Изобразительное искусство Башкортостана

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск

Изобразительное искусство Башкортостана — статья об изобразительном искусстве Республики Башкортостана — живописи, графики, скульптуры и декоративно-прикладного искусства.

Живопись Башкортостана может по праву претендовать на особое место в искусстве: она намного раньше, чем другие виды профессионального художественного творчества, утвердила себя на российской и мировой арене и в своей эволюции особенно наглядно отразила своеобразие национального мировосприятия на разных исторических этапах. Творцами башкирской живописи стали несколько поколений художников, не только башкир по национальности.





Доисторическое искусство

Древние наскальные рисунки пещеры Шульган-таш (Каповая)[1], культура Аркаима, сарматское искусство «звериного стиля», башкирское народное искусство определяют богатейшее содержание материальной и духовной культуры Южного Урала.

Пещера Шульган-Таш (или Капова пещера) находится на Южном Урале в долине реки Белая на территории федерального природного заповедника «Шульган-Таш». Пещера образована в карбоновых хемогенных известняках в карстовом массиве высотой около 140 м. В 1959 году здесь были обнаружены наскальные изображения мамонтов, лошадей, шерстистых носорогов и бизонов, выполненные красной охрой более 13 тысяч лет назад.

Дореволюционный период

До революции изобразительные виды искусств на территории Башкортостана имели ограниченное распространение. В Уфе имелись художественные и граверные мастерские, работающие на потребу дня, занимающиеся изготовлением вывесок, рекламы, печатей. В гимназиях, училищах и в семинарии преподавались графические искусства и черчение. Существовали частные изостудии художника П. М. Лебедева и Н. А. Протопопова. При семейно-педагогическом обществе существовали курсы по педагогическому и художественному образованию. Для получения высшего художественного образования люди уезжали учиться в Москву или Санкт-Петербург, как поступил М. В. Нестеров.

Выдающийся живописец Михаил Васи́льевич Не́стеров (1862—1942) родился в Уфе, учился в Москве. Многие великие полотна созданы им в Уфе, где жили его родители и родные. Заботясь о художественном просвещении своих земляков, он в 1913 году подарил городу Уфе уникальную коллекцию работ русских живописцев второй половины 19 — начала 20 столетия, а также около тридцати собственных картин. Подаренная им коллекция живописных полотен, включала работы таких известных мастеров как Шишкин, Левитан, Ярошенко, Коровин, Бенуа, Поленов, Архипов и многих других, которые и в наши дни составляют славу русской живописи.

В 1913 году художественная жизнь Уфы ознаменовалась созданием Общества любителей живописи, членами которого стали художники Ю. Ю. Блюменталь, П. М. Лебедев, Б. А. Васильев. В число членов кружка входили также люди, интересующиеся искусством, и художники-любители. В 1916 году общество было переименовано в Уфимский художественный кружок. В его ряды влились художники А. Э. Тюлькин, М. Н. Елгаштина, Д. Д. Бурлюк. К ним же примкнул приехавший в 1917 году К. С. Девлеткильдеев.

Таким образом, в Уфе сплотился круг художников, которым суждено было встать у истоков изобразительного искусства Башкортостана. Сложилась обстановка, позволяющая говорить о зарождении изобразительного искусства в крае.

Эпоха строительства социализма

После революции культурная жизнь города затихла, Разруха и голод захлестнули Уфу. После освобождения Уфы от правительств Коммуча, Колчака, белочехов и установления в ней Советской власти художники, сплотившиеся еще в Уфимском художественном кружке, приложили все свои силы и умения для восстановления в Уфе культурной жизни.

В 19191921 гг. в Уфе организуется целый ряд художественных студий. В здании бывшего коммерческого училища (ныне здание Авиационного техникума) был открыт рабочий клуб им. В. И. Ленина, а при нем художественная студия. Её создателем и педагогом был Касим Салиаскарович Девлеткильдеев. В 1921 году он как сотрудник Наробраза по делам музеев и охране памятников искусства и старины принимает участие в экспедиции по Туркестану. Основная цель поездки — собрать экспонаты для создания музея Народов Востока Советской республики. Позже идея создания музея Народов Востока позднее была упразднена, и вместо него организовали Центральный Башкирский краевой музей. В 1924 году Наркомпрос Башкирии утвердил положение об организации художественно-технической студии коллектива художников: К. С. Девлеткильдеева, А. П. Лежнева, И. Н. Самарина, А. Э. Тюлькина, Г. П. Черкашенинова. Целью студии было воспитать мастеров для «художественного производства и ремесла». Позднее эта студия перерастет в художественное отделение Башкирского техникума искусств. В студии была воспитана целая плеяда художников, которые долгие годы определяли уровень изобразительного искусства Башкортостана: Г.Имашева, Г.Мустафин, Р.Ишбулатов, Р.Гумеров, Р.Усманов, В.Андреев, Л. Лезенков.

Много и плодотворно работал Касим Салиаскарович в Пролетарском художественном музее, который был основан в Уфе в 1919 году. Впервые за всю историю города у его жителей появилась возможность общения с изобразительным искусством, с шедеврами великих мастеров.

Благодаря творческой группе Ю. Ю. Блюменталя, К. С. Девлеткильдеева, В. С. Сыромятникова при художественном музее организуется раздел башкирского декоративно-прикладного искусства. Разъезжая по деревням и селам, по крупицам собирали они предметы быта башкир, украшенные затейливым орнаментом. Первая экспедиция состоялась в 1928 году в Белорецкий и Тальяно-Катайский кантоны, туда едут Девлеткильдеев и Блюменталь. В следующем году Касим Салиаскарович едет с Сыромятниковым в Аргаяшский кантон (ныне Челябинская обл.). Были экспедиции и в последующие годы.

