напишите отзыв о статье "Изабелла Баварская"

Примечания

  1. Имя Изабо носило уничижительный характер, сама королева подписывалась Изабелла. Официальные документы, где используется Изабо, весьма немногочисленны.
    Амбелен Р. Драмы и секреты истории. 1306—1643. — М.: Прогресс-Академия, 1993. — С. 115. — 304 с. — ISBN 5-01-003032-2.
  2. Дефорно М. [www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Defurno/index.php Повседневная жизнь в эпоху Жанны д’Арк] = Marcelin Defourneaux, La vie quotidienne au temps de Jeanne D'arc. — СПб.: Евразия, 2002. — 320 с. — ISBN 5-8071-0116-2.
  3. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 12. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  4. Цит. по Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 24. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  5. [www.renaissance-amboise.com/dossier_renaissance/ses_personnages/Les_reines_de_france/isabeau_de_baviere.php Isabeau de Bavière] (фр.)(недоступная ссылка — история). Проверено 7 августа 2010. [web.archive.org/20071019182213/www.renaissance-amboise.com/dossier_renaissance/ses_personnages/Les_reines_de_france/isabeau_de_baviere.php Архивировано из первоисточника 19 октября 2007].
  6. Grandeau Y. Itiniraire d`Isabeau de Bavière (фр.) // Bulletion philologique et historique : журнал. — 1964. — P. 569—670.
  7. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 26. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  8. 1 2 3 [www.tonnel.ru/?l=gzl&uid=290 Изабелла Баварская. История жизни]. Биографии. История жизни великих людей. Проверено 19 августа 2010. [www.webcitation.org/611rUIHmm Архивировано из первоисточника 18 августа 2011].
  9. Froissart J. [books.google.ca/books?id=mCrTAAAAMAAJ&pg=RA1-PR44&dq=chronique+de+Froissart&hl=fr#v=onepage&q=chronique%20de%20Froissart&f=false Chroniques de J. Froissart]. — Societé de l`histoire de la France, 1876. — Т. 1. I.-II ptie. Introduction. 1307-1340. — 384 p.
  10. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 30. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  11. 1 2 Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 45. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  12. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 48. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  13. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 49. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  14. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 50. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  15. 1 2 Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 52. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  16. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 53. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  17. 1 2 [www.renaissance-amboise.com/dossier_renaissance/ses_personnages/Charles_VI/famille_charlesVI.php Charles VI] (фр.)(недоступная ссылка — история). Проверено 7 августа 2010. [web.archive.org/20070824122342/www.renaissance-amboise.com/dossier_renaissance/ses_personnages/Charles_VI/famille_charlesVI.php Архивировано из первоисточника 24 августа 2007].
  18. 1 2 3 4 Pintoine M. [books.google.ca/books?id=gPMYAAAAYAAJ&printsec=frontcover&dq=chronique+de+r%C3%A9ligieux+de+Saint-Denis&hl=fr&ei=D5ddTPGAHMK88gafh9W0DQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=1&ved=0CCgQ6AEwAA#v=onepage&q&f=false Chroniques de Réligieux de Saint-Denys]. — Paris: Chapelet, 1852. — Т. 6. — 806 p.
  19. 1 2 3 4 Амбелен Р. Драмы и секреты истории. 1306—1643. — М.: Прогресс-Академия, 1993. — С. 152—153. — 304 с. — ISBN 5-01-003032-2.
  20. Basin T. [books.google.ca/books?id=nThAAAAAcAAJ&printsec=frontcover&dq=Thomas+Basin.+Histoire+de+Charles+VII,&hl=fr&ei=HJhdTNe6N8P88AbVl7yyDQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=2&ved=0CDEQ6AEwAQ#v=onepage&q&f=false Histoire des Regnes de Charles VII et de Louis XI]. — Paris: Societé de l`Histoire de la France, 1859. — 507 p.
  21. Radier D. Mémoires Historiques, Critiques, et Anecdotes sur les Reines et Régentes de France. — Mame, 1808.
  22. 1 2 Jean Juvenal des Ursins. [books.google.ca/books?id=Qt6aGwAACAAJ&dq=inauthor:Juvenal+inauthor:des+inauthor:Ursins&hl=fr&ei=laFdTJbfEML78AbqlLW0DQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=2&ved=0CCkQ6AEwAQ Histoire de Charles VI, et des choses mémorables advenues durant quarante-deux années de son règne, depuis 1380 jusques à 1422]. — Guyot, 1850. — 235 p.
  23. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 75. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  24. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 76. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  25. 1 2 Gibbons R. C. [books.google.ru/books?id=wzdtXOj84eAC&pg=PA51&dq=Isabeau+of+Bavaria&ei=6JuJScTZKoL8lQS26YmwAg Isabeau of Bavaria, queen of France: the creation of an historical villainess]. — ser. 6. — Transactions of the Royal Historical Society, 1996. — Vol. VI. — 418 p.
  26. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 84. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  27. 1 2 3 Guinée B. La folie de Charles VI: roi bien-aimé. — Perrin, 1875. — 260 p.
  28. Autrand F. Charles VI: la folie du roi. — Paris: Fayard, 1976. — P. 215. — 647 p.
  29. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 102. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  30. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 113. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  31. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 115. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  32. Lavirotte C. [books.google.ca/books?id=rvhDAAAAIAAJ&pg=PA147&dq=Odette+de+Champdivers&hl=fr#PPA147,M1 Odette de Champdivers ou la Petite Reine à Dijon arrès la Mort du Roi Charles VI]. — Presses Méchaniques le Loireau-Feuchant, 1954. — 188 p.
  33. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 117. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  34. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 124. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  35. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 128. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  36. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 133. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  37. Нет подтверждений связи Изабеллы с герцогом Орлеанским какими-либо современными источниками. Известны лишь высказывание Брантома и слова Людовика XI (приведены в письме Андреа Каньола от 13 января 1479 года герцогине Бонне Савойской), вероятно, не имеющие на то оснований. См. Е. Б. Черняк. Тайны Франции. — М.: Остожье, 1996. — С. 39. — 511 с. — ISBN 5-86095-060-8., также Амбелен Р. Драмы и секреты истории. 1306—1643. — М.: Прогресс-Академия, 1993. — С. 149. — 304 с. — ISBN 5-01-003032-2.
  38. 1 2 [www.echo.msk.ru/programs/vsetak/499572-echo/ Программа «Всё так» радиостанции «Эхо Москвы». Жанна д'Арк — жизнь как шедевр] (рус.). Проверено 8 октября 2010. [www.webcitation.org/611rVU06q Архивировано из первоисточника 18 августа 2011].
  39. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 140. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  40. 1 2 Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 141. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  41. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 142. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  42. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 145. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  43. 1 2 Martin H. [books.google.ca/books?id=wTPRAAAAMAAJ&pg=PA125&dq=Journal+du+si%C3%A8ge+d'Orl%C3%A9ans,+1428-1429&lr=&hl=fr&cd=16#v=onepage&q&f=false Histoire de la France des Temps les Plus Reculés jusqu`en 1789]. — 4e ed. — Furne, 1865. — Vol. 6. — 588 p.
  44. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 147. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  45. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 148. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  46. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 150. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  47. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 153. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  48. Jarry E. [books.google.ca/books?id=mDBNAAAAMAAJ&printsec=frontcover&dq=Louis+d%60Orl%C3%A9ans&hl=fr&ei=Hd5dTPuYGoO88ga00qG6DQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=6&ved=0CEAQ6AEwBQ#v=onepage&q&f=false La vie politique de Louis de France, duc d'Orléans: 1372-1407]. — Alph. Picard, 1889. — 494 p.
  49. 1 2 3 [www.peoples.ru/state/king/france/izabbela_bavarskaya/ Изабелла Баварская]. // Peples.ru, 14.09.2006. Проверено 7 августа 2010. [www.webcitation.org/611rZmpNs Архивировано из первоисточника 18 августа 2011].
  50. Choffel J. [books.google.ca/books?id=Eqtbtw5YltQC&printsec=frontcover&dq=CHarles+d%60Orl%C3%A9ans&hl=fr&ei=z99dTJ3tIYO78gad78S1DQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=5&ved=0CDgQ6AEwBDgU#v=onepage&q&f=false Le Duc Charles d'Orléans] / ed. F. Lanore. — Paris: Nouvelles Éditions Debresse, 1968. — 326 p. — ISBN 9782851575920.
  51. [books.google.ca/books?id=_Fs_AAAAcAAJ&pg=PA190&dq=Chronique+de+Monstrelet&hl=fr&ei=fuBdTLK_B8GC8gaE3P21DQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=2&ved=0CCcQ6AEwAQ#v=onepage&q&f=false La chronique d'Enguerran de Monstrelet]. — Publications de la Société de l'Histoire de France., 1866. — Т. 6. — 468 p.
  52. Байдаченко А. [100yearswar.xlegio.ru/Main/ara.htm Иоланда Арагонская (1380—1443)]. Столетняя война. Проверено 7 августа 2010. [www.webcitation.org/611raWzKT Архивировано из первоисточника 18 августа 2011].
  53. 1 2 Alhoy M., Lurine L. [books.google.ca/books?id=ucwXAAAAYAAJ&printsec=frontcover&dq=Les+Prisons+de+Paris&hl=fr&ei=94RtTIyUGoT68Abl9PXfCw&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=1&ved=0CCYQ6AEwAA#v=onepage&q&f=false Les Prisons de Paris]. — Paris: Gustave Havard, 1846. — P. 186. — 556 p.
  54. Arnault A. J., de Pujol J. É. A. [books.google.ca/books?id=SurI0q8BphMC&pg=PA105&lpg=PA105&dq=Bois-Bourdon&source=bl&ots=GPzptLMtsy&sig=5YMvluZ9ZHEYtHy1JIRUgB8w7xo&hl=fr&ei=48AJS8KZMc7hlAe8l6WFBA&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=3&ved=0CA4Q6AEwAjgo#v=onepage&q&f=false Histoire de la Bastille]. — Marais: Dondey, 1844. — P. 105. — 370 p.
  55. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 155. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  56. Guimard M. [books.google.ca/books?id=m4I8hSebUe0C&pg=PA83&lpg=PA83&dq=%22Jeanne+la+F%C3%A9ronne%22&source=web&ots=W2m-54hMk0&sig=MjqvUINSM1uNTzUAlvFEstcSJGs&hl=fr&sa=X&oi=book_result&resnum=8&ct=result#PPA6,M1 Jeanne la Pucelle]. — Nantes: Publibook.com, 2007. — 101 p. — ISBN 2748333780.
  57. Абсентис Д. [absentis.org/abs/lsd_07_europe_antony.htm Христианство и спорынья]. 2004. Проверено 19 августа 2010. [www.webcitation.org/611rb9HnR Архивировано из первоисточника 18 августа 2011].
  58. [books.google.ca/books?id=c58GAAAAQAAJ&printsec=frontcover&dq=George+Chastelain+Chronique&hl=fr&ei=AOddTIjpJYOB8gbxqvi4DQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=2&ved=0CCwQ6AEwAQ#v=onepage&q&f=false Œuvres de Georges Chastellain: Chronique. 1430-1431, 1452-1453]. — F. Heussenaire, 1863. — 410 p.
  59. Clin M.-V. Isabeau de Bavière la reine calomniée. — Paris: Perrin, 1999. — P. 162. — 269 p. — ISBN 2-262-00859-0.
  60. Райцес В. И. [vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/HISTORY/PUCELLE/JEANNE.HTM Процесс Жанны д'Арк]. — М.—Л.: Наука, 1964.
  61. Markale J. Isabeau de Bavière. — Paris: Payot, 1982. — P. 257. — 266 p.
  62. 1 2 3 [books.google.ca/books?id=5z0DAAAAYAAJ&printsec=frontcover&dq=JOurnal+d%60un+bourgeoi+de+Paris&hl=fr&ei=i-hdTJPJEcH68AbY992zDQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=3&ved=0CDIQ6AEwAg#v=onepage&q&f=false Journal d'un bourgeois de Paris, 1405-1449] / ed. A. Tuetey. — H. Champion, 1881. — 418 p.
  63. Эпоха крестовых походов / Под. ред. Э. Лависса и А. Рамбо. — Смоленск: Русич, 2002. — С. 352. — 663 с. — ISBN 5-8138-0196-0.
  64. Mooney J. [www.amazon.com/Ripleys-Believe-Not-Encyclopedia-Bizarre/dp/product-description/1579124828 Ripley's Believe It or Not! Encyclopedia of the Bizarre: Amazing, Strange, Inexplicable, Weird and All True!] — 2004.
  65. [www.ratibor-tlt.ru/news_full.php?id=140 Начало Возрождения в Италии] // RatiboR.  (Проверено 19 августа 2010)
  66. [nkozlov.ru/library/s218/s270/d1890/print/?resultpage=5 Прюгелькнабе] // Teatrum Ceremoniale.  (Проверено 19 августа 2010)
  67. Edited by K. Green, C. J. Mews, and J. Pinder: [www.psupress.org/justataste/samplechapters/justatastegreen.html The Book of Peace by Christine de Pizan](недоступная ссылка — история). Penn State University (2008). Проверено 19 августа 2010. [web.archive.org/20101019111509/www.psupress.org/justataste/samplechapters/justatastegreen.html Архивировано из первоисточника 19 октября 2010].