Шестидесятники — ученики А. Тюлькина: Б. Домашников, А. Пантелеев, М. Назаров, А. Лутфуллин, А. Бурзянцев, П. Салмасов, В. Позднов, Г. Пронин, А. Ситдикова а также жудожники Б. Палеха, Н. Русских, П. Лебедев, И. Урядов, В. П. Андреев, Н. Н. Анисифорова, З. Р. Басыров, В. Б. Домашников, Р. Г. Гумеров, А. П. Шутов, Э. М. Саитов, А. Г. Королевский, И. И. Гаянов, В. П. Пустарнаков, Л. Я. Круль, А. Т. Платонов, В. И. Плекунов, А. В. Храмов, А. А. Штабель, А. С. Арсланов, В. Н. Пегов, Р. У. Ишбулатов, Л. З. Рахматуллина и др. развивали возможности пейзажной живописи на материале богатства, красоты и мощи природы башкирского края. А в 1970-80 годы московские искусствоведы (Ю. Нехорошев, Г. Кушнеровская, О. Воронова, А. Пистунова) живописную традицию в башкирском искусстве стали именовать «уфимской школой пейзажной живописи», называя её также «школой А. Э. Тюлькина». Вслед за шестидесятниками, эту традицию подхватили и стали развивать в дальнейшем художники следующего, нового поколения 1970-90-х, конкретно воплотившись в пейзажных полотнах: Николая Пеганова, Анвара Кашаева, Михаила Кузнецова, Михаила Спиридонова, Евгения Винокурова, Владимира Панченко, Рафаэля Бураканова, в акварельных листах Василия Лесина, Виктора Суздальцева, Ильдуса Валитова (1947—2000).

Произведения на исторические темы создавал Ежов, Борис Дмитриевич, иллюстрациями книг занимались художники — Дианов, Валиахмет Дианович, Астраханцев, Александр Александрович, Гаянов, Зуфар Гаянович.

Изобразительное искусство Башкортостана 80-90 годов (художники Еникеев Тан[2], Гаянов Зуфар, Фарит Ергалиев[3], Саитов Эрнст) можно объединить общим понятием «авангард», «модернизм», «неформальные течения». Картины молодых художников порой поражают своей непривычностью, неожиданностью. Здесь в картинах можно только узнать силуэты юрт, фрагменты предметов. Концептуальное направление в живописи развивает художник Игнатенко С. Н.

Фотогалерея художников

Фотогалерея

Эпоха строительства капитализма

В конце 20 — начале 21 века в республике сложились условия, когда при переизбытке капиталов у успешных менеджеров появилась потребность в их вложении в предметы изобразительного искусство. Появились крупные частные и корпоративные коллекционеры живописи, декоративно-прикладного искусства. Примером может служить банк Восток, Уральский лизинговый центр[4].

В искусстве современных башкирских художников очевидна привязанность к модернистской эстетике (худ. Гильманов, Ильдар Рашитович), проявляемая в произведениях классиков модернизма. Спектр модернистских течений, используемых как материал для дальнейшей «переработки» в их постмодернистских коллажах, необыкновенно широк: здесь присутствуют элементы абстракционизма, примитивизма, кубизма, фовизма, дадаизма, сюрреализма и концептуализма.

Уфа имеет репутацию крупного центра графики. В настоящее время здесь активно работают художники-графики, участвующие в международных графических биеннале как в России, так и за рубежом. В городе с 1998 г. проходит Уральская международная триеннале графики, что является свидетельством высокой степени развития в республике этого вида изобразительного искусства. В 2003 г. в Уфе был открыт Музей современного искусства им. Н. Латфуллина[5]. В 2005 году в музее состоялась акция «Томография», в рамках которой свои перформансы представили молодые художники города.

Свидетельством развития постмодернистских форм в изобразительном искусстве Башкортостана ХХI века являются экспериментальные поиски художников в области объекта. Первые опыты по созданию объектов и инсталляций уфимские художники (Раис Гаитов, Наиль Байбурин) осуществляли в начале 1990-х гг. Композиции, смонтированные по методу итальянских художников 1950—1960-х гг. (движение «арте повера»), собранные из всяческих промышленных отходов и бытового мусора, стали заметным событием в художественной жизни Уфы того периода. В проекте «Объект» (2005), в котором принимали участие Раис Гаитов, Николай Марочкин, Айрат Терегулов, Ринат Миннебаев, Владимир Лобанов и Фирдант Нуриахметов, созданные художниками произведения вышли на новый качественный и концептуальный уровень[6].

Живопись

Основоположниками башкирского профессионального изобразительного искусства являются художники Республики Башкортостан К. С. Девлеткильдеев, А. Э. Тюлькин, П. М. Лебедев, Ю. Ю. Блюменталь, А. П. Лежнев, И. И. Урядов, В. С. Сыромятников, М. Н. Елгаштина, Б. Д. Ежов, К. И. Герасимов, А. В. Храмов, В. П. Андреев — члены первого башкирского «отряда» Союза художников.

Славу самобытному башкирскому изобразительному искусству принесли корифеи, чье творчество традиционно ассоциируется с крупнейшими достижениями — А. Ф. Лутфуллин, Б. Ф. Домашников, Р. М. Нурмухаметов, Кузнецов А. А., Т. П. Нечаева, М. Н. Арсланов, А. Д. Бурзянцев, А. Х. Ситдикова, Б. Д. Фузеев, Э. М. Саитов, З. Р. Басыров, В. П. Пустарнаков, В. И. Плекунов, С. А. Литвинов, Н. А. Калинушкин, К. А. Головченко, А. И. Платонов, Ф. А. Кащеев, В. А. Позднов, П. П. Салмасов, М. А. Назаров, В. Н. Пегов и др.

Графика

В Башкортостане искусство графики получило развитие с середины 191О-х гг. 20 века и связано с именами Ю. Ю. Блюментоля, К. С . Девлеткильдеева, М. Н. Елгаштиной, в творчестве которых традиции русской классической акварели получило новую трактовку. Лирические работы Елгаштиной посвящены природе Башкортостана («Весенние сумерки», 1826), произведения Девлеткильдеева обладают глубоко национальной образной системой («Башкир-охотник на медведя»; оба — бум., акв.)‚ Блюменталь известен как мастер портрета (« Старик-башкир», бум., карандаш; оба — 1928). В этот период были созданы рисунки Г. П. Черкашенинова‚ Лежнева, акварельные пейзажи и портреты П. М. Лебедева.

Примером уникальной графики вспомогательного характера являются зарисовки интерьера традиционного, предметов традиционного декоративно-прикладного искусства башкир (С.Сьромятников в 30-е гг., Г. И. Мухаметшин, М. Д. Кузнецов и др. во 2-й пол. 20 в). Самостоятельный характер уникальной графики проявился в работе М. Пискунова «Переход башкирских войск на сторону Красной Армии», ставшей редким опытом исторической композиции, выполненной в технике акварели.

В 1974 и 1984 годах в Уфе состоялись выставки эстампа, в 1995 и 1998 годах — 1 и 2-я Уральская триеннале печатной графики. На выставках были представлены работы художников графиков Башкортостана Р. Р. Маглиева (Старая Уфа, литография, 1996), Саитова («Домой», офорт), Королевского («Салават Юлаев», линогравюра) и др. С конца ХХ века башкирские графики постоянно участвуют в международных выставках графики. С 2001 года в Уфе проводится международная выставка «URAL PRINT TRIENNIAL».

Скульптура

Башкирская скульптура зародилась под прямым влиянием русской реалистической школы. В БАССР в середине ХХ века в скульптуре, бывшей в массе своей стандартными статуями вождей и их соратников, появились памятники-бюсты, посвящённые историческим героям и деятелям культуры (памятники С. Юлаеву, А. Матросову, М. Горькому, М. Гафури, В. Ленину и др.). Выполненные на основе станковых портретов русских художников Веры Морозовой и Тамары Нечаевой, они вписывались в официальную пластическую программу советского искусства. В начале 1960-х, в портретах «сурового стиля» скульптора московской школы Бориса Фузеева, башкирскому искусству было дано развитие, усиленное станковым и монументальным творчеством Льва Кузнецова, Зильфата Басырова, Евгения Цибульского, Бориса Замараева, Б. Фузеев .

В 1980-е гг. в башкирском искусстве были заложены предпосылки для развития скульптуры, появления новых имён и творческих манер — это начало самостоятельной подготовки кадров в мастерской Н. А. Калинушкина на худграфе БГПИ, работа художников на творческой даче в Переславле-Залесском, где они испытывали сильное влияние мастеров московской школы. С перестроечными процессами в обществе и прекращением идеологического контроля художественной жизни, поиск новых средств пластической выразительности, отличных от традиционного реализма, развернулся в творчестве молодых скульпторов Явдата Ахметова, Владимира Лобанова, Владимира Антипина, Фирданта Нуриахметова. В большинстве своём «вырастая» из мастерской Н. А. Калинушкина[7], они продолжали тесно общаться с учителем, работать бок о бок с ним и мастерами страны и зарубежья на симпозиумах в Башкирии и в России.

Памятник Салавату Юлаеву (1967) скульптора Сосланбека Дафаевича Тавасиева, Монумент дружбы народов (1965) скульпторов М. Ф. Бабурина и Г. П. Левицкой в Уфе стали визитной карточкой Уфы, национальным достоянием.

Шесть метафорических фигур, вписанные в созданные для них арочные проемы в музее Салавата Юлаева в селе Малоязе созданы уфимским скульптором Хабибрахмановым Ханифом Мирзагитовичем

Декоративно-прикладное искусство

Дореволюционное декоративно-прикладное искусство башкир чаще всего ограничивалось потребностями семьи. Важным событием в жизни женщины было замужество. К свадьбе готовили большое количество тканых и вышитых вещей: узорный шаршау, свадебный костюм для девушки и жениха, полотенца, салфетки, скатерти, платки для приданого и для свадебных подарков. В период подготовки к свадьбе наиболее полно раскрывались творческие способности девушки и её мастерство вышивальщицы и ткачихи.

Среди разнообразных предметов художественного ремесла особое место у башкир занимают изделия, изготовленные из дерева и древесных материалов — ковши с ажурной ручкой или же на конские седла с красивыми луками. Высокая техника их отделки, разнообразие форм и сюжетов привлекали внимание русских и зарубежных исследователей еще в XVII и XVIII вв. Изделия из дерева изготавливались с использованием минимума инструментов — только топора и ножа.

Редкий дар резьбы становился занятием всей жизни некоторых мужчин. Резные ковши, чаши и кадки для кумыса, изготовленные их золотыми руками, пользовались широким спросом. Опытные резчики бережно хранили и передавали тайны и секреты прикладного творчества от поколения к поколению. Молодые мастера обогащали и усовершенствовали его. Декоративно-прикладное искусство башкир претерпело в своей истории периоды взлёта и упадка. Но все же и до сегодняшнего дня оно донесло замечательные образцы произведений культуры, созданные руками народных мастеров из башкир.

В народном искусстве башкир отсутствует изобразительность ввиду сильного влияния на духовную жизнь религии ислама, запрещавшего изображения всяких материальных предметов, но всё же само искусство сохранилось как «богатейшая кладовая орнаментов, материалов, приемов обработки и техники изготовления изделий, порождая многообразие комбинаторских методов и дальнейшей стилизации и схематизации сюжетной стороны искусства»

В народном искусстве башкир основным видом искусства является орнамент, представляющим своеобразный и важный слой художественной памяти народа. Орнамент составляет обязательный компонент художественного оформления вещей. У башкир — это узор, который образуется сочетанием геометрических, зооморфных и растительных фигур и элементов. В зависимости от назначения орнамент располагался бордюром, отдельными розетками или сплошной сеткой.

Для украшения одежды применялся преимущественно орнамент из геометрических и растительных элементов, расположенных бордюром, реже розетками. В башкирском орнаменте существуют следующие ярко выраженные группы мотивов: кускар — символ завитых бараньих рогов и символ трав — тематика кочевого скотоводческого народа и более поздние его модификации: спиралевидные и S -образные завитки, криволинейные узоры, спирали, сердцевидные и роговидные фигуры, волны.

В декоративно-прикладном искусстве много работали художники: Ямалетдинов, Ильис Миниахметович, Березин Геннадий Николаевич (Белебей), Лебедев Станислав Александрович (Уфа) и др.