Литература

  • Verdon Jean. [books.google.ru/books?id=-shnAAAAMAAJ&q=Verdon+Jean.+Isabeau+de+Bavi%C3%A8re&dq=Verdon+Jean.+Isabeau+de+Bavi%C3%A8re&hl=ru&ei=PgNhTJ_tI8OiOLyQubAK&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=1&ved=0CCgQ6AEwAA Isabeau de Bavière]. — Paris: J. Tallandier, 1981. — 318 p. — (Figures de proue du Moyen Age. Volume 8, Collection 10).
  • Adams Tracy. [www.highbeam.com/doc/1P3-1415998901.html Recovering Queen Isabeau of France (c.1370-1435): A Re-Reading of Christine de Pizan’s Letters to the Queen]. — 2008.
  • Gibbons R. C. The Queen as 'social mannequin'. Consumerism and expenditure at the Court of Isabeau of Bavaria, 1393—1422 // Journal of Medieval History. — Т. 26, № 4, December 2000. — P. 371—395.
  • Gibbons R. C. [books.google.ru/books?id=wzdtXOj84eAC&pg=PA51&dq=Isabeau+of+Bavaria&ei=6JuJScTZKoL8lQS26YmwAg Isabeau of Bavaria, queen of France: the creation of an historical villainess] // Transactions of the Royal Historical Society, ser. 6, VI. — 1996. — P. 51—74.

Ссылки

  • [www.gazettedorleans.fr/spip.php?article865 La reine Isabeau de Bavière, épouse de Charles VI, et son séjour à Orléans en mai 1417.] (фр.). La Gazette d’Orléans. Проверено 10 августа 2010. [www.webcitation.org/611rbaejh Архивировано из первоисточника 18 августа 2011].


Отрывок, характеризующий Изабелла Баварская

У Ростовых были именинницы Натальи, мать и меньшая дочь. С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской. Графиня с красивой старшею дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.
Графиня была женщина с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренная детьми, которых у ней было двенадцать человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. Княгиня Анна Михайловна Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.
«Очень, очень вам благодарен, ma chere или mon cher [моя дорогая или мой дорогой] (ma сherе или mon cher он говорил всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям) за себя и за дорогих именинниц. Смотрите же, приезжайте обедать. Вы меня обидите, mon cher. Душевно прошу вас от всего семейства, ma chere». Эти слова с одинаковым выражением на полном веселом и чисто выбритом лице и с одинаково крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонами говорил он всем без исключения и изменения. Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной; придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колена руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать. Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов, и, глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и развертывавших камчатные скатерти, подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами, и говорил: «Ну, ну, Митенька, смотри, чтоб всё было хорошо. Так, так, – говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. – Главное – сервировка. То то…» И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
– Марья Львовна Карагина с дочерью! – басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной.
Графиня подумала и понюхала из золотой табакерки с портретом мужа.
– Замучили меня эти визиты, – сказала она. – Ну, уж ее последнюю приму. Чопорна очень. Проси, – сказала она лакею грустным голосом, как будто говорила: «ну, уж добивайте!»
Высокая, полная, с гордым видом дама с круглолицей улыбающейся дочкой, шумя платьями, вошли в гостиную.
«Chere comtesse, il y a si longtemps… elle a ete alitee la pauvre enfant… au bal des Razoumowsky… et la comtesse Apraksine… j'ai ete si heureuse…» [Дорогая графиня, как давно… она должна была пролежать в постеле, бедное дитя… на балу у Разумовских… и графиня Апраксина… была так счастлива…] послышались оживленные женские голоса, перебивая один другой и сливаясь с шумом платьев и передвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Je suis bien charmee; la sante de maman… et la comtesse Apraksine» [Я в восхищении; здоровье мамы… и графиня Апраксина] и, опять зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать. Разговор зашел о главной городской новости того времени – о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени старого графа Безухого и о его незаконном сыне Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер.
– Я очень жалею бедного графа, – проговорила гостья, – здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!
– Что такое? – спросила графиня, как будто не зная, о чем говорит гостья, хотя она раз пятнадцать уже слышала причину огорчения графа Безухого.
– Вот нынешнее воспитание! Еще за границей, – проговорила гостья, – этот молодой человек предоставлен был самому себе, и теперь в Петербурге, говорят, он такие ужасы наделал, что его с полицией выслали оттуда.
– Скажите! – сказала графиня.
– Он дурно выбирал свои знакомства, – вмешалась княгиня Анна Михайловна. – Сын князя Василия, он и один Долохов, они, говорят, Бог знает что делали. И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухого выслан в Москву. Анатоля Курагина – того отец как то замял. Но выслали таки из Петербурга.
– Да что, бишь, они сделали? – спросила графиня.
– Это совершенные разбойники, особенно Долохов, – говорила гостья. – Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и что же? Можете себе представить: они втроем достали где то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина со спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.
– Хороша, ma chere, фигура квартального, – закричал граф, помирая со смеху.
– Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?
Но дамы невольно смеялись и сами.
– Насилу спасли этого несчастного, – продолжала гостья. – И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! – прибавила она. – А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот всё воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.
– Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? – спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. – Ведь у него только незаконные дети. Кажется… и Пьер незаконный.
Гостья махнула рукой.
– У него их двадцать незаконных, я думаю.
Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
– Вот в чем дело, – сказала она значительно и тоже полушопотом. – Репутация графа Кирилла Владимировича известна… Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.
– Как старик был хорош, – сказала графиня, – еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
– Теперь очень переменился, – сказала Анна Михайловна. – Так я хотела сказать, – продолжала она, – по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю… так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, – прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.
– Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, – сказала гостья.
– Да, но, entre nous, [между нами,] – сказала княгиня, – это предлог, он приехал собственно к графу Кирилле Владимировичу, узнав, что он так плох.
– Однако, ma chere, это славная штука, – сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. – Хороша фигура была у квартального, я воображаю.
И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. – Так, пожалуйста же, обедать к нам, – сказал он.


Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что то короткою кисейною юбкою, и остановилась по средине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг бежавшей девочки.
– А, вот она! – смеясь закричал он. – Именинница! Ma chere, именинница!
– Ma chere, il y a un temps pour tout, [Милая, на все есть время,] – сказала графиня, притворяясь строгою. – Ты ее все балуешь, Elie, – прибавила она мужу.
– Bonjour, ma chere, je vous felicite, [Здравствуйте, моя милая, поздравляю вас,] – сказала гостья. – Quelle delicuse enfant! [Какое прелестное дитя!] – прибавила она, обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из под юбочки.
– Видите?… Кукла… Мими… Видите.
И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.
– Ну, поди, поди с своим уродом! – сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. – Это моя меньшая, – обратилась она к гостье.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.
Гостья, принужденная любоваться семейною сценой, сочла нужным принять в ней какое нибудь участие.
– Скажите, моя милая, – сказала она, обращаясь к Наташе, – как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Наташе не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.
Между тем всё это молодое поколение: Борис – офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай – студент, старший сын графа, Соня – пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша – меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine. [о графине Апраксиной.] Изредка они взглядывали друг на друга и едва удерживались от смеха.
Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша с правильными тонкими чертами спокойного и красивого лица; Николай был невысокий курчавый молодой человек с открытым выражением лица. На верхней губе его уже показывались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность.
Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, что сказать; Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарелась и как у ней по всему черепу треснула голова. Сказав это, он взглянул на Наташу. Наташа отвернулась от него, взглянула на младшего брата, который, зажмурившись, трясся от беззвучного смеха, и, не в силах более удерживаться, прыгнула и побежала из комнаты так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис не рассмеялся.
– Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? – .сказал он, с улыбкой обращаясь к матери.
– Да, поди, поди, вели приготовить, – сказала она, уливаясь.
Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей, толстый мальчик сердито побежал за ними, как будто досадуя на расстройство, происшедшее в его занятиях.


Из молодежи, не считая старшей дочери графини (которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже, как большая) и гостьи барышни, в гостиной остались Николай и Соня племянница. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка с мягким, отененным длинными ресницами взглядом, густой черною косой, два раза обвившею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли ее глаза из под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin [двоюродного брата] с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим соusin, как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.
– Да, ma chere, – сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. – Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает и университет и меня старика: идет в военную службу, ma chere. А уж ему место в архиве было готово, и всё. Вот дружба то? – сказал граф вопросительно.
– Да ведь война, говорят, объявлена, – сказала гостья.
– Давно говорят, – сказал граф. – Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Ma chere, вот дружба то! – повторил он. – Он идет в гусары.
Гостья, не зная, что сказать, покачала головой.
– Совсем не из дружбы, – отвечал Николай, вспыхнув и отговариваясь как будто от постыдного на него наклепа. – Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.
Он оглянулся на кузину и на гостью барышню: обе смотрели на него с улыбкой одобрения.
– Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? – сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.
– Я уж вам говорил, папенька, – сказал сын, – что ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Но я знаю, что я никуда не гожусь, кроме как в военную службу; я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, что чувствую, – говорил он, всё поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью барышню.
Кошечка, впиваясь в него глазами, казалась каждую секунду готовою заиграть и выказать всю свою кошачью натуру.
– Ну, ну, хорошо! – сказал старый граф, – всё горячится. Всё Бонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры. Что ж, дай Бог, – прибавил он, не замечая насмешливой улыбки гостьи.
Большие заговорили о Бонапарте. Жюли, дочь Карагиной, обратилась к молодому Ростову:
– Как жаль, что вас не было в четверг у Архаровых. Мне скучно было без вас, – сказала она, нежно улыбаясь ему.
Польщенный молодой человек с кокетливой улыбкой молодости ближе пересел к ней и вступил с улыбающейся Жюли в отдельный разговор, совсем не замечая того, что эта его невольная улыбка ножом ревности резала сердце красневшей и притворно улыбавшейся Сони. – В середине разговора он оглянулся на нее. Соня страстно озлобленно взглянула на него и, едва удерживая на глазах слезы, а на губах притворную улыбку, встала и вышла из комнаты. Всё оживление Николая исчезло. Он выждал первый перерыв разговора и с расстроенным лицом вышел из комнаты отыскивать Соню.
– Как секреты то этой всей молодежи шиты белыми нитками! – сказала Анна Михайловна, указывая на выходящего Николая. – Cousinage dangereux voisinage, [Бедовое дело – двоюродные братцы и сестрицы,] – прибавила она.
– Да, – сказала графиня, после того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал ее. – Сколько страданий, сколько беспокойств перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться! А и теперь, право, больше страха, чем радости. Всё боишься, всё боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек и для мальчиков.
– Всё от воспитания зависит, – сказала гостья.
– Да, ваша правда, – продолжала графиня. – До сих пор я была, слава Богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, – говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. – Я знаю, что я всегда буду первою confidente [поверенной] моих дочерей, и что Николенька, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (мальчику нельзя без этого), то всё не так, как эти петербургские господа.
– Да, славные, славные ребята, – подтвердил граф, всегда разрешавший запутанные для него вопросы тем, что всё находил славным. – Вот подите, захотел в гусары! Да вот что вы хотите, ma chere!
– Какое милое существо ваша меньшая, – сказала гостья. – Порох!
– Да, порох, – сказал граф. – В меня пошла! И какой голос: хоть и моя дочь, а я правду скажу, певица будет, Саломони другая. Мы взяли итальянца ее учить.
– Не рано ли? Говорят, вредно для голоса учиться в эту пору.
– О, нет, какой рано! – сказал граф. – Как же наши матери выходили в двенадцать тринадцать лет замуж?
– Уж она и теперь влюблена в Бориса! Какова? – сказала графиня, тихо улыбаясь, глядя на мать Бориса, и, видимо отвечая на мысль, всегда ее занимавшую, продолжала. – Ну, вот видите, держи я ее строго, запрещай я ей… Бог знает, что бы они делали потихоньку (графиня разумела: они целовались бы), а теперь я знаю каждое ее слово. Она сама вечером прибежит и всё мне расскажет. Может быть, я балую ее; но, право, это, кажется, лучше. Я старшую держала строго.
– Да, меня совсем иначе воспитывали, – сказала старшая, красивая графиня Вера, улыбаясь.
Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно.
Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, что она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.
– Всегда с старшими детьми мудрят, хотят сделать что нибудь необыкновенное, – сказала гостья.
– Что греха таить, ma chere! Графинюшка мудрила с Верой, – сказал граф. – Ну, да что ж! всё таки славная вышла, – прибавил он, одобрительно подмигивая Вере.
Гостьи встали и уехали, обещаясь приехать к обеду.
– Что за манера! Уж сидели, сидели! – сказала графиня, проводя гостей.


Когда Наташа вышла из гостиной и побежала, она добежала только до цветочной. В этой комнате она остановилась, прислушиваясь к говору в гостиной и ожидая выхода Бориса. Она уже начинала приходить в нетерпение и, топнув ножкой, сбиралась было заплакать оттого, что он не сейчас шел, когда заслышались не тихие, не быстрые, приличные шаги молодого человека.
Наташа быстро бросилась между кадок цветов и спряталась.
Борис остановился посереди комнаты, оглянулся, смахнул рукой соринки с рукава мундира и подошел к зеркалу, рассматривая свое красивое лицо. Наташа, притихнув, выглядывала из своей засады, ожидая, что он будет делать. Он постоял несколько времени перед зеркалом, улыбнулся и пошел к выходной двери. Наташа хотела его окликнуть, но потом раздумала. «Пускай ищет», сказала она себе. Только что Борис вышел, как из другой двери вышла раскрасневшаяся Соня, сквозь слезы что то злобно шепчущая. Наташа удержалась от своего первого движения выбежать к ней и осталась в своей засаде, как под шапкой невидимкой, высматривая, что делалось на свете. Она испытывала особое новое наслаждение. Соня шептала что то и оглядывалась на дверь гостиной. Из двери вышел Николай.
– Соня! Что с тобой? Можно ли это? – сказал Николай, подбегая к ней.
– Ничего, ничего, оставьте меня! – Соня зарыдала.
– Нет, я знаю что.
– Ну знаете, и прекрасно, и подите к ней.
– Соооня! Одно слово! Можно ли так мучить меня и себя из за фантазии? – говорил Николай, взяв ее за руку.
Соня не вырывала у него руки и перестала плакать.
Наташа, не шевелясь и не дыша, блестящими главами смотрела из своей засады. «Что теперь будет»? думала она.
– Соня! Мне весь мир не нужен! Ты одна для меня всё, – говорил Николай. – Я докажу тебе.
– Я не люблю, когда ты так говоришь.
– Ну не буду, ну прости, Соня! – Он притянул ее к себе и поцеловал.
«Ах, как хорошо!» подумала Наташа, и когда Соня с Николаем вышли из комнаты, она пошла за ними и вызвала к себе Бориса.
– Борис, подите сюда, – сказала она с значительным и хитрым видом. – Мне нужно сказать вам одну вещь. Сюда, сюда, – сказала она и привела его в цветочную на то место между кадок, где она была спрятана. Борис, улыбаясь, шел за нею.
– Какая же это одна вещь ? – спросил он.
Она смутилась, оглянулась вокруг себя и, увидев брошенную на кадке свою куклу, взяла ее в руки.
– Поцелуйте куклу, – сказала она.
Борис внимательным, ласковым взглядом смотрел в ее оживленное лицо и ничего не отвечал.
– Не хотите? Ну, так подите сюда, – сказала она и глубже ушла в цветы и бросила куклу. – Ближе, ближе! – шептала она. Она поймала руками офицера за обшлага, и в покрасневшем лице ее видны были торжественность и страх.
– А меня хотите поцеловать? – прошептала она чуть слышно, исподлобья глядя на него, улыбаясь и чуть не плача от волненья.
Борис покраснел.
– Какая вы смешная! – проговорил он, нагибаясь к ней, еще более краснея, но ничего не предпринимая и выжидая.
Она вдруг вскочила на кадку, так что стала выше его, обняла его обеими руками, так что тонкие голые ручки согнулись выше его шеи и, откинув движением головы волосы назад, поцеловала его в самые губы.
Она проскользнула между горшками на другую сторону цветов и, опустив голову, остановилась.
– Наташа, – сказал он, – вы знаете, что я люблю вас, но…
– Вы влюблены в меня? – перебила его Наташа.
– Да, влюблен, но, пожалуйста, не будем делать того, что сейчас… Еще четыре года… Тогда я буду просить вашей руки.
Наташа подумала.
– Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… – сказала она, считая по тоненьким пальчикам. – Хорошо! Так кончено?
И улыбка радости и успокоения осветила ее оживленное лицо.
– Кончено! – сказал Борис.
– Навсегда? – сказала девочка. – До самой смерти?
И, взяв его под руку, она с счастливым лицом тихо пошла с ним рядом в диванную.