Искусствоведение

Систематизированным изучением произведений искусства Республики Башкортостан и творчеством башкирских художников занимались искусствоведы: Казанская Людмила Васильевна (1905—1985) — первый профессиональный искусствовед и музеевед Уфы, Янбухтина, Альмира Гайнулловна — российский искусствовед, доктор искусствоведения, заслуженный деятель искусств РБ, профессор кафедры дизайна Института национальной культуры Уфимской государственной академии экономики и сервиса (УГАЭС), Фенина, Эвелина Павловна — искусствовед, Заслуженный деятель искусств БАССР, Пикунова-Уждавини, Габриэль Раймондовна — искусствовед, бывший директор Башкирского Государственного художественного музея им. М. В. Нестерова, Сорокина Валентина Мефодьевна — искусствовед, Заслуженный работник культуры РБ и др[8], искусствовед Оськина, Ирина Николаевна.

Миннигулова Фарида Муслимовна занимается изучением скульптуры Башкортостана, проблемами её становления и развития[9].

Музеи, выставочные залы

В столице Республики остро не хватает современных выставочных залов[10]. В Башкирском государственном художественном музее имени М. В. Нестерова выставлен только 1 % экспонатов.

  • Башкирский государственный художественный музей имени М. В. Нестерова
  • Уфимская художественная галерея, Малый выставочный зал
  • РО ВТОО «Союз художников России» РБ www.shrb.ru/uag.htm
  • Мемориальный дом-музей А. Э. Тюлькина (г. Уфа, ул. Волновая, 21)
  • Воскресенская картинная галерея (с. Воскресенское, Мелеузовский р-н, ул. Карла Маркса, 68)
  • Нефтекамская картинная галерея «Мирас» (г. Нефтекамск, ул. Строителей, 89)
  • Стерлитамакская картинная галерея (г. Стерлитамак, ул. Коммунистическая, 84)
  • Выставочный зал «Ижад» (г. Уфа, ул. Космонавтов, 22)
  • В 1990-х годах в городах Ишимбае, Салавате и Стерлитамаке открылись краеведческие музеи и картинные галереи.

Организации

Региональное отделение Всероссийской творческой общественной организации «Союз художников России» Республики Башкортостан (РО ВТОО «СХР» РБ; ранее — СХ БАССР, СХ РБ) существует с 1934 года[11].

Ассоциация художников юга Башкортостана.

Учебные заведения

Уфимская государственная академия искусств им. Загира Исмагилова

Уфимское училище искусств.

Напишите отзыв о статье "Изобразительное искусство Башкортостана"

Литература

  • Изобразительное искусство Башкирской АССР. — М., 1974.
  • Башкирские художники. Живопись, графика, скульптура. — Уфа, 1995.
  • Оськина И. Скульптура Башкортостана // Рампа. — 1996. — № 12. — с.4-5.
  • Современное изобразительное искусство Башкортостана. Живопись, графика, скульптура, керамика / Авт.сост. И. Н. Оськина. — М., 1997.
  • Башкирское народное искусство / под общ. ред. С. Шитовой. Уфа : Демиург, 2002. −360 с. : ил.
  • Галлямова, Л. Г. Краски Башкирии : очерки / Л. Г. Галлямова. — Уфа : Китап, 1997. −104 с. : ил.
  • Изобразительное искусство Башкирской АССР. Живопись. Графика. Скульптура. Монументально-декоративное искусство. Театрально-декорационное искусство. Народное искусство : альбом / авт.-сост. Г. С. Кушнеровская. М. : Советский художник, 1974. −202 с. : ил.
  • Кузеев, Р. Г., Бикбулатов, Н. В., Шитова, С. Н. Декоративное творчество башкирского народа / АН СССР, Башкирский филиал, Институт истории, языка и литературы / Р. Г. Кузеев. Н. В. Бикбулатов, С. Н. Шитова. Уфа : Типография Башк. Обкома КПСС, 1979. — С. 202;
  • Скульптура Башкортостана : каталог первой республиканской выставки / авт. ст. и сост. кат. И. Н. Оськина. Уфа : Слово, 1996. — 71 с. : ил.
  • Янбухтина, А. Г. Художники И. С. и Н. Я. Ефимовы в Башкирии и о Башкирии / А. Г. Янбухтина // Из истории художественной жизни Урала : сборник научных трудов. -Свердловск : УрГУ, 1986. С. 91-94.

Примечания

  1. [archive.is/20130416184113/elendolina.ru/wp-content/uploads/2010/03/33.jpg 33.jpg (1024x768 pixels)]
  2. [www.strast10.ru/node/236 Юбилей Тана Еникеева (Оренбург) | Страстной бульвар, 10]
  3. [hallart.ru/ourartists/creativity-farid-yergaliyeva Творчество Фарида Ергалиева — Художники Республики Башкортостан -Современное изобразительное искусство Башкортостана]
  4. [halloart.ru/showthread.php/76-%D1%EE%E1%F0%E0%ED%E8%E5-%D3%F0%E0%EB%FC%F1%EA%EE%E3%EE-%EB%E8%E7%E8%ED%E3%EE%E2%EE%E3%EE-%F6%E5%ED%F2%F0%E0.?s=636388330d8c7975138a817410aacbf8 Собрание картин художников Башкортостана]
  5. [www.personalguide.ru/museums/895/12288/ Музей — современного искусства им. Наиля Латфуллина — Музеи Уфа]
  6. Файзрахманова Г. Р. [elar.urfu.ru/handle/10995/23268 Постмодернизм в изобразительном искусстве Башкортостана и Татарстана] // Известия Уральского государственного университета. Сер. 2, Гуманитарные науки. — 2006. — № 47. — С. 184—190.
  7. [www.hrono.ru/text/2004/fenina07_04.html Бельские просторы № 7 2004]
  8. [salavat.jimdo.com/художники-салавата/искусствоведы-башкортостана/ Искусствоведы Башкортостана — salavat jimdo page! Салават]
  9. [www.dissercat.com/content/skulptura-bashkortostana-vtoroi-poloviny-xx-v-problemy-stanovleniya-i-razvitiya Диссертация на тему «Скульптура Башкортостана второй половины XX в. Проблемы становления и развития» автореферат по специальности ВАК 17.00.04 — Изобразительное и декоративно- …]
  10. [eng.bashvest.ru/eng/showinf.php?id=1010098 BASHvest — First electronic newspaper of the Republic of Bashkortostan]
  11. [www.shrb.ru/ Янчг Усднфмхйнб Пеяосакхйх Аюьйнпрнярюм. Хяйсяярбн Аюьйхпхх. Стю. Фхбнохяэ, Цпютхйю, Яйскэорспю, Дейнпюрхбмн-Опхйкюдмне Хяйсяярбн, Реюрпюкэмн-Дейнпюжхнммне Хяйсяярбн, Хяйсяярб…]

Ссылки

  • upk2ufa.narod.ru/33.html
  • bdomashnikov.jimdo.com/
  • www.hallart.ru/culturallifeofbashkortostan/nesterov-art-history

Отрывок, характеризующий Изобразительное искусство Башкортостана

Простая, скромная и потому истинно величественная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история.
Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии.


5 ноября был первый день так называемого Красненского сражения. Перед вечером, когда уже после многих споров и ошибок генералов, зашедших не туда, куда надо; после рассылок адъютантов с противуприказаниями, когда уже стало ясно, что неприятель везде бежит и сражения не может быть и не будет, Кутузов выехал из Красного и поехал в Доброе, куда была переведена в нынешний день главная квартира.
День был ясный, морозный. Кутузов с огромной свитой недовольных им, шушукающихся за ним генералов, верхом на своей жирной белой лошадке ехал к Доброму. По всей дороге толпились, отогреваясь у костров, партии взятых нынешний день французских пленных (их взято было в этот день семь тысяч). Недалеко от Доброго огромная толпа оборванных, обвязанных и укутанных чем попало пленных гудела говором, стоя на дороге подле длинного ряда отпряженных французских орудий. При приближении главнокомандующего говор замолк, и все глаза уставились на Кутузова, который в своей белой с красным околышем шапке и ватной шинели, горбом сидевшей на его сутуловатых плечах, медленно подвигался по дороге. Один из генералов докладывал Кутузову, где взяты орудия и пленные.
Кутузов, казалось, чем то озабочен и не слышал слов генерала. Он недовольно щурился и внимательно и пристально вглядывался в те фигуры пленных, которые представляли особенно жалкий вид. Большая часть лиц французских солдат были изуродованы отмороженными носами и щеками, и почти у всех были красные, распухшие и гноившиеся глаза.
Одна кучка французов стояла близко у дороги, и два солдата – лицо одного из них было покрыто болячками – разрывали руками кусок сырого мяса. Что то было страшное и животное в том беглом взгляде, который они бросили на проезжавших, и в том злобном выражении, с которым солдат с болячками, взглянув на Кутузова, тотчас же отвернулся и продолжал свое дело.
Кутузов долго внимательно поглядел на этих двух солдат; еще более сморщившись, он прищурил глаза и раздумчиво покачал головой. В другом месте он заметил русского солдата, который, смеясь и трепля по плечу француза, что то ласково говорил ему. Кутузов опять с тем же выражением покачал головой.
– Что ты говоришь? Что? – спросил он у генерала, продолжавшего докладывать и обращавшего внимание главнокомандующего на французские взятые знамена, стоявшие перед фронтом Преображенского полка.
– А, знамена! – сказал Кутузов, видимо с трудом отрываясь от предмета, занимавшего его мысли. Он рассеянно оглянулся. Тысячи глаз со всех сторон, ожидая его сло ва, смотрели на него.
Перед Преображенским полком он остановился, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Кто то из свиты махнул, чтобы державшие знамена солдаты подошли и поставили их древками знамен вокруг главнокомандующего. Кутузов помолчал несколько секунд и, видимо неохотно, подчиняясь необходимости своего положения, поднял голову и начал говорить. Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом обвел кружок офицеров, узнав некоторых из них.
– Благодарю всех! – сказал он, обращаясь к солдатам и опять к офицерам. В тишине, воцарившейся вокруг него, отчетливо слышны были его медленно выговариваемые слова. – Благодарю всех за трудную и верную службу. Победа совершенная, и Россия не забудет вас. Вам слава вовеки! – Он помолчал, оглядываясь.
– Нагни, нагни ему голову то, – сказал он солдату, державшему французского орла и нечаянно опустившему его перед знаменем преображенцев. – Пониже, пониже, так то вот. Ура! ребята, – быстрым движением подбородка обратись к солдатам, проговорил он.
– Ура ра ра! – заревели тысячи голосов. Пока кричали солдаты, Кутузов, согнувшись на седле, склонил голову, и глаз его засветился кротким, как будто насмешливым, блеском.
– Вот что, братцы, – сказал он, когда замолкли голоса…
И вдруг голос и выражение лица его изменились: перестал говорить главнокомандующий, а заговорил простой, старый человек, очевидно что то самое нужное желавший сообщить теперь своим товарищам.
В толпе офицеров и в рядах солдат произошло движение, чтобы яснее слышать то, что он скажет теперь.
– А вот что, братцы. Я знаю, трудно вам, да что же делать! Потерпите; недолго осталось. Выпроводим гостей, отдохнем тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам трудно, да все же вы дома; а они – видите, до чего они дошли, – сказал он, указывая на пленных. – Хуже нищих последних. Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно. Тоже и они люди. Так, ребята?
Он смотрел вокруг себя, и в упорных, почтительно недоумевающих, устремленных на него взглядах он читал сочувствие своим словам: лицо его становилось все светлее и светлее от старческой кроткой улыбки, звездами морщившейся в углах губ и глаз. Он помолчал и как бы в недоумении опустил голову.
– А и то сказать, кто же их к нам звал? Поделом им, м… и… в г…. – вдруг сказал он, подняв голову. И, взмахнув нагайкой, он галопом, в первый раз во всю кампанию, поехал прочь от радостно хохотавших и ревевших ура, расстроивавших ряды солдат.
Слова, сказанные Кутузовым, едва ли были поняты войсками. Никто не сумел бы передать содержания сначала торжественной и под конец простодушно стариковской речи фельдмаршала; но сердечный смысл этой речи не только был понят, но то самое, то самое чувство величественного торжества в соединении с жалостью к врагам и сознанием своей правоты, выраженное этим, именно этим стариковским, добродушным ругательством, – это самое (чувство лежало в душе каждого солдата и выразилось радостным, долго не умолкавшим криком. Когда после этого один из генералов с вопросом о том, не прикажет ли главнокомандующий приехать коляске, обратился к нему, Кутузов, отвечая, неожиданно всхлипнул, видимо находясь в сильном волнении.