Графиня так устала от визитов, что не велела принимать больше никого, и швейцару приказано было только звать непременно кушать всех, кто будет еще приезжать с поздравлениями. Графине хотелось с глазу на глаз поговорить с другом своего детства, княгиней Анной Михайловной, которую она не видала хорошенько с ее приезда из Петербурга. Анна Михайловна, с своим исплаканным и приятным лицом, подвинулась ближе к креслу графини.
– С тобой я буду совершенно откровенна, – сказала Анна Михайловна. – Уж мало нас осталось, старых друзей! От этого я так и дорожу твоею дружбой.
Анна Михайловна посмотрела на Веру и остановилась. Графиня пожала руку своему другу.
– Вера, – сказала графиня, обращаясь к старшей дочери, очевидно, нелюбимой. – Как у вас ни на что понятия нет? Разве ты не чувствуешь, что ты здесь лишняя? Поди к сестрам, или…
Красивая Вера презрительно улыбнулась, видимо не чувствуя ни малейшего оскорбления.
– Ежели бы вы мне сказали давно, маменька, я бы тотчас ушла, – сказала она, и пошла в свою комнату.
Но, проходя мимо диванной, она заметила, что в ней у двух окошек симметрично сидели две пары. Она остановилась и презрительно улыбнулась. Соня сидела близко подле Николая, который переписывал ей стихи, в первый раз сочиненные им. Борис с Наташей сидели у другого окна и замолчали, когда вошла Вера. Соня и Наташа с виноватыми и счастливыми лицами взглянули на Веру.
Весело и трогательно было смотреть на этих влюбленных девочек, но вид их, очевидно, не возбуждал в Вере приятного чувства.
– Сколько раз я вас просила, – сказала она, – не брать моих вещей, у вас есть своя комната.
Она взяла от Николая чернильницу.
– Сейчас, сейчас, – сказал он, мокая перо.
– Вы всё умеете делать не во время, – сказала Вера. – То прибежали в гостиную, так что всем совестно сделалось за вас.
Несмотря на то, или именно потому, что сказанное ею было совершенно справедливо, никто ей не отвечал, и все четверо только переглядывались между собой. Она медлила в комнате с чернильницей в руке.
– И какие могут быть в ваши года секреты между Наташей и Борисом и между вами, – всё одни глупости!
– Ну, что тебе за дело, Вера? – тихеньким голоском, заступнически проговорила Наташа.
Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, в этот день добра и ласкова.
– Очень глупо, – сказала Вера, – мне совестно за вас. Что за секреты?…
– У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, – сказала Наташа разгорячаясь.
– Я думаю, не трогаете, – сказала Вера, – потому что в моих поступках никогда ничего не может быть дурного. А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься.
– Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится, – сказал Борис. – Я не могу жаловаться, – сказал он.
– Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово дипломат было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову); даже скучно, – сказала Наташа оскорбленным, дрожащим голосом. – За что она ко мне пристает? Ты этого никогда не поймешь, – сказала она, обращаясь к Вере, – потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет, ты только madame de Genlis [мадам Жанлис] (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первое удовольствие – делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом, сколько хочешь, – проговорила она скоро.
– Да уж я верно не стану перед гостями бегать за молодым человеком…
– Ну, добилась своего, – вмешался Николай, – наговорила всем неприятностей, расстроила всех. Пойдемте в детскую.
Все четверо, как спугнутая стая птиц, поднялись и пошли из комнаты.
– Мне наговорили неприятностей, а я никому ничего, – сказала Вера.
– Madame de Genlis! Madame de Genlis! – проговорили смеющиеся голоса из за двери.
Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие, улыбнулась и видимо не затронутая тем, что ей было сказано, подошла к зеркалу и оправила шарф и прическу. Глядя на свое красивое лицо, она стала, повидимому, еще холоднее и спокойнее.

В гостиной продолжался разговор.
– Ah! chere, – говорила графиня, – и в моей жизни tout n'est pas rose. Разве я не вижу, что du train, que nous allons, [не всё розы. – при нашем образе жизни,] нашего состояния нам не надолго! И всё это клуб, и его доброта. В деревне мы живем, разве мы отдыхаем? Театры, охоты и Бог знает что. Да что обо мне говорить! Ну, как же ты это всё устроила? Я часто на тебя удивляюсь, Annette, как это ты, в свои годы, скачешь в повозке одна, в Москву, в Петербург, ко всем министрам, ко всей знати, со всеми умеешь обойтись, удивляюсь! Ну, как же это устроилось? Вот я ничего этого не умею.
– Ах, душа моя! – отвечала княгиня Анна Михайловна. – Не дай Бог тебе узнать, как тяжело остаться вдовой без подпоры и с сыном, которого любишь до обожания. Всему научишься, – продолжала она с некоторою гордостью. – Процесс мой меня научил. Ежели мне нужно видеть кого нибудь из этих тузов, я пишу записку: «princesse une telle [княгиня такая то] желает видеть такого то» и еду сама на извозчике хоть два, хоть три раза, хоть четыре, до тех пор, пока не добьюсь того, что мне надо. Мне всё равно, что бы обо мне ни думали.
– Ну, как же, кого ты просила о Бореньке? – спросила графиня. – Ведь вот твой уже офицер гвардии, а Николушка идет юнкером. Некому похлопотать. Ты кого просила?
– Князя Василия. Он был очень мил. Сейчас на всё согласился, доложил государю, – говорила княгиня Анна Михайловна с восторгом, совершенно забыв всё унижение, через которое она прошла для достижения своей цели.
– Что он постарел, князь Василий? – спросила графиня. – Я его не видала с наших театров у Румянцевых. И думаю, забыл про меня. Il me faisait la cour, [Он за мной волочился,] – вспомнила графиня с улыбкой.
– Всё такой же, – отвечала Анна Михайловна, – любезен, рассыпается. Les grandeurs ne lui ont pas touriene la tete du tout. [Высокое положение не вскружило ему головы нисколько.] «Я жалею, что слишком мало могу вам сделать, милая княгиня, – он мне говорит, – приказывайте». Нет, он славный человек и родной прекрасный. Но ты знаешь, Nathalieie, мою любовь к сыну. Я не знаю, чего я не сделала бы для его счастья. А обстоятельства мои до того дурны, – продолжала Анна Михайловна с грустью и понижая голос, – до того дурны, что я теперь в самом ужасном положении. Мой несчастный процесс съедает всё, что я имею, и не подвигается. У меня нет, можешь себе представить, a la lettre [буквально] нет гривенника денег, и я не знаю, на что обмундировать Бориса. – Она вынула платок и заплакала. – Мне нужно пятьсот рублей, а у меня одна двадцатипятирублевая бумажка. Я в таком положении… Одна моя надежда теперь на графа Кирилла Владимировича Безухова. Ежели он не захочет поддержать своего крестника, – ведь он крестил Борю, – и назначить ему что нибудь на содержание, то все мои хлопоты пропадут: мне не на что будет обмундировать его.
Графиня прослезилась и молча соображала что то.
– Часто думаю, может, это и грех, – сказала княгиня, – а часто думаю: вот граф Кирилл Владимирович Безухой живет один… это огромное состояние… и для чего живет? Ему жизнь в тягость, а Боре только начинать жить.
– Он, верно, оставит что нибудь Борису, – сказала графиня.
– Бог знает, chere amie! [милый друг!] Эти богачи и вельможи такие эгоисты. Но я всё таки поеду сейчас к нему с Борисом и прямо скажу, в чем дело. Пускай обо мне думают, что хотят, мне, право, всё равно, когда судьба сына зависит от этого. – Княгиня поднялась. – Теперь два часа, а в четыре часа вы обедаете. Я успею съездить.
И с приемами петербургской деловой барыни, умеющей пользоваться временем, Анна Михайловна послала за сыном и вместе с ним вышла в переднюю.
– Прощай, душа моя, – сказала она графине, которая провожала ее до двери, – пожелай мне успеха, – прибавила она шопотом от сына.
– Вы к графу Кириллу Владимировичу, ma chere? – сказал граф из столовой, выходя тоже в переднюю. – Коли ему лучше, зовите Пьера ко мне обедать. Ведь он у меня бывал, с детьми танцовал. Зовите непременно, ma chere. Ну, посмотрим, как то отличится нынче Тарас. Говорит, что у графа Орлова такого обеда не бывало, какой у нас будет.