8 го ноября последний день Красненских сражений; уже смерклось, когда войска пришли на место ночлега. Весь день был тихий, морозный, с падающим легким, редким снегом; к вечеру стало выясняться. Сквозь снежинки виднелось черно лиловое звездное небо, и мороз стал усиливаться.
Мушкатерский полк, вышедший из Тарутина в числе трех тысяч, теперь, в числе девятисот человек, пришел одним из первых на назначенное место ночлега, в деревне на большой дороге. Квартиргеры, встретившие полк, объявили, что все избы заняты больными и мертвыми французами, кавалеристами и штабами. Была только одна изба для полкового командира.
Полковой командир подъехал к своей избе. Полк прошел деревню и у крайних изб на дороге поставил ружья в козлы.
Как огромное, многочленное животное, полк принялся за работу устройства своего логовища и пищи. Одна часть солдат разбрелась, по колено в снегу, в березовый лес, бывший вправо от деревни, и тотчас же послышались в лесу стук топоров, тесаков, треск ломающихся сучьев и веселые голоса; другая часть возилась около центра полковых повозок и лошадей, поставленных в кучку, доставая котлы, сухари и задавая корм лошадям; третья часть рассыпалась в деревне, устраивая помещения штабным, выбирая мертвые тела французов, лежавшие по избам, и растаскивая доски, сухие дрова и солому с крыш для костров и плетни для защиты.
Человек пятнадцать солдат за избами, с края деревни, с веселым криком раскачивали высокий плетень сарая, с которого снята уже была крыша.
– Ну, ну, разом, налегни! – кричали голоса, и в темноте ночи раскачивалось с морозным треском огромное, запорошенное снегом полотно плетня. Чаще и чаще трещали нижние колья, и, наконец, плетень завалился вместе с солдатами, напиравшими на него. Послышался громкий грубо радостный крик и хохот.
– Берись по двое! рочаг подавай сюда! вот так то. Куда лезешь то?
– Ну, разом… Да стой, ребята!.. С накрика!
Все замолкли, и негромкий, бархатно приятный голос запел песню. В конце третьей строфы, враз с окончанием последнего звука, двадцать голосов дружно вскрикнули: «Уууу! Идет! Разом! Навались, детки!..» Но, несмотря на дружные усилия, плетень мало тронулся, и в установившемся молчании слышалось тяжелое пыхтенье.
– Эй вы, шестой роты! Черти, дьяволы! Подсоби… тоже мы пригодимся.
Шестой роты человек двадцать, шедшие в деревню, присоединились к тащившим; и плетень, саженей в пять длины и в сажень ширины, изогнувшись, надавя и режа плечи пыхтевших солдат, двинулся вперед по улице деревни.
– Иди, что ли… Падай, эка… Чего стал? То то… Веселые, безобразные ругательства не замолкали.
– Вы чего? – вдруг послышался начальственный голос солдата, набежавшего на несущих.
– Господа тут; в избе сам анарал, а вы, черти, дьяволы, матершинники. Я вас! – крикнул фельдфебель и с размаху ударил в спину первого подвернувшегося солдата. – Разве тихо нельзя?
Солдаты замолкли. Солдат, которого ударил фельдфебель, стал, покряхтывая, обтирать лицо, которое он в кровь разодрал, наткнувшись на плетень.
– Вишь, черт, дерется как! Аж всю морду раскровянил, – сказал он робким шепотом, когда отошел фельдфебель.
– Али не любишь? – сказал смеющийся голос; и, умеряя звуки голосов, солдаты пошли дальше. Выбравшись за деревню, они опять заговорили так же громко, пересыпая разговор теми же бесцельными ругательствами.
В избе, мимо которой проходили солдаты, собралось высшее начальство, и за чаем шел оживленный разговор о прошедшем дне и предполагаемых маневрах будущего. Предполагалось сделать фланговый марш влево, отрезать вице короля и захватить его.
Когда солдаты притащили плетень, уже с разных сторон разгорались костры кухонь. Трещали дрова, таял снег, и черные тени солдат туда и сюда сновали по всему занятому, притоптанному в снегу, пространству.
Топоры, тесаки работали со всех сторон. Все делалось без всякого приказания. Тащились дрова про запас ночи, пригораживались шалашики начальству, варились котелки, справлялись ружья и амуниция.
Притащенный плетень осьмою ротой поставлен полукругом со стороны севера, подперт сошками, и перед ним разложен костер. Пробили зарю, сделали расчет, поужинали и разместились на ночь у костров – кто чиня обувь, кто куря трубку, кто, донага раздетый, выпаривая вшей.


Казалось бы, что в тех, почти невообразимо тяжелых условиях существования, в которых находились в то время русские солдаты, – без теплых сапог, без полушубков, без крыши над головой, в снегу при 18° мороза, без полного даже количества провианта, не всегда поспевавшего за армией, – казалось, солдаты должны бы были представлять самое печальное и унылое зрелище.
Напротив, никогда, в самых лучших материальных условиях, войско не представляло более веселого, оживленного зрелища. Это происходило оттого, что каждый день выбрасывалось из войска все то, что начинало унывать или слабеть. Все, что было физически и нравственно слабого, давно уже осталось назади: оставался один цвет войска – по силе духа и тела.
К осьмой роте, пригородившей плетень, собралось больше всего народа. Два фельдфебеля присели к ним, и костер их пылал ярче других. Они требовали за право сиденья под плетнем приношения дров.
– Эй, Макеев, что ж ты …. запропал или тебя волки съели? Неси дров то, – кричал один краснорожий рыжий солдат, щурившийся и мигавший от дыма, но не отодвигавшийся от огня. – Поди хоть ты, ворона, неси дров, – обратился этот солдат к другому. Рыжий был не унтер офицер и не ефрейтор, но был здоровый солдат, и потому повелевал теми, которые были слабее его. Худенький, маленький, с вострым носиком солдат, которого назвали вороной, покорно встал и пошел было исполнять приказание, но в это время в свет костра вступила уже тонкая красивая фигура молодого солдата, несшего беремя дров.
– Давай сюда. Во важно то!
Дрова наломали, надавили, поддули ртами и полами шинелей, и пламя зашипело и затрещало. Солдаты, придвинувшись, закурили трубки. Молодой, красивый солдат, который притащил дрова, подперся руками в бока и стал быстро и ловко топотать озябшими ногами на месте.
– Ах, маменька, холодная роса, да хороша, да в мушкатера… – припевал он, как будто икая на каждом слоге песни.
– Эй, подметки отлетят! – крикнул рыжий, заметив, что у плясуна болталась подметка. – Экой яд плясать!
Плясун остановился, оторвал болтавшуюся кожу и бросил в огонь.
– И то, брат, – сказал он; и, сев, достал из ранца обрывок французского синего сукна и стал обвертывать им ногу. – С пару зашлись, – прибавил он, вытягивая ноги к огню.
– Скоро новые отпустят. Говорят, перебьем до копца, тогда всем по двойному товару.
– А вишь, сукин сын Петров, отстал таки, – сказал фельдфебель.
– Я его давно замечал, – сказал другой.
– Да что, солдатенок…
– А в третьей роте, сказывали, за вчерашний день девять человек недосчитали.
– Да, вот суди, как ноги зазнобишь, куда пойдешь?
– Э, пустое болтать! – сказал фельдфебель.
– Али и тебе хочется того же? – сказал старый солдат, с упреком обращаясь к тому, который сказал, что ноги зазнобил.
– А ты что же думаешь? – вдруг приподнявшись из за костра, пискливым и дрожащим голосом заговорил востроносенький солдат, которого называли ворона. – Кто гладок, так похудает, а худому смерть. Вот хоть бы я. Мочи моей нет, – сказал он вдруг решительно, обращаясь к фельдфебелю, – вели в госпиталь отослать, ломота одолела; а то все одно отстанешь…
– Ну буде, буде, – спокойно сказал фельдфебель. Солдатик замолчал, и разговор продолжался.
– Нынче мало ли французов этих побрали; а сапог, прямо сказать, ни на одном настоящих нет, так, одна названье, – начал один из солдат новый разговор.
– Всё казаки поразули. Чистили для полковника избу, выносили их. Жалости смотреть, ребята, – сказал плясун. – Разворочали их: так живой один, веришь ли, лопочет что то по своему.
– А чистый народ, ребята, – сказал первый. – Белый, вот как береза белый, и бравые есть, скажи, благородные.
– А ты думаешь как? У него от всех званий набраны.
– А ничего не знают по нашему, – с улыбкой недоумения сказал плясун. – Я ему говорю: «Чьей короны?», а он свое лопочет. Чудесный народ!
– Ведь то мудрено, братцы мои, – продолжал тот, который удивлялся их белизне, – сказывали мужики под Можайским, как стали убирать битых, где страженья то была, так ведь что, говорит, почитай месяц лежали мертвые ихние то. Что ж, говорит, лежит, говорит, ихний то, как бумага белый, чистый, ни синь пороха не пахнет.
– Что ж, от холода, что ль? – спросил один.
– Эка ты умный! От холода! Жарко ведь было. Кабы от стужи, так и наши бы тоже не протухли. А то, говорит, подойдешь к нашему, весь, говорит, прогнил в червях. Так, говорит, платками обвяжемся, да, отворотя морду, и тащим; мочи нет. А ихний, говорит, как бумага белый; ни синь пороха не пахнет.
Все помолчали.
– Должно, от пищи, – сказал фельдфебель, – господскую пищу жрали.
Никто не возражал.
– Сказывал мужик то этот, под Можайским, где страженья то была, их с десяти деревень согнали, двадцать дён возили, не свозили всех, мертвых то. Волков этих что, говорит…
– Та страженья была настоящая, – сказал старый солдат. – Только и было чем помянуть; а то всё после того… Так, только народу мученье.
– И то, дядюшка. Позавчера набежали мы, так куда те, до себя не допущают. Живо ружья покидали. На коленки. Пардон – говорит. Так, только пример один. Сказывали, самого Полиона то Платов два раза брал. Слова не знает. Возьмет возьмет: вот на те, в руках прикинется птицей, улетит, да и улетит. И убить тоже нет положенья.
– Эка врать здоров ты, Киселев, посмотрю я на тебя.
– Какое врать, правда истинная.
– А кабы на мой обычай, я бы его, изловимши, да в землю бы закопал. Да осиновым колом. А то что народу загубил.
– Все одно конец сделаем, не будет ходить, – зевая, сказал старый солдат.
Разговор замолк, солдаты стали укладываться.
– Вишь, звезды то, страсть, так и горят! Скажи, бабы холсты разложили, – сказал солдат, любуясь на Млечный Путь.
– Это, ребята, к урожайному году.
– Дровец то еще надо будет.
– Спину погреешь, а брюха замерзла. Вот чуда.
– О, господи!
– Что толкаешься то, – про тебя одного огонь, что ли? Вишь… развалился.
Из за устанавливающегося молчания послышался храп некоторых заснувших; остальные поворачивались и грелись, изредка переговариваясь. От дальнего, шагов за сто, костра послышался дружный, веселый хохот.
– Вишь, грохочат в пятой роте, – сказал один солдат. – И народу что – страсть!
Один солдат поднялся и пошел к пятой роте.
– То то смеху, – сказал он, возвращаясь. – Два хранцуза пристали. Один мерзлый вовсе, а другой такой куражный, бяда! Песни играет.
– О о? пойти посмотреть… – Несколько солдат направились к пятой роте.