– Mon cher Boris, [Дорогой Борис,] – сказала княгиня Анна Михайловна сыну, когда карета графини Ростовой, в которой они сидели, проехала по устланной соломой улице и въехала на широкий двор графа Кирилла Владимировича Безухого. – Mon cher Boris, – сказала мать, выпрастывая руку из под старого салопа и робким и ласковым движением кладя ее на руку сына, – будь ласков, будь внимателен. Граф Кирилл Владимирович всё таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, mon cher, будь мил, как ты умеешь быть…
– Ежели бы я знал, что из этого выйдет что нибудь, кроме унижения… – отвечал сын холодно. – Но я обещал вам и делаю это для вас.
Несмотря на то, что чья то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном (которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах), значительно посмотрев на старенький салоп, спросил, кого им угодно, княжен или графа, и, узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают.
– Мы можем уехать, – сказал сын по французски.
– Mon ami! [Друг мой!] – сказала мать умоляющим голосом, опять дотрогиваясь до руки сына, как будто это прикосновение могло успокоивать или возбуждать его.
Борис замолчал и, не снимая шинели, вопросительно смотрел на мать.
– Голубчик, – нежным голоском сказала Анна Михайловна, обращаясь к швейцару, – я знаю, что граф Кирилл Владимирович очень болен… я затем и приехала… я родственница… Я не буду беспокоить, голубчик… А мне бы только надо увидать князя Василия Сергеевича: ведь он здесь стоит. Доложи, пожалуйста.
Швейцар угрюмо дернул снурок наверх и отвернулся.
– Княгиня Друбецкая к князю Василию Сергеевичу, – крикнул он сбежавшему сверху и из под выступа лестницы выглядывавшему официанту в чулках, башмаках и фраке.
Мать расправила складки своего крашеного шелкового платья, посмотрелась в цельное венецианское зеркало в стене и бодро в своих стоптанных башмаках пошла вверх по ковру лестницы.
– Mon cher, voue m'avez promis, [Мой друг, ты мне обещал,] – обратилась она опять к Сыну, прикосновением руки возбуждая его.
Сын, опустив глаза, спокойно шел за нею.
Они вошли в залу, из которой одна дверь вела в покои, отведенные князю Василью.
В то время как мать с сыном, выйдя на середину комнаты, намеревались спросить дорогу у вскочившего при их входе старого официанта, у одной из дверей повернулась бронзовая ручка и князь Василий в бархатной шубке, с одною звездой, по домашнему, вышел, провожая красивого черноволосого мужчину. Мужчина этот был знаменитый петербургский доктор Lorrain.
– C'est donc positif? [Итак, это верно?] – говорил князь.
– Mon prince, «errare humanum est», mais… [Князь, человеку ошибаться свойственно.] – отвечал доктор, грассируя и произнося латинские слова французским выговором.
– C'est bien, c'est bien… [Хорошо, хорошо…]
Заметив Анну Михайловну с сыном, князь Василий поклоном отпустил доктора и молча, но с вопросительным видом, подошел к ним. Сын заметил, как вдруг глубокая горесть выразилась в глазах его матери, и слегка улыбнулся.
– Да, в каких грустных обстоятельствах пришлось нам видеться, князь… Ну, что наш дорогой больной? – сказала она, как будто не замечая холодного, оскорбительного, устремленного на нее взгляда.
Князь Василий вопросительно, до недоумения, посмотрел на нее, потом на Бориса. Борис учтиво поклонился. Князь Василий, не отвечая на поклон, отвернулся к Анне Михайловне и на ее вопрос отвечал движением головы и губ, которое означало самую плохую надежду для больного.
– Неужели? – воскликнула Анна Михайловна. – Ах, это ужасно! Страшно подумать… Это мой сын, – прибавила она, указывая на Бориса. – Он сам хотел благодарить вас.
Борис еще раз учтиво поклонился.
– Верьте, князь, что сердце матери никогда не забудет того, что вы сделали для нас.
– Я рад, что мог сделать вам приятное, любезная моя Анна Михайловна, – сказал князь Василий, оправляя жабо и в жесте и голосе проявляя здесь, в Москве, перед покровительствуемою Анною Михайловной еще гораздо большую важность, чем в Петербурге, на вечере у Annette Шерер.
– Старайтесь служить хорошо и быть достойным, – прибавил он, строго обращаясь к Борису. – Я рад… Вы здесь в отпуску? – продиктовал он своим бесстрастным тоном.
– Жду приказа, ваше сиятельство, чтоб отправиться по новому назначению, – отвечал Борис, не выказывая ни досады за резкий тон князя, ни желания вступить в разговор, но так спокойно и почтительно, что князь пристально поглядел на него.
– Вы живете с матушкой?
– Я живу у графини Ростовой, – сказал Борис, опять прибавив: – ваше сиятельство.
– Это тот Илья Ростов, который женился на Nathalie Шиншиной, – сказала Анна Михайловна.
– Знаю, знаю, – сказал князь Василий своим монотонным голосом. – Je n'ai jamais pu concevoir, comment Nathalieie s'est decidee a epouser cet ours mal – leche l Un personnage completement stupide et ridicule.Et joueur a ce qu'on dit. [Я никогда не мог понять, как Натали решилась выйти замуж за этого грязного медведя. Совершенно глупая и смешная особа. К тому же игрок, говорят.]
– Mais tres brave homme, mon prince, [Но добрый человек, князь,] – заметила Анна Михайловна, трогательно улыбаясь, как будто и она знала, что граф Ростов заслуживал такого мнения, но просила пожалеть бедного старика. – Что говорят доктора? – спросила княгиня, помолчав немного и опять выражая большую печаль на своем исплаканном лице.
– Мало надежды, – сказал князь.
– А мне так хотелось еще раз поблагодарить дядю за все его благодеяния и мне и Боре. C'est son filleuil, [Это его крестник,] – прибавила она таким тоном, как будто это известие должно было крайне обрадовать князя Василия.
Князь Василий задумался и поморщился. Анна Михайловна поняла, что он боялся найти в ней соперницу по завещанию графа Безухого. Она поспешила успокоить его.
– Ежели бы не моя истинная любовь и преданность дяде, – сказала она, с особенною уверенностию и небрежностию выговаривая это слово: – я знаю его характер, благородный, прямой, но ведь одни княжны при нем…Они еще молоды… – Она наклонила голову и прибавила шопотом: – исполнил ли он последний долг, князь? Как драгоценны эти последние минуты! Ведь хуже быть не может; его необходимо приготовить ежели он так плох. Мы, женщины, князь, – она нежно улыбнулась, – всегда знаем, как говорить эти вещи. Необходимо видеть его. Как бы тяжело это ни было для меня, но я привыкла уже страдать.
Князь, видимо, понял, и понял, как и на вечере у Annette Шерер, что от Анны Михайловны трудно отделаться.
– Не было бы тяжело ему это свидание, chere Анна Михайловна, – сказал он. – Подождем до вечера, доктора обещали кризис.
– Но нельзя ждать, князь, в эти минуты. Pensez, il у va du salut de son ame… Ah! c'est terrible, les devoirs d'un chretien… [Подумайте, дело идет о спасения его души! Ах! это ужасно, долг христианина…]
Из внутренних комнат отворилась дверь, и вошла одна из княжен племянниц графа, с угрюмым и холодным лицом и поразительно несоразмерною по ногам длинною талией.
Князь Василий обернулся к ней.
– Ну, что он?
– Всё то же. И как вы хотите, этот шум… – сказала княжна, оглядывая Анну Михайловну, как незнакомую.
– Ah, chere, je ne vous reconnaissais pas, [Ах, милая, я не узнала вас,] – с счастливою улыбкой сказала Анна Михайловна, легкою иноходью подходя к племяннице графа. – Je viens d'arriver et je suis a vous pour vous aider a soigner mon oncle . J`imagine, combien vous avez souffert, [Я приехала помогать вам ходить за дядюшкой. Воображаю, как вы настрадались,] – прибавила она, с участием закатывая глаза.
Княжна ничего не ответила, даже не улыбнулась и тотчас же вышла. Анна Михайловна сняла перчатки и в завоеванной позиции расположилась на кресле, пригласив князя Василья сесть подле себя.
– Борис! – сказала она сыну и улыбнулась, – я пройду к графу, к дяде, а ты поди к Пьеру, mon ami, покаместь, да не забудь передать ему приглашение от Ростовых. Они зовут его обедать. Я думаю, он не поедет? – обратилась она к князю.
– Напротив, – сказал князь, видимо сделавшийся не в духе. – Je serais tres content si vous me debarrassez de ce jeune homme… [Я был бы очень рад, если бы вы меня избавили от этого молодого человека…] Сидит тут. Граф ни разу не спросил про него.
Он пожал плечами. Официант повел молодого человека вниз и вверх по другой лестнице к Петру Кирилловичу.


Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и, действительно, был выслан в Москву за буйство. История, которую рассказывали у графа Ростова, была справедлива. Пьер участвовал в связываньи квартального с медведем. Он приехал несколько дней тому назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве, и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он всё таки в день приезда пошел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное местопребывание княжен, он поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами и за книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три. Старшая, чистоплотная, с длинною талией, строгая девица, та самая, которая выходила к Анне Михайловне, читала; младшие, обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся друг от друга только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее, шили в пяльцах. Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старшая княжна прервала чтение и молча посмотрела на него испуганными глазами; младшая, без родинки, приняла точно такое же выражение; самая меньшая, с родинкой, веселого и смешливого характера, нагнулась к пяльцам, чтобы скрыть улыбку, вызванную, вероятно, предстоящею сценой, забавность которой она предвидела. Она притянула вниз шерстинку и нагнулась, будто разбирая узоры и едва удерживаясь от смеха.
– Bonjour, ma cousine, – сказал Пьер. – Vous ne me гесоnnaissez pas? [Здравствуйте, кузина. Вы меня не узнаете?]
– Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо.
– Как здоровье графа? Могу я видеть его? – спросил Пьер неловко, как всегда, но не смущаясь.
– Граф страдает и физически и нравственно, и, кажется, вы позаботились о том, чтобы причинить ему побольше нравственных страданий.
– Могу я видеть графа? – повторил Пьер.
– Гм!.. Ежели вы хотите убить его, совсем убить, то можете видеть. Ольга, поди посмотри, готов ли бульон для дяденьки, скоро время, – прибавила она, показывая этим Пьеру, что они заняты и заняты успокоиваньем его отца, тогда как он, очевидно, занят только расстроиванием.
Ольга вышла. Пьер постоял, посмотрел на сестер и, поклонившись, сказал:
– Так я пойду к себе. Когда можно будет, вы мне скажите.
Он вышел, и звонкий, но негромкий смех сестры с родинкой послышался за ним.
На другой день приехал князь Василий и поместился в доме графа. Он призвал к себе Пьера и сказал ему:
– Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme a Petersbourg, vous finirez tres mal; c'est tout ce que je vous dis. [Мой милый, если вы будете вести себя здесь, как в Петербурге, вы кончите очень дурно; больше мне нечего вам сказать.] Граф очень, очень болен: тебе совсем не надо его видеть.
С тех пор Пьера не тревожили, и он целый день проводил один наверху, в своей комнате.
В то время как Борис вошел к нему, Пьер ходил по своей комнате, изредка останавливаясь в углах, делая угрожающие жесты к стене, как будто пронзая невидимого врага шпагой, и строго взглядывая сверх очков и затем вновь начиная свою прогулку, проговаривая неясные слова, пожимая плечами и разводя руками.
– L'Angleterre a vecu, [Англии конец,] – проговорил он, нахмуриваясь и указывая на кого то пальцем. – M. Pitt comme traitre a la nation et au droit des gens est condamiene a… [Питт, как изменник нации и народному праву, приговаривается к…] – Он не успел договорить приговора Питту, воображая себя в эту минуту самим Наполеоном и вместе с своим героем уже совершив опасный переезд через Па де Кале и завоевав Лондон, – как увидал входившего к нему молодого, стройного и красивого офицера. Он остановился. Пьер оставил Бориса четырнадцатилетним мальчиком и решительно не помнил его; но, несмотря на то, с свойственною ему быстрою и радушною манерой взял его за руку и дружелюбно улыбнулся.
– Вы меня помните? – спокойно, с приятной улыбкой сказал Борис. – Я с матушкой приехал к графу, но он, кажется, не совсем здоров.
– Да, кажется, нездоров. Его всё тревожат, – отвечал Пьер, стараясь вспомнить, кто этот молодой человек.
Борис чувствовал, что Пьер не узнает его, но не считал нужным называть себя и, не испытывая ни малейшего смущения, смотрел ему прямо в глаза.
– Граф Ростов просил вас нынче приехать к нему обедать, – сказал он после довольно долгого и неловкого для Пьера молчания.
– А! Граф Ростов! – радостно заговорил Пьер. – Так вы его сын, Илья. Я, можете себе представить, в первую минуту не узнал вас. Помните, как мы на Воробьевы горы ездили c m me Jacquot… [мадам Жако…] давно.
– Вы ошибаетесь, – неторопливо, с смелою и несколько насмешливою улыбкой проговорил Борис. – Я Борис, сын княгини Анны Михайловны Друбецкой. Ростова отца зовут Ильей, а сына – Николаем. И я m me Jacquot никакой не знал.
Пьер замахал руками и головой, как будто комары или пчелы напали на него.
– Ах, ну что это! я всё спутал. В Москве столько родных! Вы Борис…да. Ну вот мы с вами и договорились. Ну, что вы думаете о булонской экспедиции? Ведь англичанам плохо придется, ежели только Наполеон переправится через канал? Я думаю, что экспедиция очень возможна. Вилльнев бы не оплошал!
Борис ничего не знал о булонской экспедиции, он не читал газет и о Вилльневе в первый раз слышал.
– Мы здесь в Москве больше заняты обедами и сплетнями, чем политикой, – сказал он своим спокойным, насмешливым тоном. – Я ничего про это не знаю и не думаю. Москва занята сплетнями больше всего, – продолжал он. – Теперь говорят про вас и про графа.
Пьер улыбнулся своей доброю улыбкой, как будто боясь за своего собеседника, как бы он не сказал чего нибудь такого, в чем стал бы раскаиваться. Но Борис говорил отчетливо, ясно и сухо, прямо глядя в глаза Пьеру.
– Москве больше делать нечего, как сплетничать, – продолжал он. – Все заняты тем, кому оставит граф свое состояние, хотя, может быть, он переживет всех нас, чего я от души желаю…
– Да, это всё очень тяжело, – подхватил Пьер, – очень тяжело. – Пьер всё боялся, что этот офицер нечаянно вдастся в неловкий для самого себя разговор.
– А вам должно казаться, – говорил Борис, слегка краснея, но не изменяя голоса и позы, – вам должно казаться, что все заняты только тем, чтобы получить что нибудь от богача.
«Так и есть», подумал Пьер.
– А я именно хочу сказать вам, чтоб избежать недоразумений, что вы очень ошибетесь, ежели причтете меня и мою мать к числу этих людей. Мы очень бедны, но я, по крайней мере, за себя говорю: именно потому, что отец ваш богат, я не считаю себя его родственником, и ни я, ни мать никогда ничего не будем просить и не примем от него.
Пьер долго не мог понять, но когда понял, вскочил с дивана, ухватил Бориса за руку снизу с свойственною ему быстротой и неловкостью и, раскрасневшись гораздо более, чем Борис, начал говорить с смешанным чувством стыда и досады.
– Вот это странно! Я разве… да и кто ж мог думать… Я очень знаю…
Но Борис опять перебил его:
– Я рад, что высказал всё. Может быть, вам неприятно, вы меня извините, – сказал он, успокоивая Пьера, вместо того чтоб быть успокоиваемым им, – но я надеюсь, что не оскорбил вас. Я имею правило говорить всё прямо… Как же мне передать? Вы приедете обедать к Ростовым?
И Борис, видимо свалив с себя тяжелую обязанность, сам выйдя из неловкого положения и поставив в него другого, сделался опять совершенно приятен.
– Нет, послушайте, – сказал Пьер, успокоиваясь. – Вы удивительный человек. То, что вы сейчас сказали, очень хорошо, очень хорошо. Разумеется, вы меня не знаете. Мы так давно не видались…детьми еще… Вы можете предполагать во мне… Я вас понимаю, очень понимаю. Я бы этого не сделал, у меня недостало бы духу, но это прекрасно. Я очень рад, что познакомился с вами. Странно, – прибавил он, помолчав и улыбаясь, – что вы во мне предполагали! – Он засмеялся. – Ну, да что ж? Мы познакомимся с вами лучше. Пожалуйста. – Он пожал руку Борису. – Вы знаете ли, я ни разу не был у графа. Он меня не звал… Мне его жалко, как человека… Но что же делать?
– И вы думаете, что Наполеон успеет переправить армию? – спросил Борис, улыбаясь.
Пьер понял, что Борис хотел переменить разговор, и, соглашаясь с ним, начал излагать выгоды и невыгоды булонского предприятия.
Лакей пришел вызвать Бориса к княгине. Княгиня уезжала. Пьер обещался приехать обедать затем, чтобы ближе сойтись с Борисом, крепко жал его руку, ласково глядя ему в глаза через очки… По уходе его Пьер долго еще ходил по комнате, уже не пронзая невидимого врага шпагой, а улыбаясь при воспоминании об этом милом, умном и твердом молодом человеке.
Как это бывает в первой молодости и особенно в одиноком положении, он почувствовал беспричинную нежность к этому молодому человеку и обещал себе непременно подружиться с ним.
Князь Василий провожал княгиню. Княгиня держала платок у глаз, и лицо ее было в слезах.
– Это ужасно! ужасно! – говорила она, – но чего бы мне ни стоило, я исполню свой долг. Я приеду ночевать. Его нельзя так оставить. Каждая минута дорога. Я не понимаю, чего мешкают княжны. Может, Бог поможет мне найти средство его приготовить!… Adieu, mon prince, que le bon Dieu vous soutienne… [Прощайте, князь, да поддержит вас Бог.]
– Adieu, ma bonne, [Прощайте, моя милая,] – отвечал князь Василий, повертываясь от нее.
– Ах, он в ужасном положении, – сказала мать сыну, когда они опять садились в карету. – Он почти никого не узнает.
– Я не понимаю, маменька, какие его отношения к Пьеру? – спросил сын.
– Всё скажет завещание, мой друг; от него и наша судьба зависит…
– Но почему вы думаете, что он оставит что нибудь нам?
– Ах, мой друг! Он так богат, а мы так бедны!
– Ну, это еще недостаточная причина, маменька.
– Ах, Боже мой! Боже мой! Как он плох! – восклицала мать.


Когда Анна Михайловна уехала с сыном к графу Кириллу Владимировичу Безухому, графиня Ростова долго сидела одна, прикладывая платок к глазам. Наконец, она позвонила.
– Что вы, милая, – сказала она сердито девушке, которая заставила себя ждать несколько минут. – Не хотите служить, что ли? Так я вам найду место.
Графиня была расстроена горем и унизительною бедностью своей подруги и поэтому была не в духе, что выражалось у нее всегда наименованием горничной «милая» и «вы».
– Виновата с, – сказала горничная.
– Попросите ко мне графа.
Граф, переваливаясь, подошел к жене с несколько виноватым видом, как и всегда.
– Ну, графинюшка! Какое saute au madere [сотэ на мадере] из рябчиков будет, ma chere! Я попробовал; не даром я за Тараску тысячу рублей дал. Стоит!
Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колена и взъерошивая седые волосы.
– Что прикажете, графинюшка?
– Вот что, мой друг, – что это у тебя запачкано здесь? – сказала она, указывая на жилет. – Это сотэ, верно, – прибавила она улыбаясь. – Вот что, граф: мне денег нужно.
Лицо ее стало печально.
– Ах, графинюшка!…
И граф засуетился, доставая бумажник.
– Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо.
И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа.
– Сейчас, сейчас. Эй, кто там? – крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. – Послать ко мне Митеньку!
Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведывал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату.
– Вот что, мой милый, – сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. – Принеси ты мне… – он задумался. – Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини.
– Да, Митенька, пожалуйста, чтоб чистенькие, – сказала графиня, грустно вздыхая.
– Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? – сказал Митенька. – Изволите знать, что… Впрочем, не извольте беспокоиться, – прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, что всегда было признаком начинавшегося гнева. – Я было и запамятовал… Сию минуту прикажете доставить?
– Да, да, то то, принеси. Вот графине отдай.
– Экое золото у меня этот Митенька, – прибавил граф улыбаясь, когда молодой человек вышел. – Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Всё можно.
– Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! – сказала графиня. – А эти деньги мне очень нужны.
– Вы, графинюшка, мотовка известная, – проговорил граф и, поцеловав у жены руку, ушел опять в кабинет.
Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухого, у графини лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем то растревожена.
– Ну, что, мой друг? – спросила графиня.
– Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала…
– Annette, ради Бога, не откажи мне, – сказала вдруг графиня, краснея, что так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из под платка деньги.
Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.
– Вот Борису от меня, на шитье мундира…
Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что они, подруги молодости, заняты таким низким предметом – деньгами; и о том, что молодость их прошла… Но слезы обеих были приятны…


Графиня Ростова с дочерьми и уже с большим числом гостей сидела в гостиной. Граф провел гостей мужчин в кабинет, предлагая им свою охотницкую коллекцию турецких трубок. Изредка он выходил и спрашивал: не приехала ли? Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе le terrible dragon, [страшный дракон,] даму знаменитую не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее.
В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на отоманке между двумя курившими и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а наклоняя голову, то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.
Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом, человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый, как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на отоманке с видом домашнего человека и, сбоку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился. Это был старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, злой язык, как про него говорили в московских гостиных. Он, казалось, снисходил до своего собеседника. Другой, свежий, розовый, гвардейский офицер, безупречно вымытый, застегнутый и причесанный, держал янтарь у середины рта и розовыми губами слегка вытягивал дымок, выпуская его колечками из красивого рта. Это был тот поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк и которым Наташа дразнила Веру, старшую графиню, называя Берга ее женихом. Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, за исключением игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух говорливых собеседников.
– Ну, как же, батюшка, mon tres honorable [почтеннейший] Альфонс Карлыч, – говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. – Vous comptez vous faire des rentes sur l'etat, [Вы рассчитываете иметь доход с казны,] с роты доходец получать хотите?
– Нет с, Петр Николаич, я только желаю показать, что в кавалерии выгод гораздо меньше против пехоты. Вот теперь сообразите, Петр Николаич, мое положение…
Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием.
– Сообразите мое положение, Петр Николаич: будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, – говорил он с радостною, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет составлять главную цель желаний всех остальных людей.
– Кроме того, Петр Николаич, перейдя в гвардию, я на виду, – продолжал Берг, – и вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей. А я откладываю и еще отцу посылаю, – продолжал он, пуская колечко.
– La balance у est… [Баланс установлен…] Немец на обухе молотит хлебец, comme dit le рroverbe, [как говорит пословица,] – перекладывая янтарь на другую сторону ртa, сказал Шиншин и подмигнул графу.
Граф расхохотался. Другие гости, видя, что Шиншин ведет разговор, подошли послушать. Берг, не замечая ни насмешки, ни равнодушия, продолжал рассказывать о том, как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу, как в военное время ротного командира могут убить, и он, оставшись старшим в роте, может очень легко быть ротным, и как в полку все любят его, и как его папенька им доволен. Берг, видимо, наслаждался, рассказывая всё это, и, казалось, не подозревал того, что у других людей могли быть тоже свои интересы. Но всё, что он рассказывал, было так мило степенно, наивность молодого эгоизма его была так очевидна, что он обезоруживал своих слушателей.
– Ну, батюшка, вы и в пехоте, и в кавалерии, везде пойдете в ход; это я вам предрекаю, – сказал Шиншин, трепля его по плечу и спуская ноги с отоманки.
Берг радостно улыбнулся. Граф, а за ним и гости вышли в гостиную.

Было то время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с тем считают необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадаться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело.
Пьер приехал перед самым обедом и неловко сидел посредине гостиной на первом попавшемся кресле, загородив всем дорогу. Графиня хотела заставить его говорить, но он наивно смотрел в очки вокруг себя, как бы отыскивая кого то, и односложно отвечал на все вопросы графини. Он был стеснителен и один не замечал этого. Большая часть гостей, знавшая его историю с медведем, любопытно смотрели на этого большого толстого и смирного человека, недоумевая, как мог такой увалень и скромник сделать такую штуку с квартальным.
– Вы недавно приехали? – спрашивала у него графиня.
– Oui, madame, [Да, сударыня,] – отвечал он, оглядываясь.
– Вы не видали моего мужа?
– Non, madame. [Нет, сударыня.] – Он улыбнулся совсем некстати.
– Вы, кажется, недавно были в Париже? Я думаю, очень интересно.
– Очень интересно..
Графиня переглянулась с Анной Михайловной. Анна Михайловна поняла, что ее просят занять этого молодого человека, и, подсев к нему, начала говорить об отце; но так же, как и графине, он отвечал ей только односложными словами. Гости были все заняты между собой. Les Razoumovsky… ca a ete charmant… Vous etes bien bonne… La comtesse Apraksine… [Разумовские… Это было восхитительно… Вы очень добры… Графиня Апраксина…] слышалось со всех сторон. Графиня встала и пошла в залу.
– Марья Дмитриевна? – послышался ее голос из залы.
– Она самая, – послышался в ответ грубый женский голос, и вслед за тем вошла в комнату Марья Дмитриевна.
Все барышни и даже дамы, исключая самых старых, встали. Марья Дмитриевна остановилась в дверях и, с высоты своего тучного тела, высоко держа свою с седыми буклями пятидесятилетнюю голову, оглядела гостей и, как бы засучиваясь, оправила неторопливо широкие рукава своего платья. Марья Дмитриевна всегда говорила по русски.
– Имениннице дорогой с детками, – сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом. – Ты что, старый греховодник, – обратилась она к графу, целовавшему ее руку, – чай, скучаешь в Москве? Собак гонять негде? Да что, батюшка, делать, вот как эти пташки подрастут… – Она указывала на девиц. – Хочешь – не хочешь, надо женихов искать.
– Ну, что, казак мой? (Марья Дмитриевна казаком называла Наташу) – говорила она, лаская рукой Наташу, подходившую к ее руке без страха и весело. – Знаю, что зелье девка, а люблю.
Она достала из огромного ридикюля яхонтовые сережки грушками и, отдав их именинно сиявшей и разрумянившейся Наташе, тотчас же отвернулась от нее и обратилась к Пьеру.
– Э, э! любезный! поди ка сюда, – сказала она притворно тихим и тонким голосом. – Поди ка, любезный…
И она грозно засучила рукава еще выше.
Пьер подошел, наивно глядя на нее через очки.
– Подойди, подойди, любезный! Я и отцу то твоему правду одна говорила, когда он в случае был, а тебе то и Бог велит.
Она помолчала. Все молчали, ожидая того, что будет, и чувствуя, что было только предисловие.
– Хорош, нечего сказать! хорош мальчик!… Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает. Стыдно, батюшка, стыдно! Лучше бы на войну шел.
Она отвернулась и подала руку графу, который едва удерживался от смеха.
– Ну, что ж, к столу, я чай, пора? – сказала Марья Дмитриевна.
Впереди пошел граф с Марьей Дмитриевной; потом графиня, которую повел гусарский полковник, нужный человек, с которым Николай должен был догонять полк. Анна Михайловна – с Шиншиным. Берг подал руку Вере. Улыбающаяся Жюли Карагина пошла с Николаем к столу. За ними шли еще другие пары, протянувшиеся по всей зале, и сзади всех по одиночке дети, гувернеры и гувернантки. Официанты зашевелились, стулья загремели, на хорах заиграла музыка, и гости разместились. Звуки домашней музыки графа заменились звуками ножей и вилок, говора гостей, тихих шагов официантов.
На одном конце стола во главе сидела графиня. Справа Марья Дмитриевна, слева Анна Михайловна и другие гостьи. На другом конце сидел граф, слева гусарский полковник, справа Шиншин и другие гости мужского пола. С одной стороны длинного стола молодежь постарше: Вера рядом с Бергом, Пьер рядом с Борисом; с другой стороны – дети, гувернеры и гувернантки. Граф из за хрусталя, бутылок и ваз с фруктами поглядывал на жену и ее высокий чепец с голубыми лентами и усердно подливал вина своим соседям, не забывая и себя. Графиня так же, из за ананасов, не забывая обязанности хозяйки, кидала значительные взгляды на мужа, которого лысина и лицо, казалось ей, своею краснотой резче отличались от седых волос. На дамском конце шло равномерное лепетанье; на мужском всё громче и громче слышались голоса, особенно гусарского полковника, который так много ел и пил, всё более и более краснея, что граф уже ставил его в пример другим гостям. Берг с нежной улыбкой говорил с Верой о том, что любовь есть чувство не земное, а небесное. Борис называл новому своему приятелю Пьеру бывших за столом гостей и переглядывался с Наташей, сидевшей против него. Пьер мало говорил, оглядывал новые лица и много ел. Начиная от двух супов, из которых он выбрал a la tortue, [черепаховый,] и кулебяки и до рябчиков он не пропускал ни одного блюда и ни одного вина, которое дворецкий в завернутой салфеткою бутылке таинственно высовывал из за плеча соседа, приговаривая или «дрей мадера», или «венгерское», или «рейнвейн». Он подставлял первую попавшуюся из четырех хрустальных, с вензелем графа, рюмок, стоявших перед каждым прибором, и пил с удовольствием, всё с более и более приятным видом поглядывая на гостей. Наташа, сидевшая против него, глядела на Бориса, как глядят девочки тринадцати лет на мальчика, с которым они в первый раз только что поцеловались и в которого они влюблены. Этот самый взгляд ее иногда обращался на Пьера, и ему под взглядом этой смешной, оживленной девочки хотелось смеяться самому, не зная чему.
Николай сидел далеко от Сони, подле Жюли Карагиной, и опять с той же невольной улыбкой что то говорил с ней. Соня улыбалась парадно, но, видимо, мучилась ревностью: то бледнела, то краснела и всеми силами прислушивалась к тому, что говорили между собою Николай и Жюли. Гувернантка беспокойно оглядывалась, как бы приготавливаясь к отпору, ежели бы кто вздумал обидеть детей. Гувернер немец старался запомнить вое роды кушаний, десертов и вин с тем, чтобы описать всё подробно в письме к домашним в Германию, и весьма обижался тем, что дворецкий, с завернутою в салфетку бутылкой, обносил его. Немец хмурился, старался показать вид, что он и не желал получить этого вина, но обижался потому, что никто не хотел понять, что вино нужно было ему не для того, чтобы утолить жажду, не из жадности, а из добросовестной любознательности.