Пятая рота стояла подле самого леса. Огромный костер ярко горел посреди снега, освещая отягченные инеем ветви деревьев.
В середине ночи солдаты пятой роты услыхали в лесу шаги по снегу и хряск сучьев.
– Ребята, ведмедь, – сказал один солдат. Все подняли головы, прислушались, и из леса, в яркий свет костра, выступили две, держащиеся друг за друга, человеческие, странно одетые фигуры.
Это были два прятавшиеся в лесу француза. Хрипло говоря что то на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом, в офицерской шляпе, и казался совсем ослабевшим. Подойдя к костру, он хотел сесть, но упал на землю. Другой, маленький, коренастый, обвязанный платком по щекам солдат, был сильнее. Он поднял своего товарища и, указывая на свой рот, говорил что то. Солдаты окружили французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки.
Ослабевший французский офицер был Рамбаль; повязанный платком был его денщик Морель.
Когда Морель выпил водки и доел котелок каши, он вдруг болезненно развеселился и начал не переставая говорить что то не понимавшим его солдатам. Рамбаль отказывался от еды и молча лежал на локте у костра, бессмысленными красными глазами глядя на русских солдат. Изредка он издавал протяжный стон и опять замолкал. Морель, показывая на плечи, внушал солдатам, что это был офицер и что его надо отогреть. Офицер русский, подошедший к костру, послал спросить у полковника, не возьмет ли он к себе отогреть французского офицера; и когда вернулись и сказали, что полковник велел привести офицера, Рамбалю передали, чтобы он шел. Он встал и хотел идти, но пошатнулся и упал бы, если бы подле стоящий солдат не поддержал его.
– Что? Не будешь? – насмешливо подмигнув, сказал один солдат, обращаясь к Рамбалю.
– Э, дурак! Что врешь нескладно! То то мужик, право, мужик, – послышались с разных сторон упреки пошутившему солдату. Рамбаля окружили, подняли двое на руки, перехватившись ими, и понесли в избу. Рамбаль обнял шеи солдат и, когда его понесли, жалобно заговорил:
– Oh, nies braves, oh, mes bons, mes bons amis! Voila des hommes! oh, mes braves, mes bons amis! [О молодцы! О мои добрые, добрые друзья! Вот люди! О мои добрые друзья!] – и, как ребенок, головой склонился на плечо одному солдату.
Между тем Морель сидел на лучшем месте, окруженный солдатами.
Морель, маленький коренастый француз, с воспаленными, слезившимися глазами, обвязанный по бабьи платком сверх фуражки, был одет в женскую шубенку. Он, видимо, захмелев, обнявши рукой солдата, сидевшего подле него, пел хриплым, перерывающимся голосом французскую песню. Солдаты держались за бока, глядя на него.
– Ну ка, ну ка, научи, как? Я живо перейму. Как?.. – говорил шутник песенник, которого обнимал Морель.
Vive Henri Quatre,
Vive ce roi vaillanti –
[Да здравствует Генрих Четвертый!
Да здравствует сей храбрый король!
и т. д. (французская песня) ]
пропел Морель, подмигивая глазом.
Сe diable a quatre…
– Виварика! Виф серувару! сидябляка… – повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев.
– Вишь, ловко! Го го го го го!.. – поднялся с разных сторон грубый, радостный хохот. Морель, сморщившись, смеялся тоже.
– Ну, валяй еще, еще!
Qui eut le triple talent,
De boire, de battre,
Et d'etre un vert galant…
[Имевший тройной талант,
пить, драться
и быть любезником…]
– A ведь тоже складно. Ну, ну, Залетаев!..
– Кю… – с усилием выговорил Залетаев. – Кью ю ю… – вытянул он, старательно оттопырив губы, – летриптала, де бу де ба и детравагала, – пропел он.
– Ай, важно! Вот так хранцуз! ой… го го го го! – Что ж, еще есть хочешь?
– Дай ему каши то; ведь не скоро наестся с голоду то.
Опять ему дали каши; и Морель, посмеиваясь, принялся за третий котелок. Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля. Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.
– Тоже люди, – сказал один из них, уворачиваясь в шинель. – И полынь на своем кореню растет.
– Оо! Господи, господи! Как звездно, страсть! К морозу… – И все затихло.
Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе. То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем то радостном, но таинственном перешептывались между собой.

Х
Войска французские равномерно таяли в математически правильной прогрессии. И тот переход через Березину, про который так много было писано, была только одна из промежуточных ступеней уничтожения французской армии, а вовсе не решительный эпизод кампании. Ежели про Березину так много писали и пишут, то со стороны французов это произошло только потому, что на Березинском прорванном мосту бедствия, претерпеваемые французской армией прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти. Со стороны же русских так много говорили и писали про Березину только потому, что вдали от театра войны, в Петербурге, был составлен план (Пфулем же) поимки в стратегическую западню Наполеона на реке Березине. Все уверились, что все будет на деле точно так, как в плане, и потому настаивали на том, что именно Березинская переправа погубила французов. В сущности же, результаты Березинской переправы были гораздо менее гибельны для французов потерей орудий и пленных, чем Красное, как то показывают цифры.
Единственное значение Березинской переправы заключается в том, что эта переправа очевидно и несомненно доказала ложность всех планов отрезыванья и справедливость единственно возможного, требуемого и Кутузовым и всеми войсками (массой) образа действий, – только следования за неприятелем. Толпа французов бежала с постоянно усиливающейся силой быстроты, со всею энергией, направленной на достижение цели. Она бежала, как раненый зверь, и нельзя ей было стать на дороге. Это доказало не столько устройство переправы, сколько движение на мостах. Когда мосты были прорваны, безоружные солдаты, московские жители, женщины с детьми, бывшие в обозе французов, – все под влиянием силы инерции не сдавалось, а бежало вперед в лодки, в мерзлую воду.
Стремление это было разумно. Положение и бегущих и преследующих было одинаково дурно. Оставаясь со своими, каждый в бедствии надеялся на помощь товарища, на определенное, занимаемое им место между своими. Отдавшись же русским, он был в том же положении бедствия, но становился на низшую ступень в разделе удовлетворения потребностей жизни. Французам не нужно было иметь верных сведений о том, что половина пленных, с которыми не знали, что делать, несмотря на все желание русских спасти их, – гибли от холода и голода; они чувствовали, что это не могло быть иначе. Самые жалостливые русские начальники и охотники до французов, французы в русской службе не могли ничего сделать для пленных. Французов губило бедствие, в котором находилось русское войско. Нельзя было отнять хлеб и платье у голодных, нужных солдат, чтобы отдать не вредным, не ненавидимым, не виноватым, но просто ненужным французам. Некоторые и делали это; но это было только исключение.