На мужском конце стола разговор всё более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.
– И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? – сказал Шиншин. – II a deja rabattu le caquet a l'Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour. [Он уже сбил спесь с Австрии. Боюсь, не пришел бы теперь наш черед.]
Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.
– А затэ м, мы лосты вый государ, – сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь . – Затэм, что импэ ратор это знаэ т. Он в манифэ стэ сказал, что нэ можэ т смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, и что бэ зопасност империи, достоинство ее и святост союзов , – сказал он, почему то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела.
И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста… «и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир – решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению „намерения сего новые усилия“.
– Вот зачэм, мы лосты вый государ, – заключил он, назидательно выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.
– Connaissez vous le proverbe: [Знаете пословицу:] «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», – сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. – Cela nous convient a merveille. [Это нам кстати.] Уж на что Суворова – и того расколотили, a plate couture, [на голову,] а где y нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, [Спрашиваю я вас,] – беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.
– Мы должны и драться до послэ днэ капли кров, – сказал полковник, ударяя по столу, – и умэ р р рэ т за своэ го импэ ратора, и тогда всэ й будэ т хорошо. А рассуждать как мо о ожно (он особенно вытянул голос на слове «можно»), как мо о ожно менше, – докончил он, опять обращаясь к графу. – Так старые гусары судим, вот и всё. А вы как судитэ , молодой человек и молодой гусар? – прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.
– Совершенно с вами согласен, – отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, – я убежден, что русские должны умирать или побеждать, – сказал он, сам чувствуя так же, как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко.
– C'est bien beau ce que vous venez de dire, [Прекрасно! прекрасно то, что вы сказали,] – сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой.
– Вот это славно, – сказал он.
– Настоящэ й гусар, молодой человэк, – крикнул полковник, ударив опять по столу.
– О чем вы там шумите? – вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. – Что ты по столу стучишь? – обратилась она к гусару, – на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы перед тобой?
– Я правду говору, – улыбаясь сказал гусар.
– Всё о войне, – через стол прокричал граф. – Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет.
– А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, – прозвучал без всякого усилия, с того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны.
– Это так.
И разговор опять сосредоточился – дамский на своем конце стола, мужской на своем.
– А вот не спросишь, – говорил маленький брат Наташе, – а вот не спросишь!
– Спрошу, – отвечала Наташа.
Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. Она привстала, приглашая взглядом Пьера, сидевшего против нее, прислушаться, и обратилась к матери:
– Мама! – прозвучал по всему столу ее детски грудной голос.
– Что тебе? – спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукой, делая угрожающий и отрицательный жест головой.
Разговор притих.
– Мама! какое пирожное будет? – еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи.
Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.
– Казак, – проговорила она с угрозой.
Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.
– Вот я тебя! – сказала графиня.
– Мама! что пирожное будет? – закричала Наташа уже смело и капризно весело, вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо.
Соня и толстый Петя прятались от смеха.
– Вот и спросила, – прошептала Наташа маленькому брату и Пьеру, на которого она опять взглянула.
– Мороженое, только тебе не дадут, – сказала Марья Дмитриевна.
Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.
– Марья Дмитриевна? какое мороженое! Я сливочное не люблю.
– Морковное.
– Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? – почти кричала она. – Я хочу знать!
Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, и за ними все гости. Все смеялись не ответу Марьи Дмитриевны, но непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшей так обращаться с Марьей Дмитриевной.
Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графинюшкою, и гости, вставая, поздравляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами, гости вернулись в гостиную и кабинет графа.


Раздвинули бостонные столы, составили партии, и гости графа разместились в двух гостиных, диванной и библиотеке.
Граф, распустив карты веером, с трудом удерживался от привычки послеобеденного сна и всему смеялся. Молодежь, подстрекаемая графиней, собралась около клавикорд и арфы. Жюли первая, по просьбе всех, сыграла на арфе пьеску с вариациями и вместе с другими девицами стала просить Наташу и Николая, известных своею музыкальностью, спеть что нибудь. Наташа, к которой обратились как к большой, была, видимо, этим очень горда, но вместе с тем и робела.
– Что будем петь? – спросила она.
– «Ключ», – отвечал Николай.
– Ну, давайте скорее. Борис, идите сюда, – сказала Наташа. – А где же Соня?
Она оглянулась и, увидав, что ее друга нет в комнате, побежала за ней.
Вбежав в Сонину комнату и не найдя там свою подругу, Наташа пробежала в детскую – и там не было Сони. Наташа поняла, что Соня была в коридоре на сундуке. Сундук в коридоре был место печалей женского молодого поколения дома Ростовых. Действительно, Соня в своем воздушном розовом платьице, приминая его, лежала ничком на грязной полосатой няниной перине, на сундуке и, закрыв лицо пальчиками, навзрыд плакала, подрагивая своими оголенными плечиками. Лицо Наташи, оживленное, целый день именинное, вдруг изменилось: глаза ее остановились, потом содрогнулась ее широкая шея, углы губ опустились.
– Соня! что ты?… Что, что с тобой? У у у!…
И Наташа, распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала. Соня хотела поднять голову, хотела отвечать, но не могла и еще больше спряталась. Наташа плакала, присев на синей перине и обнимая друга. Собравшись с силами, Соня приподнялась, начала утирать слезы и рассказывать.
– Николенька едет через неделю, его… бумага… вышла… он сам мне сказал… Да я бы всё не плакала… (она показала бумажку, которую держала в руке: то были стихи, написанные Николаем) я бы всё не плакала, но ты не можешь… никто не может понять… какая у него душа.
И она опять принялась плакать о том, что душа его была так хороша.
– Тебе хорошо… я не завидую… я тебя люблю, и Бориса тоже, – говорила она, собравшись немного с силами, – он милый… для вас нет препятствий. А Николай мне cousin… надобно… сам митрополит… и то нельзя. И потом, ежели маменьке… (Соня графиню и считала и называла матерью), она скажет, что я порчу карьеру Николая, у меня нет сердца, что я неблагодарная, а право… вот ей Богу… (она перекрестилась) я так люблю и ее, и всех вас, только Вера одна… За что? Что я ей сделала? Я так благодарна вам, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем…